западня

Скоро станет слишком жарко. Солнце, как огромный огненный мяч, тяжело катилось по восточной стороне небосклона. Свет его, мелко прореженный тенью хвощей, покрывал каналы маслянистыми пленками, подымал над улицей плотный, напоенный зловонием пар. Обнажалось истинное лицо лагуны. В мертвой непрозрачной ее глубине плавали трупы животных, гнилые растения, полчища паразитов и горы мусора. Уже в полдень этот первичный бульон из зараз и мутаций вскипит. Но солнце, заполнявшее весь горизонт, нестерпимо палившее, уж будило в голове тошнотворную боль, хотя было только самое раннее утро. Патрульный катер проходил мимо линии затонувших зданий, под навесом из гигантских листьев папоротника. Его ветви прорывались в окна, ниспадали с полуразрушенных крыш. Всюду, в нишах, на чердаках, на поросших пышным мхом подоконниках, выползали новые хозяева города, провожали катер поворотами твердых, в роговых наростах, голов. Магазины, музеи, апартаменты, конторы, – все было занято игуанами, змеями, ящерами с длинным спинным плавником. Они прыгали на тучи мух и москитов, облепивших проволочную сетку на катере, грузно бились о борт, с плеском падали в стоячую воду, вновь карабкались по стенам и занимали те же посты. Теперь они были доминирующей формой жизни. Выйдя на открытое пространство южной лагуны, катер остановился, и в лицо ударил поток горячего воздуха. Волны отливали металлическим блеском, круг огромных растений на берегу обрамлял тело воды, как орнамент на зеркале. Сержант, рослый, стройный, с рублеными движениями, напряженно вглядывался в желто-оранжевый горизонт, рассеченный сверкающей кромкой воды. Трое человек офицеров равнодушно сидели в ряд и не поднимали голов. Постоянная жара и ежедневные дозы антибиотиков лишили их всякой энергии. Все казалось тихо и неподвижно. Слышалось лишь приглушенное бормотание двигателя. Но тишина, ощетинясь, вздрогнула чувствительной шкурой. Вдалеке, за сто ярдов, зарябила, раздалась ртутная толща воды. Перепончатый костистый плавник, ростом с парус небольшой яхты, покачнулся между сверкающих волн и исчез в глубине так же стремительно. Стало как-то по-настоящему неуютно. Бессознательное, с каждой хромосомой спаянное отвращение отзывало в людях памятью доисторических предков, населявших Землю во времена господства рептилий. Этот походивший на пеликозавра ящер был давно замечен патрулировавшими местность отрядами. Но неуклонный рост температур гнал ученых и военных со станций, а подводных тварей, наоборот, ближе к берегу. Чем все это должно было кончиться, как им следовало теперь поступать, – трудно было определить положительно. Вялый апатичный экипаж оживился. Предлагали отпугнуть ящеров ультразвуковыми сигнальными ракетами, оттеснить тактическим атомным оружием или же отстреливать с воздуха, повинуясь приказу не допускать их распространения дальше, чем на двадцать узлов. - А вы как полагаете, капитан? Человек в легкой форменной куртке, в белой фуражке, глянул на товарищей спокойно и весело. Все в нем, прикомандированном к отряду недавно, было словно не из этой гниющей, отравленной, не слезавшей с обезболивающих препаратов реальности. Ясные голубые глаза, удивительно белые зубы, вся его живая, открытая, уверенная повадка и до странности непредвзятый взгляд на все вещи. Он, не ища никаких компромиссных путей, сразу указал на ту данность, ощущение которой зрело в каждом из них, и тем самым сделал ее очевидной: - Здесь оружие не поможет, сержант. Нет никакого смысла. Температура продолжает расти. Скоро в городе не останется никого, кроме психопатов и мародеров. Нужно перебираться на север. Тени пали на расшевелившиеся было лица. Правда, мысль об отступлении носилась в воздухе вместе с полчищами комаров-переростков. Оно стало вопросом одного только времени с обрушением последней дамбы на подступах к городу, и союзные отряды уже были отозваны. - Не очень-то радуйтесь, капитан, – один молодой офицер глянул на новичка довольно враждебно, – Места на севере хватит не всем. Замкнутые, подозрительные, угнетенные бесконечными бедами люди дурно переваривали всякую перемену, будь то новый сослуживец или необходимость убраться с привычного места. Не секрет были и странные сны, посещавшие сотрудников испытательной станции все последнее время. Они, повторяясь из ночи в ночь, властно призывали сновидцев остаться, а не то даже идти дальше на юг, точно сами полные колдовского очарования джунгли заклинали их в себе затеряться. Капитан, зная это, и не думал принимать ничего на свой счет. Припекавшие затылок лучи навевали воспоминания самые чудные. Залитая багряным светом