Не надо сдерживаться

Слабый свет одинокой лампы отбрасывал резкие тени на деревянные стены комнаты. Двое бывших коллег сидели друг напротив друга, между ними — массивный стол и недопитые стаканы виски со льдом. Акане кратко изложила официальную причину своего прибытия в Шамбалу. Когами что-то отвечал — по обыкновению краткие, но логичные фразы, указывающие на его непричастность к действиям террористов. Почему-то хотелось верить ему — впрочем, как и всегда. Их разговор — этот странный обмен информацией между бывшими напарниками — был прерван резким, отрывистым окриком снаружи. Шинья осёкся. Его плечи напряглись, глаза метнулись к занавеске у входа. Он поднялся со стула, движение было плавным и бесшумным, как у крупного хищника. — Будь добра, не говори Симу и остальным, что ты следователь. Если они узнают, что ты связана с правительством, ничем хорошим это не кончится, — попросил брюнет, уже двигаясь к выходу, прежде чем исчезнуть за занавеской. Тишина обрушилась на Цунемори, внезапная и оглушающая. Она медленно обвела взглядом комнату. Деревянный стол, два стула, какие-то старые ящики и комоды, узкая, походная кровать. Потрепанный холодильник, жужжащий натужно в углу. И все. Никаких личных вещей, никаких следов жизни, кроме патронов на столе и смятой на кровати простыни. С глубоким, чуть дрожащим выдохом Акане поднялась и подошла к кровати. Пальцами расстегнула крепления бронежилета и отложила его на ящик. После присела на край жесткого матраса, пружины которого жалобно скрипнули. Ее рука легла на простыню — грубый, холодный хлопок. Она провела ладонью по складкам, и в голове поднялся мучительный ворох мыслей. Есть ли способ вернуть его? Уговорить сдаться. Законным путем добиться… чего? Образ Сивиллы всплыл перед мысленным взором — не как абстрактной системы, а как безликого, всевидящего судьи. Когами Шинья, бывший инспектор, беглый преступник и убийца. Какая судьба ждала его в Японии? В лучшем случае — вечная изоляция в камере. В худшем Сивилла могла бы вынести ему смертный приговор. Шаги снаружи послышались гораздо быстрее, чем Акане ожидала. Она даже вздрогнула, оторвав руку от простыни, будто пойманная на чем-то личном. Когами вошел, пропуская внутрь клубок холодного ночного воздуха. — Всё в порядке, — бросил он односложно. Внимание мужчины переключилось на обстановку комнаты, будто он давно здесь не был. Цунемори лишь кивнула. Она наблюдала, как он, слегка нахмурившись, взял пару стульев и поставил их в ряд, создав неустойчивую, но длинную конструкцию. Между этой импровизированной лежанкой и ее кроватью теперь стоял тот самый грубый деревянный стол. При тусклом свете лампы он вдруг показался ей неожиданно массивным и широким — настоящей баррикадой из темного дерева. Когами щелкнул выключателем. Комната погрузилась в тьму, нарушаемую лишь слабой полоской света из-под двери и тусклым лунным лучом, пробивающимся в небольшое окошко. Послышался звук его движений — скрип стульев под весом, глухое шуршание одежды. Акане медленно легла на жесткий матрас, повернувшись лицом к стене. Она закрыла глаза, но сон не приходил. В мыслях сам собой проигрывался сегодняшний день: его меткие, лишенные эмоций фразы, его взгляд, оценивающий ее не как напарника, а как переменную в сложном уравнении выживания. Через что ему здесь пришлось пройти? Мысль жгла навязчиво. Этот лагерь, эти люди, постоянная опасность… Обстоятельства отшлифовало бывшего подчинённого, как песок камень, стерев все лишнее, оставив только твердое, опасное ядро. Цунемори отчаянно хотелось заговорить. Спросить. Обсудить. Ни с кем другим она не могла вести такие разговоры, как с ним — острые, идущие в самую суть, без прикрас. Она прислушивалась. Звуки из-за «баррикады» доносились четкие: Шинья не спал. Слышно было, как он повернул голову на скрипучей опоре. Его дыхание было слишком тихим и ровным для спящего. И тогда девушку охватило легкое, но отчетливое чувство вины. Она заняла его кровать. Отняла у него этот