Между строк

Это был один из тихих вечеров. В камине потрескивали дрова, по комнате гуляли тёплые отблески огня. Сьюзи сидела в кресле, закутавшись в плед, и смотрела на огонь. Эдвард был рядом — он читал какие-то бумаги, но скорее делал вид, потому что всё время поглядывал на неё. Она долго молчала, а потом вдруг сказала почти шёпотом: — Я всё время думаю… каким он был бы. Эдвард поднял голову. В её глазах блестели слёзы, но в них было не только горе, а ещё и нежность. Она продолжила, всё ещё глядя на пламя: — Наверное, у него были бы твои глаза. Такие же глубокие и серьёзные. Или твои руки… сильные, но всегда тёплые. — Она судорожно вдохнула. — Я… я ведь уже любила его. Как будто знала его всю жизнь. Слова вырвались, и вместе с ними прорвалась новая волна слёз. Она закрыла лицо руками. — А теперь… мне кажется, я подвела его. Что не смогла его защитить. Эдвард сразу встал, опустился на колени перед ней и взял её руки, отнимая от лица. — Не смей так говорить. Ты дала ему всё, что могла, — твою любовь, твоё тепло. И этого хватило. Он знал, что у него есть мама. Сьюзи всхлипнула, глядя на него снизу вверх. — А для тебя? Ты ведь тоже ждал его… Эдвард взял её ладонь и прижал к своим губам. Его голос дрогнул, когда он ответил: — Для меня он был уже реальностью. Каждый раз, когда я ложился рядом и клал руку тебе на живот… я разговаривал с ним. Говорил, что буду его защищать. — Он замолчал, сглотнул. — И я тоже сломлен, Сьюзи. Но я не дам этой боли разрушить нас. Потому что он — часть нас. И будет всегда. А нам надо двигаться вперед. Она наклонилась вперёд и обняла его, прижимая к себе так крепко, словно боялась отпустить. И впервые за всё время её слова прозвучали не как отчаяние, а как признание того, что этот ребёнок был, что он жил в них, и будет жить в их памяти. Эдвард заикнулся, что может быть она хочет вернуться в Лондон. Сьюзи сначала молчала, потом кивнула: она понимала, что бегство в поместье не могло длиться вечно. Их жизнь, работа, дом — всё оставалось там. Дорога в город прошла в тишине. Она держала его за руку, словно боялась, что силы оставят её на полпути. Эдвард всё время поглядывал на неё, готовый развернуть машину обратно, если станет слишком тяжело. Когда они вошли в дом, Сьюзи замерла в прихожей. Всё выглядело так, как они оставили: цветы в вазе засохли, в шкафчике стояли купленные заранее детские книжки, на холодильнике висела записка с её неровным почерком: «Не забыть купить витамины». Сердце сжалось так сильно, что она вцепилась в его руку. — Хочешь, я всё уберу? — спросил Эдвард тихо. Она покачала головой. — Нет… пусть пока будет. Я должна привыкнуть. Первые дни были особенно тяжёлыми. Каждый предмет резал по сердцу: маленькие носочки, которые она когда-то принесла из магазина «просто посмотреть»; журнал с закладкой на статье «20 неделя беременности»; даже подушка на диване, которую она держала под спиной, когда ей было тяжело сидеть. Однажды вечером, когда они сидели на диване, Сьюзи тихо сказала: — Я хочу попробовать вернуться в офис. Пусть ненадолго. Иначе я просто сломаюсь тут, среди этих стен. Эдвард посмотрел на неё внимательно, с тревогой, но кивнул. — Я отвезу тебя. И если станет тяжело — сразу заберу. Это было началом их медленного возвращения к жизни. Лондон шумел, люди спешили, улицы были полны — и в этом шуме их боль казалась чуть менее острой. Они оба понимали: прошлое останется с ними навсегда. Но шаг за шагом они учились снова жить. Утро было серым и прохладным. Эдвард настоял, чтобы отвезти её сам, хотя Сьюзи пыталась возразить, что это «всего лишь офис». Он просто сказал: — Я хочу убедиться, что ты в порядке. Она кивнула и больше не спорила. В дороге она молчала, смотрела на поток машин за окном. Сердце билось быстрее обычного: она боялась встреч с коллегами, их взглядов, их слов. В холле офиса стоял привычный шум — кто-то смеялся у кофемашины, кто-то торопился на звонок. Когда Сьюзи вошла, разговоры слегка стихли. Несколько человек кивнули ей, кто-то тихо сказал «рада вас видеть». Никто не осмелился произнести что-то прямо, но в их взглядах читались сочувствие и осторожность. Она поднялась к себе, села за стол. На экране — письма, задачи, таблицы. Всё то же, что и прежде. Только теперь казалось чужим, ненастоящим. Через несколько минут в кабинет заглянула ассистентка с осторожной улыбкой и поставила чашку чая. — Мы скучали по вам. Сьюзи кивнула и попыталась улыбнуться, но внутри всё сжималось. Она работала часами, но каждый документ напоминал: мир живёт дальше, и только в ней самой остановилось время. К обеду усталость накрыла её, и она едва сдерживала слёзы. Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и поняла, что сделала первый шаг. Маленький, болезненный, но всё-таки шаг. Вечером у входа её ждал Эдвард. Он открыл дверь машины, помог сесть. В дороге молчал, пока она сама не сказала тихо: — Было тяжело. Но я рада, что пошла. Он посмотрел на неё с гордостью, взял её руку. — Моя сильная храбрая девочка. И в его глазах было столько тепла, что на секунду боль отступила. Она знала: впереди ещё долгий путь. Но теперь — шаг за шагом — они могли идти дальше. Время шло, и незаметно наступило лето. Лондон утонул в зелени парков, на улицах стояла жара, люди улыбались чаще. Сьюзи уже несколько недель снова работала — сначала короткими днями, потом понемногу дольше. Это было нелегко, но помогало ей не застревать в пустоте. Каждое утро Эдвард отвозил её в офис и ждал звонка вечером. Иногда она возвращалась усталой и молчаливой, иногда даже могла улыбнуться, рассказывая, как коллеги устроили смешной кофе-брейк. Он слушал внимательно, радуясь каждой искорке её живости. Иногда по выходным они выбирались из города — катались в поместье, гуляли по парку, сидели у озера. Сьюзи садилась на траву и смотрела на воду, а Эдвард ложился рядом и просто держал её за руку. В такие минуты слова были не нужны. Боль всё ещё жила в них, но уже не рвала каждое дыхание. Она стала тише, глубже, как шрам, который остаётся навсегда, но не мешает идти. Эдвард по-прежнему иногда просыпался по ночам, бродил по дому, но днём держался стойко. А Сьюзи всё чаще улыбалась — пусть усталой улыбкой, но настоящей. Лето принесло им не радость в полном смысле слова, а скорее умение снова жить — шаг за шагом, день за днём, вместе. В середине июля, когда Лондон плавился от жары и городская суета уже давила, Эдвард однажды вечером вдруг сказал: — Мы уедем. Нам нужен не только отдых. Нам нужно другое небо. Сьюзи устало улыбнулась: — И куда же ты меня увезёшь? Он смотрел на неё спокойно, но твёрдо: — В Италию. Ты давно мечтала. Она не спорила. Сил возражать не было, и, глубоко внутри, ей действительно хотелось оказаться в месте, где всё будет новым, без теней, которые преследовали их в Лондоне. Через несколько дней они уже сидели в самолёте. Сьюзи смотрела в иллюминатор, на белые облака, и впервые за долгое время почувствовала лёгкость — будто вместе с ними остаётся вся боль последних месяцев. Эдвард держал её за руку, и это было их общее молчаливое обещание: мы попробуем снова дышать. Они поселились на вилле в Тоскане. Дом утопал в виноградниках и оливковых рощах, по вечерам воздух был густой от аромата трав. Утром они завтракали на террасе: свежие фрукты, тёплая фокачча, сыр и кофе. Сьюзи сидела босиком, с распущенными волосами, и на её лице впервые за долгое время мелькало что-то похожее на умиротворение. Днём они гуляли по маленьким городкам: узкие улочки с брусчаткой, белые ставни, сушащиеся простыни над головой. Сьюзи смеялась, когда Эдвард пытался объясниться с местными жестами, а потом они вместе сидели в маленьких тратториях и ели пасту Однажды вечером, когда солнце клонилось к закату, они поднялись на холм, откуда открывался вид на долину. В небе горели золотые и розовые оттенки, и всё вокруг было похоже на картину. Сьюзи стояла рядом с ним, обхватив руками плечи, и тихо сказала: — Мне кажется, я снова учусь жить. Эдвард прижал её к себе, глядя на горизонт: — Ты никогда и не переставала. Просто ты была слишком сильной, чтобы сама это понять. И в этот момент она вдруг повернулась к нему и поцеловала первой. Нежно, но жадно, словно хотела вернуть себе право чувствовать. Он ответил, обнял её крепко, и на какое-то время весь мир исчез, кроме этого заката и их двоих. Ужин давно закончился, стол на террасе пустовал, и лишь несколько свечей догорали в стеклянных подсвечниках, отбрасывая мягкое мерцание. Ночь была густой и тёплой, воздух пах жасмином и нагретой за день травой. Где-то внизу в долине светились огоньки городка, а над ними раскинулось тёмное небо, усыпанное звёздами. На краю террасы висели садовые качели с мягкими подушками. Эдвард сидел на них, вытянув ноги и опустив голову назад. Сьюзи устроилась рядом, боком, поджав ноги и прижавшись к его плечу. Качели чуть-чуть покачивались, скрипели цепи, и этот размеренный звук успокаивал. Она молчала, глядя в темноту сада. Его рука лежала у неё на талии, пальцы лениво чертили круги по ткани платья. Сьюзи поймала себя на том, что впервые за долгое время ей спокойно. Просто сидеть так, слушать цикад и чувствовать