каморка, раскаленный радиационный ад. Пальцы немеют, сжавши ручку у сопла, пот бежит по груди, по бровям, и зернистый, как наждачная бумага, воздух обжигает в его теле каждую клетку. Слова, жесткие, беспощадные, наполняют весь слух, и он счастлив, – счастлив так, как не был счастлив давно, никогда. Джек снял фуражку, словно приветствуя солнце, показавшееся над кромкой деревьев растянутым эллипсом. Улыбнулся самой обаятельной своею улыбкой. - О, вы знаете, – он качнул головой, – там, откуда я, жара – самое обычное дело. И вообще, люблю погорячей. Вязкие смешки, посвежевшие взгляды, меньше напряжения в спинах и лицах. Все-таки полковая жизнь всюду была одною и той же. Казалось, он еще только недавно сражался на полях Второй мировой, а теперь эвакуировал беженцев из затонувших домов в самом сердце рокового двадцать третьего века. Джек не слишком хорошо знал этот период земной истории: в Академии его изучали обзорно, а на миссии туда не отправляли совсем. Половина планеты была затоплена, половина осушена, джунгли поглощали крупные города, и выжившая треть населения постепенно перебиралась к полюсу. Но пятьдесят лет глобальных геофизических потрясений не пройдут для человечества даром: атмосфера, накалившись из-за вспышек на солнце, сделается для людей решительно непригодной. Воля к жизни, воля к спасению подготовит первый крупный колонизационный скачок, заронивший семена человеческой цивилизации в соседних галактиках. Не будь этой разрухи, и вони, и пагубы, может, и родной земной колонии Джека не случилось бы существовать никогда. Испытательная база расположилась на взморье, подле здания отеля, когда-то престижного. Нижние шесть этажей скрывала вода, гроздья лиан струились по стенам. Но воздушный занавес, охранявший отель от жары с насекомыми, работал исправно, и ничто не портило его старинной красы, принимавшей постояльцев в прощальный раз. Позолоченные зеркала и перила, бронзовые статуи в коридорных нишах, мебель точно из парадных залов Версаля – все встречало Джека как прежде, только пыль и плесень выдавали их возраст. Джек поднялся по мраморной лестнице и прошел по коридору, погруженный во тьму (вся энергия уходила на работу кондиционеров), постучал в дверь знакомого номера и дождался бодрого оклика изнутри. - А, входите, капитан! – полковник отсалютовал ему бокалом шампанского, – Мы как раз обсуждали случаи кошмаров у членов отряда. А вы как спали? Джек, встав у двери и заложив руки за спину, вежливо кивнул головой. Люди здесь умели правильно начинать свое утро, это ему, без сомнения, нравилось. Посреди прохладного сумрака комнаты, рассеченной одним бледным лучом от окна, между сдвинутых у журнального столика кресел, красовалась откупоренная бутылка, одна, конечно, из многих, что остались от спешивших удрать из отеля жильцов. - Превосходно, полковник, – отвечал Джек с легкой улыбкой, – Лучше некуда. Очень крепко, – прибавил он значительно. Тут из-за высокой спинки кресла показался недовольно наморщенный нос, а потом и весь птичий профиль специалиста по теме. Гневный взгляд, казалось, был готов прожечь Джека, и никак не хуже полдневного солнца. Капитан едва только не рассмеялся от радости. Он насилу возвратил себе строгое выражение, отчитался о проделанной вылазке. Полковник только махнул рукой, поднимаясь. - Отступление? Да-да, разумеется, – он поставил бокал, – Иногда бывает полезно послушать приемник. Например, сегодня передавали, что в течение трех дней мы должны отсюда убраться. Температура на экваторе достигла ста восьмидесяти градусов, пояса дождей дошли до двадцатой параллели. Словом, невесело. Да вы угощайтесь, капитан! – Полковник указал на шампанское, – В Кемп Берд особо не разгуляемся. Джек молча отдал честь, пропуская обоих. Доктор стиснул его руку в дверях. - Сегодня в десять, – шепнул он, – Не забудь принести... - Есть, сэр, господин ученый, сэр, – отозвался Джек в полный голос, страшно довольный. Доктор только сокрушенно покачал головой и скрылся во тьме. День за днем, день за днем, – проходили, в основном, одинаково. Подъем затемно и бритье при свечах, скудный завтрак из запасов сушеного мяса. Утренний обход лагун, подрыв иловых заводей, отстрел близко подплывавших к станции тварей, наконец и многочасовая зачистка в городе. Остатки военных отрядов, умирающие отшельники, переоценившие свои силы грабители. Всех этих людей полагалось спасти, оказать им, если нужно, первую медицинскую помощь, переправить их на вертолете к гигантскому танкеру, увозившему беженцев в Кемп Берд. Не хуже и не лучше всякой работы, за которую брался Капитан Харкнесс. Это был, может, подарок