крохотный островок относительного покоя в море хаоса. В его мире, где каждая тихая ночь — редкий ресурс, а сон — необходимость для выживания, она стала обузой, помехой. Запах был первым, что прорвалось сквозь барьер сознания. Не просто постельного белья, а смесь — его собственный, смутно знакомый, но теперь перебитый резкой, едкой нотой дешевого табака и… пыли, пота, металла. Запах опасности и выживания. Он въелся в грубую ткань простыни. Акане, неосознанно втянув воздух, почувствовала, как ее сердце сжалось, а затем забилось чаще, отдаваясь гулким стуком в висках. Это было слишком. Слишком личное, слишком откровенное в этой темноте. Ей нужно было пространство, воздух. Мысли, крутившиеся в голове, нужно было упорядочить, привести в хоть какое-то подобие спокойствия. Приняв решение, она бесшумно приподнялась и, затаив дыхание, мягко прошла мимо темной массы стульев, где угадывался его силуэт. Как Акане и предполагала, тихое шуршание брезентовой занавески за спиной и звук шагов последовали почти мгновенно. Он вышел за ней. На открытой площадке под тусклыми звездами, вдали от давящих стен, слова нашлись сами. Разговор лился доверительной, честной рекой. Но диалог, этот странный мост через пропасть между прошлым и настоящим, был грубо оборван. Четкие, тяжелые шаги на лестнице, ведущей в коридор, заставили Когами мгновенно насторожиться. Его взгляд, только что бывший где-то далеко, резко сфокусировался, пронзив темноту. — Лучше лишний раз не попадаться кому-либо на глаза — сказал он тихо, но с такой не допускающей возражений интонацией, какой пользовался в полевых операциях. Они вернулись в комнату, темнота уже не казалась такой абсолютной. Глаза, привыкшие к ней, выхватывали из мрака знакомые очертания: стол, угол кровати, белеющий холодильник. Лунный свет узкой и холодной полосой пробивался сквозь пыльное стекло и падал на Когами. Он освещал резкую линию его скулы, тень от ресниц, прячущую взгляд. Двое замерли, не спеша отходить к своим условным местам. Молчание повисло в темноте, но оно было иным — не напряженным, а обволакивающим, почти живым. Снаружи только что было так много сказано и еще больше — недоговорено. Акане чувствовала, как слова, еще секунду назад вертевшиеся на языке, тают, растворяются под этим лунным светом и его вниманием. Ей не хотелось ничего нарушать, не хотелось разбивать эту хрупкую, внезапно возникшую тишину, в которой они существовали на одной волне, без нужды в объяснениях. Брюнет с едва слышным, тяжелым выдохом, который был скорее признанием поражения перед бессонницей, чем усталостью, сделал шаг к своим стульям. Он знал, что сон сегодня — мираж. Почему она здесь? Этот вопрос вертелся в его голове с момента их встречи в этом далеком от Японии мире. Нет, не так. Важнее было другое. Что она прямо сейчас здесь. В этой комнате, в его мире. Человек из другой вселенной, из системы, которую Шинья отверг, но при этом — единственный, кто понимал суть происходящего в его душе лучше, чем кто-либо другой. Их разделяла пропасть в методах, в выборе, в самой судьбе, но в этом понимании была странная, необъяснимая связь. Будь на ее месте просто привлекательная женщина… он бы действовал иначе. Проще. Предсказуемо. Если бы возникло желание, Когами бы пошел напролом, без этих рефлексий. С ней — не мог. Даже сейчас, когда лунный свет дразняще ложился на обнаженные ключицы, выхватывая из полумрака хрупкую линию шеи, даже когда белая ткань водолазки, мягко облегая, подчеркивала изгиб талии… Даже осознавая всю эту физическую привлекательность, которая, безусловно, на него действовала, он знал — самое сильное влечение исходит не отсюда. Когами манило ее мышление. Ее стойкость. Ее непоколебимое, но гибкое «я». Поэтому, поймав себя на том, что взгляд задерживается на ней дольше, чем следовало бы, брюнет внутренне сжался. Он должен был держать себя в руках — и особенно сейчас. Так он не сломает то хрупкое доверие, что еще оставалось между мирами, которые они