тепло его тела рядом. — Помнишь, — сказала она вдруг, — я всегда говорила, что хочу поехать в Италию ради пасты, вина и солнца? Эдвард усмехнулся и поцеловал её волосы. — А теперь ты сидишь на качелях в Тоскане и пьёшь лимонад вместо вина. — И всё равно счастлива, — ответила она тихо. Он повернул голову к ней, посмотрел внимательно. В её улыбке всё ещё жила грусть, но в ней было и что-то новое — мягкий свет, надежда. — Я люблю тебя, — сказал он просто, без пафоса. Она положила ладонь на его грудь, где билось сердце. — Я тоже. И, знаешь… здесь, на этих качелях, мне кажется, что мы действительно сможем жить дальше. Он притянул её ближе, и они долго сидели так, глядя в звёзды. Качели тихо покачивались, ночь становилась всё глубже, и в этой тишине они оба почувствовали: шаг за шагом, медленно, но жизнь действительно возвращается. Она подняла руку и провела пальцами по его щеке, по линии подбородка. Он замер, уловив её движение, но не остановил. Сьюзи слегка наклонилась и поцеловала его сама — неуверенно сначала, почти робко. Но этот поцелуй был жадным в своей тишине, как просьба: «позволь мне снова жить». Качели качнулись ещё раз и остановились, когда Эдвард прижал её ближе. Сьюзи снова поцеловала его — уже увереннее, настойчивее, и её пальцы скользнули к пуговицам его рубашки. Он замер на миг, вглядываясь в её глаза. — Ты уверена? Здесь? — спросил он тихо, взглядом кивая на ночной сад и огни внизу. — Здесь, — твёрдо сказала она. Качели чуть покачивались, когда он склонился над ней, медленно стягивая с её плеч платье. Сьюзи лежала на мягких подушках, её кожа светилась в тёплом свете свечей. Эдвард целовал её медленно — от губ к шее, к груди, задерживаясь на каждой линии, будто хотел выучить её тело заново. Она задыхалась от этих долгих, бережных прикосновений и тянулась к нему всё сильнее. Его ладонь скользнула по её животу ниже, и он коснулся её там пальцами — легко, осторожно, сначала лишь поглаживая. Сьюзи выгнулась, прерывистый вздох сорвался с губ. — Эдвард… — прошептала она, вцепившись в его плечи. Он смотрел на неё, на её дрожащие губы, на глаза, в которых смешались желание и доверие, и продолжал ласкать — мягко, ритмично, так, что её дыхание становилось всё более неровным. Его пальцы всегда умели находить нужное движение, нужный ритм, и вскоре её тело уже выгибалось навстречу, а стон вырвался громче, чем она сама ожидала. Она кончила в его руках — судорожно, с дрожью во всём теле, спрятав лицо у него на груди. Он прижал её, целовал в волосы, шепча: — Ты моя и я так сильно люблю тебя. И только когда она отдышалась, он склонился к ней снова, поцеловал её губы — влажные, дрожащие — и медленно вошёл в неё, удерживая её лицо в ладонях, словно боялся потерять этот миг. Его движения были плавными и глубокими, и Сьюзи чувствовала каждое его прикосновение — не только телом, но и душой. Он был невероятно аккуратен, будто всё ещё сомневался, не причинит ли боль, и от этого его нежность становилась ещё сильнее. Она шептала его имя снова и снова, а он отвечал только поцелуями и словами любви, пока качели тихо скрипели в такт их движениям. Когда волна наслаждения схлынула, и их дыхание стало тише, они решили не возвращаться в дом. Эдвард достал плед, набросил его на них обоих и так и остался сидеть, прижимая её к себе. Сьюзи лежала на его груди, слушала его сердце, всё ещё быстрое, и невольно улыбалась сквозь усталость. Качели покачивались едва заметно, скрип цепей был мягким, убаюкивающим. Над ними раскинулось ночное небо, полное звёзд, и казалось, что весь мир сузился только до этой террасы, свечей, запаха жасмина и их двоих. Сьюзи дремала первой — её дыхание стало ровным, спокойным, и она прижималась к нему так, словно наконец нашла безопасное место. Эдвард смотрел на неё долго, гладил её волосы и думал, что эта ночь — подарок, маленький шаг к их новой жизни. Он наклонился и тихо поцеловал её в макушку, шепнув почти беззвучно: — Спасибо, что вернулась ко мне. Скоро и его глаза закрылись. Они заснули прямо на качелях, укрытые пледом, обнявшись так крепко, будто боялись отпустить друг друга даже во сне. А утром солнце разбудило их нежным светом. Первые лучи скользнули по её лицу, золотя пряди волос. Сьюзи зашевелилась, открыла глаза и увидела, что они всё ещё на террасе. Она рассмеялась тихо, сонно, и Эдвард улыбнулся ей в ответ, касаясь её губ лёгким поцелуем. — Доброе утро, любовь моя, — сказал он. — Кажется, мы нашли новый способ встречать рассвет. И это было первое утро за долгое время, которое они встретили не с болью, а с лёгкостью.