от Тардис, – дать ему послужить в последний раз городу, где провел он столько дней счастливых и скорбных, где впервые повстречал Доктора. Доктор сам прямо жил лихорадочно: пропадал в лаборатории сутками, увлеченно изучал новые виды рыб, рептилий и бабочек, голограммы с картами местности, занимался температурами, почвами, папоротниками. Вот уж точно, доктор всех на свете наук. Джек не очень интересовался тем, за кого их выдала психобумага, потому что Доктора это не беспокоило тоже. Он легко вошел в самому ему неизвестную роль, как блистательный гений импровизации, стоило им набрести на патрульный отряд после многочасовой прогулки по заросшему Лондону. Две пары крепких рук, полных энтузиазма и познаний самых исчерпывающих, были приняты в истощенную команду немедленно. Это и позволило Джеку с Доктором закрепиться на побережье со всем возможным комфортом и безопасностью. Всю удачу положения оценили не сразу, уж не раньше четырех проведенных на станции дней. По прибытии на место зарядил сильный дождь, и не прекращался, не прекращался. Уровень воды возрастал, увеличивалось и количество ила, а когда каналы вышли из берегов, то Таймлорд схватил себя за волосы. Неизвестно, как уговорил он пилота прокатить его над давно опустошенною улицей. Да и без того было понятно, собственно, что на месте аккуратно припаркованной Тардис было теперь одно только населенное аллигаторами болото. Джек едва посмотрел на него, – он спускался с вертолетной площадки, строгий и мрачный, – тотчас, прежде всякого здравого размышления, вздумал: вот как если бы застрять с ним здесь навсегда. Радость, сумасшедшая, глупая, ничего на свете не желавшая знать. Да и как тут ему было, в самом деле, расстраиваться? Даже сотни тысяч проведенных в собственной могиле лет показались бы Капитану безделицей, навещай его Доктор хоть иногда, хоть в предсмертном бреду. Он, конечно же, нашел выход. Не мог не найти. Покопался хорошенько в лабораторных архивах, сопоставил картограммы за последние десять лет. Надо было только дождаться окончания сезона дождей, и в пик засухи город обмелеет достаточно, чтобы приоткрылась дорога на юг. Непростая, опасная, а когда у них бывало как-то иначе? Спокойно, уверенно, сообща, – так они готовились к тому, чтобы сбежать, переждать крутой подъем температурного цикла и добраться до дома. Словом, если и была какая-нибудь особенная причина, по которой Тардис вздумалось занести их сюда, Джек ее не знал и не пытался дознаться. Он впервые с самых молодых лет своей службы ничего не ожидал, даже втайне от самого себя, ни за чем не порывался в беспредельную даль. Холостой бег хищной, потерявшей всякое направление жизни сбавил бешеный темп, когда растворилась перед Джеком дверь Тардис. Весь мир замер в блаженнейшей тишине, когда Доктор поцеловал его в первый раз. Все, что было раньше, все, что будет потом, не имело ровным счетом никакого значения. А жара наступала, наваливалась, пригибала к земле. Лица людей, листья растений, самый знойно расплывавшийся горизонт – все подергивалось кислым, затхлым, залежалым лоском, точно целый мир обработали сепией. Джек, причалив к расположенному на возвышении особняку, выставил на берег две канистры из плотного непрозрачного пластика и шагнул на крыльцо. Миновал прохладную полутьму зала, гостиной, столовой, с блеском хрусталя и серебра за стеклом, и поднялся на последний этаж. Дверь на террасу стояла раскрытая, через комнату тянулся золотистый квадрат. Блеск воды в бассейне, чистой, лазурной, развлекал утомленное зеленью зрение. Доктор растянулся на полосатом шезлонге, словно гигантская белая саламандра. Его гладкое, длинноногое, абсолютно голое тело так и сверкало на солнце. Выделялась только штриховка темных волос, – на руках, на ногах, в паху и на торсе. Черно-синие защитные очки скрывали его лицо вполовину, но Джек сразу понял, что он не спал, и, ступая на обожженный светом гранит, про себя усмехнулся. Игуаны в нишах тоже замирали в полдневном зное, не срывались больше со своих мест. Просто ждали, неподвижно, точно древние сфинксы, и сбивали пролетавшую мимо добычу одним мощным и метким толчком языка. Люди инстинктивно отвращались рептилий. Но на той группе планет, где предки Джека жили веками и модифицировали геном человека, искореняя в нем страхи и слабости, ящеры не водились вовсе. Они, как всякие пришельцы, были интересны Капитану настолько, насколько они были опасны, или угнетены, или привлекательны. Джек, приблизясь, перегнулся через спинку шезлонга, медленно наклонился над Доктором. Солнце так и ходило по нем, переливалось с плеч на живот и на бедра, оставляя