представляли. Тишина в комнате была натянутой, как струна. И её разрезал женский голос — тихий, но чёткий в темноте. — Ложись на кровать. Когами замер около стульев, его спина напряглась. Слова, прозвучавшие так просто, ударили по нему с неожиданной силой, вызвав в сознании мгновенный, обжигающий вихрь образов. Он сжал челюсть, раздражённый самим собой и этой мгновенной, животной реакцией. — Не стоит так теснится из-за меня, — поспешно добавила Акане через пару секунд, её голос прозвучал сбивчиво. Мужчина медленно повернулся к ней и измерил изучающим взглядом, который видел не только инспектора, но и женщину, стоящую в двух шагах в полумраке его убежища. — Ничем хорошим это не кончится. — Голос, когда он заговорил, был низким, почти грубым от откровенности, которую диктовала темнота. — Ты так уверена, что я сдержусь? Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. В нём было и предостережение, и вызов, и горькое изумление перед её наивной верой в его самообладание. В ту самую веру, которая, как Когами с горечью осознавал, была одним из немногих якорей, удерживающих его от падения в абсолютную пустоту. Цунемори замерла. Её глаза широко открылись, отражая лунный свет. Он понял всё неверно. Она собиралась всё прояснить, объяснить, отступить. Но вместо этого, из самых глубин, откуда рождаются решения, переворачивающие жизнь, вырвалось что-то иное. — Не надо сдерживаться, — голос девушки прозвучал тише, но твёрже, чем прежде. Она сама, кажется, на миг остолбенела от собственных слов. Они выскочили, опередив всякую мысль, расчёт и осторожность. Но, поймав его взгляд, Акане не отвела глаз. В этой тишине, под холодным светом шамбальской луны, она вдруг с ясностью поняла: она не отступит. Когами снова вздохнул. Но этот вздох был иным — долгим, тяжелым, словно он сбрасывал с себя последние оковы рассудка и принятого когда-то решения. Он преодолел разделяющее их пространство в два шага, нарочито медленных, давая ей последний, отчаянный шанс отступить, выдать нервный смешок, объяснить всё это недоразумение. Но Цунемори просто стояла, не отступая ни на шаг. Она не давала тех прояснений, в которых брюнет сейчас так нуждался — просто чтобы не совершать непоправимого. Расстояние между ними сократилось до полушага. Акане чувствовал его дыхание в темноте, слышала, как гулко бьётся его сердце — как и её собственное. В этой тишине ощущалось то самое понимание, которое всегда витало между ними, словно незримая нить, связывающая два противоположных полюса. Глубокая, почти мистическая связь, которая притягивала сильнее, чем любая химия. Цунемори не отступила ни на сантиметр. Её руки оставались опущенными вдоль тела, пальцы слегка дрожали. Когами стоял так близко, что казалось, между ними не осталось даже воздуха. И в этот момент было совершенно неважно, кто из них сделал решающее движение. Возможно, это случилось синхронно — их губы встретились в неуверенном, почти робком соприкосвовании, которое мгновенно испепелило всю натянутую осторожность. Девушка закрыла глаза. В темноте происходящее казалось сюрреалистичным, словно ещё одним из её навязчивых снов. Но ощущения были слишком реальными: тепло его кожи, непривычная шершавость его губ, запах — табака, пыли и его собственный, заполняющий всё её сознание. Спустя несколько секунд нерешительности его ладонь коснулась её талии — сначала легчайшее прикосновение, а затем крепко легла на неё, сжимая в пальцах мягкую белую ткань водолазки. Этот жест, властный и в то же время вопрошающий, стал сигналом. Их поцелуй из робкого касания превратился в нечто большее — глубокое, жаждущее, в котором растворились все невысказанные слова, все месяцы разлуки и все те опасные, запретные чувства, что они так тщательно пытались подавить. Акане чувствовала нарастающий напор — в поцелуе, в том, как шершавая ладонь врезалась в ее талию, притягивая ближе. И она не сопротивлялась. Наоборот, поддавалась, растворяясь в этом чувстве, которое было одновременно и полетом, и