Обратная сторона "Oblivion": Связанные

Ровно в десять утра под окнами Мингю раздался короткий, уверенный гудок. Не навязчивая трель, а один четкий звук, сообщающий о прибытии. Как вызов. Как приказ. Мингю, уже полностью одетый и готовый, вздрогнул, подойдя к окну. Внизу, у тротуара, стоял большой, матово-черный внедорожник. Стильный, дорогой и внушительный. Совершенно такой, на котором должен был ездить Чон Вону. Сердце Мингю забилось чаще. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. «Будь послушным», — эхом отозвалось в памяти. Он вышел из квартиры, чувствуя себя как на эшафоте. Или на первом свидании. Разница была странно размытой. Когда он вышел на улицу, передняя пассажирская дверь внедорожника беззвучно открылась изнутри. Мингю подошел и заглянул внутрь. Вону сидел за рулем. На нем не было костюма, вместо этого — темные, идеально сидящие брюки, дорогой кашемировый джемпер цвета антрацита и солнечные очки, скрывающие глаза. Он выглядел… расслабленным. И оттого еще более опасным. Он молча кивнул на пассажирское сиденье. Мингю молча сел, пристегнулся. Дверь мягко захлопнулась. В воздухе витал едва уловимый аромат кожи салона и дорогого парфюма Вону — что-то древесное, с холодными нотами. Вону тронулся с места, его движения за рулем были такими же точными и экономичными, как и все остальные. Они ехали в напряженном молчании, которое, казалось, сгущалось с каждой минутой. — Куда мы едем? — не выдержал наконец Мингю, глядя на мелькающие за окном улицы. — Ты уже задал свой вопрос вчера, — спокойно ответил Вону, не отрывая глаз от дороги. — Расслабься. Если бы я хотел тебя убить и сбросить с утеса, я бы не стал делать это в десять утра субботы. Слишком банально. Мингю фыркнул, но не стал спорить. Он смотрел на профиль Вону, на его уверенные руки на руле, на сосредоточенное выражение лица. Он ненавидел его. Но он также не мог отрицать, что тот чертовски привлекателен в своей ледяной, абсолютной уверенности. Они свернули на скоростное шоссе, ведущее за город. Мингю перестал узнавать места. Пейзаж сменился на холмистый, с редкими рощами и видами на далекие горы. Примерно через сорок минут они свернули на узкую, идеально асфальтированную дорогу, ведущую к большому, современному зданию из стекла и бетона, частично скрытому от посторонних глаз высокими хвойными деревьями. Вывески никакой не было, только сдержанная металлическая табличка с номером дома. — Где мы? — снова спросил Мингю, на этот раз с неподдельным любопытством. — Место, где я восстанавливаю силы, — ответил Вону, паркуя машину на почти пустой стоянке. — И где я привожу в порядок то, что меня интересует. Он выключил двигатель и повернулся к Мингю, сняв солнечные очки. Его взгляд был серьезным. — Здесь ценят дисциплину, качество и… соответствие. Веди себя соответственно. Они вышли из машины. Воздух здесь был чище и прохладнее. Вону прокладывал путь к входной двери, которая автоматически открылась перед ним. Внутри царила атмосфера дорогого, минималистичного спа. Приглушенный свет, запах эфирных масел и тихая, медитативная музыка. На ресепшене их встретила женщина в безупречно белом халате. Она молча поклонилась Вону, явно узнавая его. — Чон-ним, всё готово, — тихо сказала она. — Спасибо, Со-рим, — кивнул Вону. Он повернулся к Мингю. — Ты сначала со мной. Он повел Мингю по длинному коридору в просторную раздевалку, обитую темным деревом. Шкафчики, мягкие банкетки, всё дышало роскошью и уединенностью. — Раздевайся, — сказал Вону, уже снимая свой джемпер. Мингю замер. — Что? — Ты слышал меня, — Вону уже расстегивал брюки. Его движения были естественными, лишенными какого-либо смущения. — Все процедуры начинаются с очищения. Душ. Потом сауна. Не заставляй меня повторять. Мингю почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Раздеваться перед ним? Это было за гранью. Это было слишком интимно, слишком уязвимо. — Я… я не думаю, что… — Мингю, — голос Вону стал тише, но в нем появилась опасная твердость. — Мы не в твоей кофейне. Здесь мои правила. Ты хотел знать, чего я хочу? Сейчас я хочу, чтобы ты перестал сопротивляться и сделал, как я говорю. Это несложно. Раздевайся. Мингю стоял, чувствуя себя идиотом, его пальцы нервно теребили пуговицу на куртке. Он видел, как Вону снимает рубашку, обнажая торс. Его тело не было телом качка-культуриста. Оно было подтянутым, стройным, с четкими линиями мышц, проработанными, скорее, пилатесом или плаванием, чем железом. Элегантным. Сильным. И абсолютно не стесняющимся своей наготы. Вону, полностью раздетый, повернулся к нему. Его взгляд был спокоен. — Последний раз. Или я помогу тебе. Выбор за тобой. Угроза, прозвучавшая абсолютно спокойно, сработала лучше любого крика. Мингю, сжав зубы, стал расстегивать куртку. Его руки дрожали. Он чувствовал себя униженным, выставленным на показ. Он снял куртку, затем рубашку. Воздух коснулся его кожи мурашками. Вону молча наблюдал, его глаза скользили по обнажающемуся телу Мингю с тем же оценивающим взглядом, что и за стойкой кофейни. Без вожделения, но и без безразличия. С холодным любопытством коллекционера. Когда Мингю остался в одних боксерах, он почувствовал неуверенность. — Дальше, — мягко, но неумолимо произнес Вону. Мингю закрыл глаза на мгновение и сбросил последнюю деталь одежды. Он стоял перед ним полностью