тени между скрещенных ног. И зной, и запах этой лакомой, в бисерных подтеках пота, плоти, окончательно вскружил Джеку голову. Не успел он дотянуться до тонких губ – пальцы Доктора уж легли ему на виски, на затылок, быстрым, невесомым и уверенным жестом. В голове пронеслось, откатилось, ощущение приятное и неприятное одновременно, и Джек должен был ухватиться за подлокотник шезлонга, чтобы удержать равновесие. - Ого! – Перевел он дух, отпрянув, – Вот так сразу? - Хм? – Доктор в замешательстве скинул очки, заморгал не привыкшими к свету глазами, – О, прости! Повелитель Времени осмотрел его беспокойно, проверяя зрачки, обводя ладонями щеки и волосы: - Ты как, в порядке? Нормально себя чувствуешь? Джек поймал одну порхавшую по нем руку, поцеловал рассеянно в точку пульса. - Да не переживай, – заверил он, – Я же невозможная вещь, помнишь? Мне тут все равно как на летних каникулах… - Нет, я имею в виду, – Повелитель Времени напряженно зажмурился, помассировал Джеку виски, – разум у тебя такой… Жесткий. - И не он один, – отозвался Капитан почти инстинктивно. Жажда Доктора, страшно близкого, обнаженного, снова завладела в нем всеми чувствами. Его пальцы, отпустив подлокотник, поползли сверху вниз по телу Таймлорда, наглухо погруженного в какие-то мысли. Шея, грудь, снизу живота струйка мягких волос… Капитан, опустив веки, следил путь руки, не дыша. Тут вдруг Доктор, опомнясь, живо от касания увернулся и воскликнул с нарочитою бодростью: - Сперва канистры, потом все остальное! Ты же знаешь, им нужен холод. Таймлорд шустро сунул ноги в полосатые брюки и пошел в дом прямо так, без рубашки, босой; Джек, едва упомнив эти самые канистры захватить, вслед за ним. Доктор обходил пролеты рысцой, выбрасывая свои несуразные ноги вперед, как бы длинным легким бегом лани. Глядя на его худую, бледную, в россыпи едва заметных веснушек, спину, Капитан дал волю своему любопытству: - Что там, кстати, с кошмарами, Доктор? Что-нибудь новое? - О, да, еще бы! – Отозвался он так, словно только и ждал, когда Джек его спросит, – То есть, не совсем, ты знаешь, нового им нечего рассказать. Но это-то и есть самое интересное. Капитан понимающе улыбнулся. Из всех жутких, чудных, невозможных диковин Вселенной Доктора занимал всегда больше всего человек. Пока Джек с успехом втирался в доверие коменданта на складе, что заведовал запасами топлива для воздушных щитов, Доктор посещал тех несчастных людей, что лишились сна из-за странных кошмаров. Он не ставил экспериментов, как его коллеги-ученые. Не морил больных еще большей жарой, накрывая их пятью одеялами, не включал им записей с низким монотонным боем далекого барабана, не цеплял на стены инфракрасных ламп, не велел будить их среди ночи в положенные часы. Он только разговаривал с ними подолгу, голосом смягченным, неторопливым, под предлогом скоротать вместе бессонницу. Так уж выходило, что перед Повелителем Времени открывались даже самые недоверчивые. Были у него, Джек это знал, свои какие-то магические слова, привлекавшие к нему всякое одинокое, измученное существо. Доктор даже ничего не записывал, – но носился со своими открытиями, точно школьник, готовивший проект по биологии. Отношения коллег оборачивались отношениями объекта для наблюдений и наблюдателя, незаметно ни для кого, кроме Джека и Доктора. - Все сны повторяют один другой, с незначительными вариациями. Джунгли, водоём, может, океан, а может, река, – тараторил Таймлорд увлеченно, – и, конечно же, солнце. Яркое, большое, без ореола, с видимой пульсацией по краям, от легкой до интенсивной. Вроде солнечный барабан или солнечный пульс. Повелитель Времени, промахнув подвальную лестницу, вынул из кармана звуковую отвертку. Загорелся синий огонек в темноте, и замок подался. - Не может быть, чтобы совпадение, разумеется, – Доктор выхватил у Капитана канистры и, дав ему придержать намагниченную дверь, нырнул внутрь, продолжая говорить, как из бочки, – Как часто многим из них казалось, что все это они каким-то образом помнят: заросли, болота, лагуны? Просто всякий человек хранит в себе память о тех временах, когда ящеры были господствующей формой жизни на Земле… Джек, его слушая, с наслаждением подставил лицо потянувшей из подвала прохладе. Вот она – причина, по которой Доктор предпочел этот особняк всем высотным апартаментам, расположенным за сорок этажей от кишащей гадами раскаленной воды. В вырезанный в цельном камне подвал не проникала ни плесень, ни сырость, зато низкая температура держалась отменно. Развлекаясь здесь в полуденные часы, когда всякая работа в городе замирала из-за нестерпимой жары, Доктор