падением. Ее собственная рука поднялась, коснулась плеча мужчины, скользнула ниже по гладкой черной ткани, нащупывая и очерчивая знакомый, но изменившийся рельеф мышц под ней. В этот миг она все решила. Решила довериться этому глубинному влечению, этому немому диалогу душ, который они вели с самого начала. Когда ее пальцы, скользнув под край темной ткани, коснулись горячей кожи пресса, ощутили жесткие мышцы, втянутые от напряжения, Когами резко разорвал поцелуй, будто получив ожог. Он отстранился, его дыхание было хриплым, прерывистым. — Ты… будешь жалеть об этом, — вырвалось у него. Голос прозвучал сдавленным, вытаскивающим из себя последние крохи того самообладания, которого уже не существовало. Это был его последний рубеж обороны. Последнее предупреждение, брошенное в пропасть между их мирами. Но Цунемори вдруг отчаянно захотелось видеть. Видеть Когами не как силуэт в лунном свете, а четко и ясно, со всеми эмоциями, которые он так яростно прятал. Не раздумывая, она протянула свободную руку к стене, нащупала выключатель и щелкнула им. Тусклая желтая лампочка замигала и зажглась, заливая комнату мягким, боковым светом. Он был слабым, но достаточным. Акане впервые видела брюнета таким — настоящим, без прикрытий. На его лице застыла не маска, а подлинная, сырая эмоция: растерянность, почти боль, отчаянная внутренняя борьба человека, пытающегося защитить ее даже от самого себя. Но важнее было другое: Шинья тоже видел её. Видел взгляд, в котором не было ни тени сомнения, а только чистая, тихая решимость, желание и та бездна чувств, о которых они никогда не говорили, но которые всегда витали между ними. — Не буду, — тихо молвила Акане, ее голос прозвучал удивительно спокойно в наэлектризованном воздухе. Этого крохотного заверения было достаточно. Его сдерживающая дамба рухнула, и новый поцелуй обрушился на девушку не как продолжение, а как откровение. Это был другой Когами — не осторожный, не сдержанный. Это была та самая дикая, хищная сила, которую он всегда в себе подавлял, направляя ее лишь на охоту. Но теперь эта сила была обращена на нее, и в ней была не только страсть, но и какая-то отчаянная, накопленная за месяцы изгнания, жажда близости. Его язык проник в ее рот, властный и умелый, и Цунемори сдалась этому потоку, позволив ему вести ее в этом странном, новом для них обоих танце. Его руки блуждали по ее спине, талии, бедрам, и ее собственные пальцы в ответ сжали ткань на его спине, ощущая под ней знакомые, но еще более рельефные мышцы. Они двигались в идеальном, пугающем согласии, как единый организм, чувствующий каждую вибрацию другого. Внезапно Когами почувствовал духоту — не от спертого воздуха, а от осознания. От невероятной реальности происходящего. Она здесь. Она нуждается в нём. Этот запретный плод, о котором он даже думать не позволял себе всерьез, теперь отдавался в его ладонях — теплый, живой, дышащий. И он захлебнулся этой свободой, этим разрешением. Он хотел отдать ей всё — всю свою затемненную ярость, всю накопленную нежность, которую давно похоронил, всю свою искалеченную сущность. Брюнет разорвал поцелуй и одним движением скинул свою водолазку, которая бесшумно соскользнула на пол. Акане видела его тело и раньше. Но теперь на этой чуть смуглой, мускулистой коже были новые отметины — рубцовые шрамы, темные синяки. Карта его выживания. Ее взгляд мягко скользнул по ним, а затем встретился с его глазами. Не было ни осуждения, ни страха, только тихое, глубокое понимание. Они переместились на кровать, которая вдруг показалась достаточно просторной. Вся торопливость ушла, сменившись странной, почти ритуальной медлительностью. Каждое прикосновение, каждый взгляд были осознанными, значимыми. Тусклая желтая лампа теперь была их союзником, позволяя видеть малейшую тень на лице, малейшую дрожь ресниц, каждый шрам и каждую искреннюю эмоцию, которую больше не было нужды скрывать. Когами лег на спину, а Акане нависла над ним, опираясь руками на грудь и