обнаженный, чувствуя жгучий стыд и дикое, неконтролируемое возбуждение от этого унизительного положения. Вону внимательно посмотрел на него, его взгляд скользнул с ног до головы, задерживаясь на плечах, груди, бедрах. — Хорошо, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучало легкое, почти одобрительное удовлетворение. — Пойдем. Он развернулся и направился к душевым, не обращая внимания на свою наготу и наготу Мингю, как будто так и должно было быть. Процедура оказалась одновременно пыткой и наслаждением. Горячий душ, потом ледяная купель, затем сухая сауна, где они сидели молча на полотенцах, и жар обжигал кожу, заставляя сердце биться чаще. Мингю сидел, сгорбившись, стараясь не смотреть на Вону, который сидел напротив, расслабившись, его глаза были закрыты, а лицо выражало полное спокойствие. — Расслабься, Мингю, — не открывая глаз, произнес Вону. Его голос в тишине сауны звучал громко и властно. — Ты всё еще борешься. Со мной. С собой. Это пустая трата энергии. — Легко тебе говорить, — сдавленно выдохнул Мингю. — Ты не… ты не… — Я не стою голый перед тем, кто сводит меня с ума? — закончил за него Вону и медленно открыл глаза. Его взгляд был тяжелым, томным от жары. — Ошибаешься. Я именно в такой позиции. Просто я принял это. А ты — нет. После сауны был массаж. В разных комнатах, к облегчению Мингю. Лежа на массажном столе, под умелыми руками массажиста, он наконец начал по-настоящему расслабляться. Напряжение недель стало потихоньку уходить из его мышц. Когда он вышел из массажного кабинета в белом мягком халате, его встретила та же женщина, Со-рим. — Чон-ним ждет вас в чайной комнате, — тихо сказала она и проводила его в небольшую, уютную комнату с низким столом татами и видом на внутренний каменный сад. Вону уже сидел там, тоже в халате, и пил что-то из высокой керамической чашки. Он выглядел безмятежным. Он кивнул на подушку напротив себя. Мингю молча сел. Ему подали чашку дымящегося травяного чая. Аромат был успокаивающим. Они сидели в тишине несколько минут, слушая, как за стеклянной стеной шуршит на ветру бамбук. — Ну? — наконец спросил Вону. — Ты все еще чувствуешь, что тебя везут на расстрел? Мингю потягивал чай, избегая его взгляда. — Я не знаю, что я чувствую. — Честный ответ, — кивнул Вону. — Это прогресс. — он поставил свою чашку. — Я привез тебя сюда, потому что ты был на грани. Ты изматывал себя, пытаясь бороться со мной и с самим собой. Это неэффективно. Я предпочитаю, чтобы то, что мне принадлежит, было в хорошем состоянии. Мингю вздрогнул от слова «принадлежит», но не стал протестовать. После всего, что произошло сегодня, это слово уже не звучало так вызывающе. — Ты… ты всегда так поступаешь? — тихо спросил Мингю. — Привозишь сюда людей, чтобы… привести их в порядок? Вону улыбнулся. На этот раз в его улыбке было что-то почти человеческое. — Нет, Мингю. Ты первый, кого я сюда привез. Обычно я прихожу сюда один. Чтобы восстановить контроль. Чтобы подумать. — он посмотрел на него, и его взгляд стал серьезным. — Ты нарушаешь мой контроль. Ты врываешься в мои мысли. И мне это… небезразлично. Это было самое откровенное, что он сказал за все время. Мингю почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Что-то теплое и опасное. — Почему? — прошептал он. — Почему я? Вону задумался, глядя на свой чай. — Потому что ты не боишься меня. Ты боишься последствий, боишься неизвестности, но не меня. И потому что… — он запнулся, подбирая слова, — ...потому что под всей этой бравадой и дерзостью я вижу того, кто хочет, чтобы им управляли. Кто жаждет этого. И это… интересно. Он поднял на Мингю взгляд, и в его глазах горел странный огонь. — Ты бунтуешь не потому, что не хочешь подчиняться. Ты бунтуешь, потому что проверяешь мою силу. Потому что хочешь убедиться, что я достаточно силен, чтобы тебя удержать. Мингю не мог отвести глаз. Эти слова проникали прямо в самую его душу, обнажая потаенные, темные желания, которые он сам себе боялся признать. — А ты? — выдохнул он. — Ты достаточно силен? Вону медленно улыбнулся. Это была не улыбка победителя. Это была улыбка хищника, который знает, что добыча уже у него в лапах. — Мы это еще выясним. — он допил свой чай и встал. — А теперь переодевайся. Я отвезу тебя домой. Ты хорошо себя вел сегодня. Большую часть времени. Обратная дорога прошла в молчании, но оно было уже другим. Не напряженным, а задумчивым. Мингю смотрел на профиль Вону и чувствовал, как стена его ненависти и страха дает все больше трещин, открывая путь чему-то гораздо более сложному и пугающему. Когда внедорожник остановился у его дома, Вону повернулся к нему. — Завтра воскресенье. Ты свободен. Я позвоню тебе вечером. Это не было предложением. Это было заявлением. Мингю кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел из машины и пошел к подъезду, не оглядываясь. Он чувствовал себя очищенным, опустошенным и странно новым. Вечером, лежа в постели, он получил сообщение. Не угрозу. Не фотографию. Просто текст. «Ты сегодня был соответствующим.» И следом, через минуту: «Спокойной ночи, Мингю.» Мингю смотрел на экран, и по его лицу расплывалась глупая, непроизвольная улыбка. Он ненавидел себя за это. Но он не мог остановиться. Он был соответствующим. И он был вознагражден. И это пугало его гораздо больше, чем любые угрозы.