мог спокойно предаваться одному из своих самых любимых занятий, то есть мастерить сложнейшие механизмы из подножного мусора. Генератор холода, далеко превосходивший всё, что будет создано людьми в нынешнее тысячелетие, работал от глютеновых проводов и порошкового молока. Можно было думать, что даже Доктор научился кое-чему у людей, устремившихся в последние дни жизни Вселенной к звездам. Не в техническом плане, конечно, а так, – посмотреть на вещи свежим, обновленным взглядом. Иногда для этого нужно было лишь осениться изобретательностью человека, пребывающего в полнейшем отчаянии. - Люди, люди! – Восклицал Таймлорд с упоением, точно как любимый сериал с кем-нибудь обсуждал, – Древние, миллионолетнего возраста механизмы спят себе преспокойно нетронутыми, сотни, тысячи поколений, – фантастика! Он проверил генератор, подкрутил ему ручки, водрузил канистры сверху плотно уставленного топливом стеллажа, да таким легким и гибким, растянувшим все тело движением, что у Джека от него в мозгу засвербело. - Вопрос только в том, что заставило воспоминания вырваться на поверхность, – заключил Таймлорд, отряхнувши руки от инея, и пролез мимо Джека в узкий проем. - Атмосфера лагуны вызывает слишком сильное нервное напряжение, – только и сумел тот рассеянно вымолвить. - И да и нет, – бросил Доктор из-за спины, перешагивая сразу по три ступеньки, – Радиация, температура, влажность – все это провоцирует возвращение флоры и фауны к тем их формам, которые были распространены на Земле при таких же условиях, иначе говоря, в триасовую эру. Ха! – он запрокинул голову и рассмеялся коротким, отрывистым смехом, – Любопытно, что, подробно каталогизируя возвращение в прошлое у многочисленных растений и животных, здешние ученые умы игнорировали наиболее важный организм планеты. Тут он обернулся и гордо протянул к Джеку обе руки, не имея более подходящего образца. Капитан, заразившись рассуждениями Повелителя Времени, уже был готов снимать у него с губ каждое слово. - Это значит, что… - По мере того, как мы возвращаемся в геофизическое прошлое Земли, мы возвращаемся назад и в подсознании, переходя от одной геологической эпохи к другой, с ее особой флорой и фауной, как- - Как путешественники на машине времени. - Именно! Но это не внешнее изменение, Джек, а глобальная переориентация личности. Он остановился, сделался вдруг серьезен и строг. – Если мы позволим этим призракам подсознания овладеть нами, они безжалостно потопят нас, утащат на дно, понимаешь? Нельзя позволить кошмарам увлечь себя в прошлое безо всякого контроля со стороны сознания, – заключил он с не понятным Капитану волнением, положивши руку ему на плечо. Джек задумчиво покачал головой, глядя на этого полуголого, тощего, со взъерошенными волосами, пришельца, походившего на сумасшедшего ученого из старых земных кинофильмов. - Иногда мне кажется, что я вижу сны постоянно, – произнес он с тихой улыбкой, – каждую минуту ночи и дня. - Возможно, все мы их видим, – согласился Доктор охотно, расправляя на рубашке Капитана складки. Свет струился по краям плотных штор, выявляя очертания комнаты, в прошлом, вероятно, гостевой спальни. И фиалковый ее полумрак, и все ближе подбиравшийся Доктор делали щекотку влечения совершенно невыносимой. Но Капитан был должен спросить, не мог этого так оставить. - Ты не можешь им ничем помочь? Повелитель Времени уставился на носки своих ног, почесал загривок так, что остались красные следы от ногтей. - Только не с этими технологиями, – выдохнул он наконец, – Подходящие методики контроля разума не изобретут еще, – сколько? Тридцать веков? Тридцать два? Он пощелкал пальцами, призывая Джека на помощь, но махнул рукой с напускным безразличием. – Ну, да все равно. Тут сейчас ни о чем таком и не слыхивали. И потом, несколько десятков людей, улизнувших на юг – мелочи в масштабе межзвездной истории. Движение на север, – он указал куда-то в потолок, – будет продолжаться своим чередом. Джек посмотрел на него со странным чувством, точно набежала на душу какая-то тень. Впервые, может, Капитан серьезно задумался, до чего Таймлорд изменился за их разлуку. Он не очень-то любил об этом рассказывать, а Джек и не спрашивал, где была теперь Роуз. Сам догадывался, по тому судя, что и в самых глубоко засекреченных базах Юнита не нашлось ни одной строчки о ней, ни о подозрительно похожем на Доктора человеке. Скрылись с радаров, числятся мертвыми, как сам Джек когда-то, – значит, Доктор подбросил куда-нибудь, словно пьяный, сам давно сбившийся с дороги водитель. Всё застыло, отпечаталось на лице у Таймлорда, жесткой складкой между бровей, серыми