плечи. Взгляды их встретились, на мгновение задержавшись. Мужчина помог ей освободиться от водолазки, и ткань бесшумно соскользнула с ее плеч. Их губы снова встретились в жаждущем соединении. Его язык был настойчив и умел, исследуя каждый уголок ее рта, а ее ответ был столь же горячим и отданным. Белый бюстгальтер казался неприлично чистым и правильным в этом хаосе, откровенно подчеркивая округлость груди. Шинья приподнял ладонь и сжал эту мягкую тяжесть, не сильно, но властно, ощущая под пальцами упругий объем. Из груди Акане вырвался глухой вздох — первый звук, нарушивший кроме их дыхания напряженную тишину комнаты. Этот тихий, сдавленный стон, полный чистого ощущения, подействовал на Когами, как раскаленный металл. Она сама почувствовала его мгновенную, животную реакцию всем телом — твердое, не скрываемое более напряжение уперлось ей в бедро сквозь ткань его штанов. Брюнет действовал так же, как и целовал — сногсшибательно, без полумер. Его пальцы скользнули под расслабленный ремень ее штанов, миновали резинку нижнего белья и нащупали горячую, уже влажную впадину. Второй вздох Акане, уже откровенно граничащий со стоном, был ответом на это вторжение. Он не стал сдерживаться, не стал медлить. Просто вошел в нее пальцем. Пальцами. Глубоко, уверенно, так, как диктовало ему его собственное нарастающее желание и ее явный, безоговорочный отклик. Девушка изогнулась в пояснице, чуть отстранившись в более вертикальное положение, давая ему больше простора, и ее голова запрокинулась назад. В этот момент свободная рука Когами скользнула к застежке бюстгальтера на ее спине. Он расстегнул ее одним незаметным движением, и ткань сползла, освобождая грудь. Ладонь снова легла на нее, уже на обнаженную кожу, сжимая, и большой палец грубо провел по затвердевшему соску. Внутри нее его пальцы начали двигаться — сначала медленно, изучающе, затем набирая ритм, соответствуя учащенному биению ее сердца, которое он чувствовал через всю ее дрожащую плоть. Его собственное дыхание свистело в груди, сбиваясь в ответ на каждую ее судорожную волну, на каждый подавленный стон. Акане позволила ему делать все. Она отдалась потоку, изучая целые бури эмоций и ощущений, которые он в ней вызывал. Это было страшно, ослепительно и правильно. Когами чуть приподнялся с кровати, встретив ее губы в новом, еще более глубоком поцелуе, в котором слились её вкус и его дыхание. Последним препятствием оставались его штаны, материя которых туго натянулась, почти болезненно сковывая его. Но брюнет не торопился с ними. Вместо этого его пальцы вышли из нее, скользнув чуть выше, нащупали чувствительный, набухший узелок и замерли на нем, чтобы затем начать быстрые, мелко вибрирующие движения прямо в самой влажности. Акане вдруг поняла, что ее накрывает с головой. Волна поднялась из самого низа живота, стремительная, неудержимая, сметающая все мысли. Она поймала его взгляд — животный, жадный, жаждущий — и судорожно прижалась к мужчине всем телом, впиваясь пальцами в его плечи. Она не смогла, да и не пыталась сдержать низкий, сдавленный, по-настоящему искренний стон, который разорвал тишину комнаты окончательно. Ощущения переполняли их, сливаясь в один густой, горячий поток. Для Акане только что пережитый оргазм был не конечной точкой, а лишь раскрывшимися вратами. Она хотела большего. Не просто получить, а отдать. Быть для него не просто желанной, а необходимой, целиком. В этом желании была своя, новая для нее жадность. Едва отдышавшись, Цунемори чуть сдвинулась, освобождая пространство между ними. Ее пальцы, все еще дрожащие от пережитого, нашли пряжку его ремня. Ткань штанов была приспущена, и ее ладонь наконец коснулась того, что до этого лишь чувствовала через преграду — горячего, влажного от предвозбуждения, пульсирующего члена. Она сжала его, и это простое движение, не слишком умелое, но бесконечно уверенное в своем праве, заставило Когами резко вздрогнуть. Его взгляд, обычно такой пронзительный и контролируемый, на