Кора Хейл. Маленькая волчица

Мысли о Дереке не отпускали. О взрослом, чужом лице. О тяжёлом взгляде. О том, как нелепо и неправильно смотрелись наручники на его запястьях. Кора ловила себя на том, что снова и снова возвращается к этому кадру, будто в нём можно было найти ошибку. От Дерека мысль почти незаметно перетекла дальше. К Лоре. Не к образу — к словам. К сухой, официальной формулировке, от которой сводило зубы. Останки Лоры Хейл. Кора резко выдохнула. Она не знала, что они живы. Вернее — были живы. Брат и сестра. Вместе. Осознание накрыло резко и сразу. Вслед за ним поднялась злость — чистая, резкая, без примесей. Они были вдвоём. У них был дом. Семья. Друг друга. И они не искали её. Лора всегда была такой. Старшая. Авторитарная. Уверенная, что знает, как правильно. Она говорила громко, принимала решения быстро и не сомневалась в них. Для Коры Лора была постоянным напоминанием о том, что она лишняя — слишком маленькая, слишком шумная, слишком неудобная. Самая младшая. Та, которая мешает. Кора слишком хорошо помнила это чувство — быть не к месту. В разговоре. В комнате. В жизни семьи. Лора не была жестокой. Ей просто не нужно было учитывать Кору. Долгое время Лора существовала для неё как факт, как имя, как сила — без близости и без тепла. Теперь от неё остались только строки в новостях. Из всей семьи время для Коры находилось только у дяди. Питер. Он не воспитывал и не требовал. Не учил быть удобной. Он играл с ней, когда взрослым было не до неё. Показывал странные, интересные вещи. Рассказывал то, что не предназначалось детям, и именно поэтому запоминалось. Он говорил, что мир сложнее, чем кажется. И что выживают не самые сильные, а самые внимательные. Последнее воспоминание о нём было резким, обрывочным. Подвал. Дым. Жар. Крики сверху. Питер толкает её к маленькой форточке — слишком узкой, чтобы думать, удобно это или нет. Его руки дрожат, но голос оставался ровным. Быстро. Сейчас. Он вытолкнул её наружу за минуту до того, как горящее перекрытие рухнуло вниз. Кора помнила треск дерева, удар, огонь — и пустоту после. Помнила, как лежала в грязи и не понимала, почему больше никто не выбирается следом. Потом она перестала ждать. Кора сжала руль. Злость улеглась глубже, стала плотной и тяжёлой — той, с которой можно ехать дальше. Мысли о Дереке, о Лоре, о доме сплелись в одну линию, от которой нельзя было отвернуться. Они были живы. И жили без неё. Кора смотрела на дорогу и позволяла памяти делать своё дело. Она больше не сопротивлялась. Она просто ехала.