тенями вдоль скул. Чувства, для которых в человеческом языке не отыщешь никакого названия. Одно было ясно. Многое произошло во временной линии Джека, многое случилось и с Доктором, – значит все-таки они менялись друг с другом в лад, оставаясь как-то непостижимо похожими, сын пятьдесят первого века и пришелец с бесконечно далекой звезды. Джек коснулся большим пальцем напряженно сжатых губ Доктора, и Таймлорд опомнился, сделался снова собой: легким на подъем, юношески неутомимым, обаятельным до какой-то душеубийственной прелести. - Ну, так что ты там говорил о… – Повелитель Времени светло улыбнулся, наклонив голову на сторону, – всяких жестких вещах в твоем теле… – он хихикнул, флиртуя довольно неловко, пробежался пальцами по подтяжкам к ремню. Но Джек тотчас уловил его руки и прижал их прямо к оттянувшему перед форменных брюк стояку. - О, замолчи… - горячо выдохнул он и осыпал лицо Доктора торопливыми крепкими поцелуями, – Из-за этих твоих консультаций я не видел тебя… Целую неделю не видел! О, конечно, они встречались на станции каждый день. Но Капитан давно привык понимать, что это значит – видеть Доктора на самом деле, соединяясь с ним телом и разумом, и испытывал тоску и легкую зависть, тяготясь несовершенством человеческого зрения. - Да, это нехорошо, – серьезно согласился Таймлорд, вновь ощупывая Джеку лоб, словно проверял температуру ребенку, – Зато скоро у нас будет все время во Вселенной, правда же? Он утешительно улыбнулся и дал Джеку укачать себя в страстном объятии. Капитан обхватил его так, словно хотел раздавить. - Как отсюда до триасовой эры… – прошипел он и провел зубами по длинной нежной линии горла Таймлорда. Тот, откинув голову, усмехнулся мечтательно: - Именно! – и еще: – Ах, черт, ну до чего я соскучился… Полдень заступал в город, опустошая его. Тени прятались от жары между блоков домов, солнечный свет отражался от крыш, точно от пересекавших джунгли бетонных дорог. Исходивший испарениями доисторический лес взглядывал прямо в окна, но здесь, рядом с Доктором, Капитану было хорошо, как в ванне со льдом. Едва угодив под клин прохлады от кондиционера, Повелитель Времени тут же сам делался холоден, словно рептилии, сохранявшие тепло, только пока лежали на теплом. И Джек, сжавши это ледяное, скользко-изворотливое тело, и терзая во рту мятным холодком отдававший язык, оттеснял и оттеснял Доктора, пока ноги его, подкосившись, не уперлись в бортик кровати. Они сплелись, как змея со змеей. В темноте летели на пол брюки, галстук, рубашка, вздымались колени и локти, бледные, Доктора, и загорелые, Джека. Повелитель Времени, распластавшись на массивной, жаром пышущей наготе Капитана, заломил одно увязшее в штанине колено – Джек тотчас же скользнул рукой вниз, по спине, по изгибу бедра, и раскрыл его всею ладонью, принялся массировать пальцами вход, уже влажный. Не особенность чудесной анатомии Повелителей Времени, просто еще одна вещь в длинном списке вещей, занимавших Доктора в ожидании Джека. Но Таймлорд его ласки едва замечал: всё никак не мог оставить лица Капитана. Терся лбом, носом, губами и заталкивал свой язык ему в рот, всё – не закрывая глаз, стиснув Джеку голову в цепких пальцах, не отвернешься, не спрячешься. Так было всегда, и так было привычно. Где бы страсти Доктора ни случилось застигнуть их, и каким бы он ни встретил ее, – когда прытким и упругим, как нынче, а когда погруженным в знойную негу, – дело проходило всякий раз одинаково. Пока Джек исступленно стонал и подбрасывал бедра, проезжаясь членом по животу Доктора, Повелитель Времени напряженно изучал то податливое, дрожащее, влажное, то на всё на свете готовое, во что превращался разум Капитана Харкнесса. Как заряды пущенного по позвоночнику тока. Как большой, теплый, проникавший в самую черепную коробку язык. Джек, не зная, куда себя деть, лишь беспомощно хватал Таймлорда за волосы, за спину: от переполнявших душу, с роду никогда не испытанных чувств хотелось скулить. Проблемы межвидовых столкновений поджидают тебя там, где не ждешь. И когда, казалось, уж терпеть этого было нельзя, – разрывался от желания член, сладко ныло за яйцами, и в груди и в кончиках пальцев росло ощущение, так привычно посещавшее Джека перед сердечными приступами, – в этот-то момент Доктор выпускал его рот и шептал, тихо-тихо: - Ну, ну, будет, Капитан. Вот и всё, – осторожный, чуть не набожный поцелуй в самый лоб, – вот и ты. Капитан принимал порабощавшую его силу, как проваливаешься, совершенно внезапно, в сон. Все было легко, как во сне. Доктор сел на нем, и так гибко, словно просто перетекал из одной позы в другую, замер. Всегда