мгновение помутнел от нахлынувшего ощущения, в нем мелькнуло чистое удивление и почти детская беспомощность перед этой отданной ему властью. Бедра сами, помимо воли, коротко дернулись навстречу ее ладони. Это оказалось для него слишком. Слишком интимно, слишком разрушительно для всех барьеров. С почти рычащим выдохом Когами приподнялся, мягко, но неотвратимо поменял их местами, оказавшись сверху. Это была не только смена позиции, но и попытка отвоевать хоть тень контроля, дать себе паузу, чтобы не потерять себя окончательно. Теперь он нависал над ней, широко раздвинув ее бедра руками и разместившись между ними. Животная, первобытная страсть, бушевавшая в нем, пугала на этот раз его самого — своей силой, своей готовностью все смести. Но не ее. Акане потянулась к нему навстречу, обвивая мускулистую шею руками и притягивая вниз. Мужчина почувствовал, как его плоть скользнула по внутренней стороне ее бедра, обжегшись влажным теплом, и нашел вход. Первый толчок, сдержанный и осторожный, несмотря на всю ярость желания, встретил сопротивление, а затем — поглощение. Он вошел глубоко, распирающе, и ее новый, перехваченный стон он заглушил своим ртом, их губы снова слились в беззвучном крике. Когами замер — не только из-за ее узости, из-за ее сдавленного всхлипа в поцелуе. Он замер из-за себя. Из-за того, как его собственное тело, его дух, его все, откликалось на это соединение с обжигающей, почти болезненной интенсивностью. Каждый нерв, каждая клетка сосредоточилась в точке, где они стали одним. Член пульсировал внутри нее, живя своей собственной, неконтролируемой жизнью. Собрав волю в кулак, обуздав дикий вихрь мыслей и инстинктов лишь на грани возможного, он начал двигаться. Медленно сначала, почти невыносимо, вымеряя каждый миллиметр, каждый вздох, каждое биение ее сердца, которое он чувствовал сквозь прижатые груди. Это было не просто соитие. Это было признание. Каждое движение ощущалось, будто он шагал по минному полю собственных чувств. Каждый толчок, каждый уход и возвращение были наполнены такой концентрацией, что воздух вокруг казался густым от напряжения. Но Акане не хотела сдержанности. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, быстрее. Ее тело требовало, тихие, прерывистые вздохи прямо у его уха молили об одном — не сдерживаться. И Когами сломался. Его ритм стал грубее, глубже, почти яростным. Но в этой ярости не было насилия — было отчаяние. Отчаяние человека, который нашел в пустыне родник и не может напиться, отчаяние, смешанное с немыслимым облегчением. Он зарылся лицом в изгиб ее шеи, его дыхание обжигало кожу. Каждое движение теперь было исповедью, которую нельзя было вымолвить словами. Акане принимала все. Ее пальцы впились в его спину, скользили по мокрой от пота коже, нащупывали шрамы, как будто читая по ним историю его боли. Она открывала ему себя полностью, каждым содроганием, каждым стоном, который теперь лился свободно, негромко, но безудержно. Она снова приближалась к краю, и на этот раз волна нарастала медленнее, глубже, захватывая все ее существо изнутри. Мужчина почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него, и это стало последней каплей. С хриплым, сорванным стоном, в котором смешались непереводимая агония и блаженство, он достиг пика. Его тело едва успело отстраниться в последний миг, чтобы излиться на живот. Когами опустил голову девушке на грудь, прижавшись щекой к ее коже, слушая бешеный галоп ее сердца, совпадающий с гулом в его собственных ушах. Его дыхание было тяжелым, как у загнанного зверя, но тело постепенно обмякало, отдавая последнее напряжение. Они лежали так, не двигаясь, все еще соединенные, все еще обвитые друг вокруг друга в липком, душном, пахнущем ими обоими полумраке. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была иной — насыщенной, умиротворяющей, завершенной. Луна за окном выхватывала из темноты складку сброшенного на пол одеяла, блеск пота на его спине, ее руку, лежащую в его спутанных волосах. Мир за стенами этой комнаты, со всей его жестокостью, политикой и опасностями, на мгновение перестал существовать. Существовали только они. И тишина после бури. * * * Сон был тяжелым и бездонным, как вода после долгого перехода по пустыне. Они спали в переплетении конечностей, как будто боялись, что рассвет разлучит их даже во сне. Иногда, в полусознательном забытьи, одна рука тянулась к другой, губы искали знакомое тепло плеча или шеи, чтобы, убедившись в реальности, снова погрузиться в немое, общее небытие. Акане проснулась от тонкого луча солнца, пробившегося сквозь окно и упавшего прямо на лицо. Место рядом с ней на кровати было пусто, но еще хранило тепло. В воздухе висел знакомый едкий запах — теж сигарет, что девушка привезла с собой. Она приподнялась на локте и увидела его. Когами стоял у открытого окна полубоком к ней, в одних штанах. Спина, испещренная шрамами и тенями от утреннего света, была напряжена, плечи прямые. Он смотрел в щель наружу, на просыпающийся лагерь, но, казалось, видел что-то гораздо дальше. Услышав шорох простыни, он обернулся. Лицо в холодном утреннем свете было непроницаемым, но в глазах, остановившихся на ней, мелькнула тень чего-то мягкого, мгновенно спрятанного. — Разбудил? — спросил Шинья хрипловато от сигареты. Цунемори помотала головой, сонно нащупывая свою одежду на полу. Она потянулась за бюстгальтером, но в этот момент брезентовая перегородка в углу резко колыхнулась, и внутрь, не постучав, вошел Сим. — Когами, пора выдв… Он замер на полуслове, острый взгляд скользнул с фигуры товарища на кровать, на бледные плечи и спутанные волосы Акане. В комнате повисла ледяная тишина. Лицо Когами резко изменилось. Все черты застыли в хмурой, хищной маске. Зажатая в пальцах сигарета невольно смялась, рассыпая пепел. Почти не думая, он сделал шаг вправо, оказавшись между Симом и кроватью, перекрывая обзор своим телом. В его позе не было угрозы, только холодное, безоговорочное предупреждение. Акане, охваченная внезапным смущением, инстинктивно подтянула простыню к подбородку. Когда Сим, кивнув без слов и с каменным лицом, развернулся и вышел, она оделась с такой скоростью и точностью, будто это была часть боевой тревоги. Водолазка, штаны, бронежилет — все легло на свои места, возвращая ей привычную, но теперь такую хрупкую оболочку инспектора. Время ужималось, как пружина. Пора было выдвигаться. Он должен был отвезти ее к границам надводной Шамбалы, как и договаривались. Во время их недолгого пути Цунемори снова заговорила, тихо, настойчиво, как всегда. Уговаривала. Рассматривала варианты, цеплялась за свою веру в закон, в то, что даже здесь, в этом хаосе всё еще существует правосудие. Когами слушал, переключая передачи механической коробки, и лишь усмехался. Усмешка была кривой, с горькой понимающей усталостью в уголках губ. Он хотел последовать за ней. Эта мысль, страшная и запретная, жила в нем с момента ее появления здесь. Но не для того, чтобы дышать воздухом изолятора, из которого не сможет ни помочь, ни защитить. — Для меня Япония закрыта, инспектор. По крайней мере, пока в ней правит Сивилла, — сказал брюнет наконец, и в его голосе не было вызова, только констатация. Это «закрыта» прозвучало тяжелее любого отказа. Разлука, всегда витавшая между ними как призрак, теперь обретала плоть и становилась еще страшнее своей окончательностью. Но Акане не опускала глаз. Ее упрямство, та самая вера в систему, которую он презирал и от которой бежал, теперь казалась единственным якорем. Она верила, что правила могут измениться — даже для него. Вера ее горела тихим, но неукротимым огнем. «Когда-нибудь», — думала Цунемори, глядя на его хмурый, уставший от бесконечных сражений профиль. И где-то в далеком будущем, в мире, где линии их судеб снова причудливо переплетутся, бывший исполнитель вспомнит это утро. Вспомнит вкус ее упрямства и луч солнца в волосах Акане. И, возможно, поймет, что ее вера, в конце концов, оказалась сильнее всех стен.