ждал, чтобы Джек вошел в него сам, вообще многое не умел особенно ловко, и это была еще одна грань безумия Капитана Харкнесса. Тот сейчас же, сплюнув на ладонь, сжал себя у головки и проехался тупым твердым концом по промежности Доктора, выдохнул резко и с дрожью. В нем и посейчас занимался весь дух, когда Повелитель Времени открывался перед ним так, со всей откровенностью. – Вот и ты, – повторил тот, сладко дрогнув ресницами, и приветствовал жгучую боль, шевелясь и толкаясь Джеку навстречу. Капитан, откинув голову, так и заскрежетал зубами от жажды. Ни за что нельзя было привыкнуть к тому, как тянуло член от головки до корня, как просачивались друг через друга сознания. В разуме Доктора Джек ощущал себя мышью, что случайно забралась в корпус супер-компьютера, но постепенно и он там осваивался. Здесь, в заброшенном особняке, на затопленном, точно оспой выщербленном побережье, Джек уж вот который месяц привыкал чувствовать все то великолепное, сложное и немного пугающее, чем был этот падкий на соблазны пришелец. Обоюдное проникновение было славная вещь, – посчастливилось иметь пару-тройку партнеров с осминожьей комплекцией, – а все же и оно не шло ни в какое сравнение. Доктор, живо ерзая, мало-помалу вбирал Капитана в себя, и пульс, с которым эластичные мышцы сокращались на звеневшей от желания плоти, тут же делался пульсом Джека. Капитан мог дышать, только если дышал его Доктор, и не видел ничего, кроме него одного. Так он, задыхаясь, борол слепоту, пожирая зрением разведенные бледные бедра, и толчки кадыка, и резные ключицы, и изящный и длинный, с бусиной смазки на раскрытой головке, член. Но видение гасло и гасло, и подергивалось пятнами дурноты, – тогда Доктор наконец делал вдох, и блаженство наполняло все тело. Кислород опьянял. Повелитель Времени, оседлав толстый член так, чтобы тот уж не выскользнул, прильнул грудью к груди Джека, лбом к его лбу, точно тигр ласково боднул домашнюю кошку. Он, имея Капитана в своей полной власти, эдак простодушно иногда забывал о головокружительной разнице меж объемом людских и таймлордовских легких, только Джек и не думал его попрекать. Что могло быть лучше, что могло быть желаннее, чем встречать смерть на руках Доктора, – эта и другие невозможные мысли ожидали Повелителя Времени в настежь растворенном сознании Капитана. Наступал его черед млеть от смущения. Он почти завидовал его наготе, неприличной обнаженности всех его чувств. Разве только первые люди в Раю были так нестыдливы, как Джек. Капитан, глядя из-под прикрытых ресниц, закусивши губу, сжал зад Доктора, потянул, ближе, ближе, дотянулся до сладкой точки в мозгу, и Таймлорд, шипя, сам уронил себя на член до упора, скользкой нежной кожей ануса к комку жестких волос на мошонке у Джека. Отворился в голове провал зеленоватого мрака, гулкий лестничный пролет, точно как когда, засыпая, падаешь, дрожь проходит по всему телу. Джек ухмылялся, малахитовый свет пробегал у него по волосам, по плечам. Раскрывал руки, басовито смеясь, шептал Доктору всякие вздорности, наклоняясь над одним плечом, над другим, – это тьма с забытой планеты обволакивала рассудок, плотоядно и ласково… Вот как Доктор хозяйничал у него в голове, вызывая их общие воспоминания к жизни, и получал от этого колоссальное удовольствие, так что брови подлетали, глаза закатывались. Джек сам, глядючи на него, ошеломленно ругался, – черт, Доктор… – приобщаясь, волей-неволей, к странному миру теней и фантазий. Страсть Таймлорда к тому, чтобы покопаться у Джека в мозгах, многоопытного Капитана сперва поражала, а потом начала возбуждать так же сильно, как и все остальное в Докторе. Острота ощущений размягчалась привычкой, радостью привыкших соединяться тел и сознаний; вот они уже дышали в унисон без труда. Доктор извивался на нем энергически, и покачивал вздернутой задницей, гибко сокращавшими тело движениями, точно как струившаяся в бликах воды рептилия. Полосы света змеились по потолку, тусклые призраки наружного мира. Время словно исчезло. Были только: пара дюймов между их лицами, любопытство, любопытство в этих налитых темнотою глазах. Любопытство было новой похотью, новым обожанием, новой слезной мольбой, и срывало Джеку тормоза еще пуще их всех. Его руки забродили по телу Доктора, точно вылепленному из гипса телу, твердому, костистому, но подвижному, – вдруг ожившая статуя, что сошла с пьедестала, подалась в объятия своего обожателя. Ребра, ребра, впалый живот, выступы на бедрах. Доктор так любил медвежьи объятия Джека. Запах лосьона после бритья, пота, пороха и чего-то еще, тошнотворного, как тошнотворен для человека запах человеческой крови. Этот тон его, многозначительные взгляды, все, что Доктор не мог выносить. Хлорвиниловые трубки. Шкаф, полный безымянных, век никем не сортированных регистраторов, ворох проводов в уголку, вертящийся табурет. Из ворот Сайло задувает ледяной ветер: там одни только камни и голая степь. Камни – штука твердая, они неподвижны… Твердый член, пульсируя и томясь, подавался в Докторе легче и легче. Длился жаркий, обтекающий слюной и до ужаса сладостный поцелуй. Поднималось что-то в Джеке бьющейся, возрастающей теплотой никому на свете не ведомой откровенности. Память о прежнем Докторе. Память о перевернувших всю его лихую и бесцельную жизнь приключениях. Честность, верность. Скупая на слова и ласки любовь военного времени. Совсем другое был этот взъерошенный паренек, тонкий тонкостью весенних ветвей, что вышел из огня регенерации со вкусом поцелуя во рту. Повстречав его, Джек долго после, одинокими земными ночами, извивался на своей холодной постели и взбивал подушку мычащими «ты». Но проходили времена заточения, времена одиночества. Теперь Доктор не боялся больше поддаться ему – он желал этой грубой, разрушительной власти. Джек наваливался, не давал улизнуть. Джек преследовал и настигал его губы, и впивался между них языком. Так копье вскрывает череп, наполняя его изумительной легкостью. Так Джек хоронил себя в нем по самые яйца. Обездвижить, подмять, прочно втиснуть пальцы в худощавые бедра, натянуть рывком на себя, еще и еще, зная очень хорошо, что Доктор позволяет, только позволяет ему эдак брать все в свои руки. Повелитель Времени стонал гортанно, с задыхающимся распяленным ртом, словно каждый удар бедер о бедра отдавался в самых легких острыми спазмами. Джек вгонял член в его тощую задницу до приятной, но входившей под самую кожу боли. Он мог чувствовать Доктора сразу, везде: от энзимов, контролирующих углеродно-кислородный баланс, до сплетения нервов спинного мозга и кровеносных сосудов — сплошь притоков громадного моря их общей памяти. Где-то там, в глубине, одновременно с этим, совершался и совершался первый их поцелуй, как фиксированная точка во времени. Здесь, за биллион лет оттуда, Доктор, бредя и бормоча, скалил зубы, жмурил залитые потом глаза. Член ходил в нем быстрыми, жестко бившими в одну точку толчками, и разница температур, и жжение в мышцах уж давали Таймлорду себя почувствовать; это было точно протянули все тело раскаленным шестом. Он метался на сторону, больно оттянув Джеку волосы на затылке, свешивался головою с кровати, – Капитан вслед за ним, впившись в прыгавший на тонкой шее кадык, уперев руку в пол. Жар, убийственный, нестерпимый, от которого на улицах плавились камни, нарастал в теле Джека, изнутри давил сжатые веки. Перехлестывали одна в другую реальности, Повелитель Времени вился и бился под ним. До безумия хотелось изойти кипяченой, нарывающей мошонку струёй, кончить внутрь этого стройного, сильного, бесконечно притягательного инопланетного тела. Капитан, чуя подступавший оргазм, настигал его яростно, с дикими перекатами бедер, с сдавленными рычащими звуками. Он был в этот момент совершенным животным, тем, что жило в теле каждого человека, и не разбирал перед своим внутренним взором уже ничего. В голове стояли только два темно-зеленых, словно отражения на стоячей воде, силуэта, и ровный, постоянный, тяжкий электрический гул разума Доктора. Нарастало, нарастало тянущее ощущение, завивалось в паху жестким штопором, и… И тут Доктор изумительно выгнулся, с сладкой упоенной улыбкой, с дивным мурлычущим звуком в груди, точно просто нежился на постели спросонок. Он разжал давившие голову Капитана пальцы, он отвел с его лица мокрые волосы, легким, свежим, душистым движением. Сердце дрогнуло в его руке и обмякло, и воспоминание раскололось на сотню огней. Так Джек, глядя вниз головой в широко раскрытые глаза Доктора, как в две опрокинутые бездны, кончил, задыхаясь и всхлипывая. Он был должен выбросить вперед и вторую руку, чтобы не упасть и не приложить их обоих головами об пол. Пустота в чреслах и в мыслях наступила ошеломительная, словно разом выдрали дерево с корнем. Липкость тел и простыней, раскаленная их дыханием атмосфера показались Капитану невыносимыми. Но тут Доктор принял на себя его вес, подтянулся, очень легко, так что даже завидно было, уложил Джека и стал уговаривать: «спи, усни, Капитан. Долгий день впереди», утирая пот с лица и шеи прохладными пальцами. Джек, как ни хотелось проводить каждый миг подле Доктора в ясной памяти, слушался. После страстных схваток с Повелителем Времени спать хотелось страшно, убийственно.