Годы, что прошли в тумане

Сун Лань в который раз открыл глаза и увидел перед собой лишь еле освещенный лунным светом старый похоронный дом. Сколько времени он здесь уже провёл? Он знал, что исчисление будет в годах. В те редкие моменты, когда сознание все же возвращалось к нему, когда чужой контроль ослабевал, он порой мог увидеть погоду за окном и понять, что сменился сезон. Там было то светло, зелено и ярко, то бело и определенно холодно, то пасмурно, но чаще всего за окном было сероватое марево тумана, что поглотил город. Он привык к нему. Привык, как и у своему положению. Смирился. Как смирился с потерей Байсюэ. Со смертью Сяо Синченя. С тем, что теперь он лишь игрушка в руках монстра. Послушная марионетка, исполняющая любой его приказ. По его скромным подсчётам прошло уже не менее десятка лет. И с каждым годом то, что он видел нравилось ему все меньше. По-началу сознание посещало его редко, даже очень, из-за этого первые годы, проведенные здесь, в городе И, он почти не помнил. После просветления стали чуть чаще. Тогда он ещё испытывал неимоверное раздражение в каждый из этих разов от того, что не мог контролировать своё тело, не мог убить чудовище, овладевшее им или скорбел, если приходилось увидеть бездыханное тело друга в гробу. И лишь к седьмому или восьмому году его пыл поумерился и в свои, вновь участившиеся, моменты осознанности, он стал замечать то, чего по началу замечать не хотел. Но абстрагироваться от тихих всхлипов или не видеть стоящего на коленях у гроба, с лицом залитым слезами, Сюэ Яна не получалось. Он не желал видеть этого, не желал думать и знать о причинах. Но видел и знал, что все это значит. Слышал, слышал каждое признание в любви, извращённой и больной, но все же любви, не мог игнорировать ни обвиняющих криков в сторону мертвого ученика Баошань Саньжэнь, ни еле слышных извинений, когда на убийцу все же накатывало осознание того, что он сам во всем виноват. В душе Цзыченя каждая подобная сцена вызывала какой-то свой неоднозначный отклик и он варился в этих странных ощущениях, настолько смутных, что они невольно напоминали ему бесконечный туман за окном. Были и другие вещи. Например он частенько заставал подлеца за работой. Тот мог сутками не спать и не есть, лишь изредка пить, работая над новым ритуалом, каждый из которых неизбежно заканчивался провалом. А провал выливался в новую истерику, что вела за собой разруху в доме, порой травмы, его и Сюэ Яна, а после те самые картины, заставляющие думать. Думать, действительно ли ночные твари в человечьем обличии могут любить. Выходило, что могут. А ещё могут заботиться. Криво и косо, но заботиться. Об этом Сун Лань узнал также случайно, как и том, что босяк и пакостник сворачивается калачиком, когда спит, не любит горькое и кислое, что у него паршивый почерк, а ещё ему часто снятся кошмары. Та истерика была особенно сильной. Сюэ Ян разгромил весь дом, разбил руки в кровь и под конец, крича, что это он во всем виноват, что они так хорошо жили, а потом пришёл он и все покатилось в Диюй. Вместе с этими словами в его бок вошёл Цзянцзай. И то ли истратив весь свой запал, то ли просто от этого вида, но тёмный заклинатель застыл, бездумно палясь на холодную черную сталь, пока на его широко распахнутые большие глаза не навернулись первые непрощённый слезинки. Даос не без удивления наблюдал, как у того задрожали руки, когда он вынимал меч, что уже в следующий миг с лязгом упал на пол, а вслед за ним туда опустился и его владелец. Сюэ Ян стоял на коленях, согнувшись к самой земле и схватившись за изношенный подол тёмного ханьфу. Его ханьфу. — Прости меня.. - Всего два тихих слова, смешанные со всхлипом, но тогда Сун Ланя словно молнией пронзило. Он находился в прострации ещё долго, словно со стороны наблюдая, как уже успокоившийся босяк усаживает его на кровать, раздевает до нательных штанов, а после бережно латает рану, что сам и нанёс. А потом он натаскал воды и в первые за годы отправил Сун Ланя мыться, а сам взялся стирать и зашивать его одежду. Это был первый раз, когда тот делал это не только для Сяо Синченя, но и для него, для Цзыченя. Сначала это не укладывалось в голове, но потом это вошло в норму, стало обыденностью, как и то, что садясь полировать Шуанхуа и Цзянцзай, Сюэ Ян звал его и приказывал полировать Фусюэ. И в этом было что-то неправильное, пожалуй. Но из всего, что делал в этом городе и этой новой жизни Сун Лань, полировка меча была самым приятным и он наслаждался этими моментами покоя, пока мог. А потом он обнаружил, что Ченмэй много говорит. С ним. Он рассказывал ему что делает, когда работал, посвящая в тонкости тёмного пути, говорил о прошлом, затачивая лезвие Цзянцзая, рассказывал истории, пока убирался дома или готовил еду. И во всем этом умудрялся вставлять дурацкие шутки, некоторые из которых все же были забавными. Иногда даоса тянуло что-нибудь ему ответить, но он едва ли мог. А потом случилось это. В тот день, казалось, Сюэ Яна прокляли небеса. Неудачи валились на его голову с самой ночи, когда он не смог уснуть, потому что погода за окном стала совсем уж отвратительной, заставляя его однажды раздробленную руку безжалостно болеть, затем оказалось, что у него закончилась еда и в довершение ждал очередной провал в ритуале. И тогда внутри все закипело. Копившиеся годами в этом проклятом городе усталость и отчаяние, в перемешку с привычным гневом застелили глаза и Ченмэй вихрем вылетел во двор, под дождь и грозу, вмиг промокая, но не обращая на это и толики внимая. Он отдал мысленный приказ и в следующий миг перед ним уже появилась высокая тёмная фигура, такая привычная, ставшая почти родной за одиннадцать лет. Он приказал ему повернуться спиной и опуститься на корточки, чтобы запустить пальцы в мертвые локоны на затылке, а после с силой рвануть оттуда нащупанные гвозди. — А теперь бери свой меч и убей меня! - В кой-то веке приказ пришлось отдать голосом, ведь теперь чужое сознание не было под полным его контролем, с каждой секундой освобождаясь от него все сильнее. И лютый мертвец послушался. Они схлестнулись в битве на мечах, вот только у Сюэ Яна не было уже ни сил, ни запала и вскоре верный клинок отлетел в сторону, выбитый из дрожащих ладоней. Холодное лезвие Фусюэ блестнуло и замерло в миллиметре от его шеи. Он удивлённо захлопал вишнёвыми глазами, глядя на мертвеца, что смотрел на него абсолютно осознанно, нахмурив густые брови, но от чего-то не снёс ему голову, хотя он был уверен, что тот мечтает об этом. Мечтал все эти годы, ещё до города И. Но вот он получил прекрасную возможность и от чего-то медлил. — Ну? Что встал? Давай же, Даочжан Сун! Убей меня уже! Ты ведь всегда хотел! Давай! - Голос сорвался на крик и он схватился за остырье, направляя на горло. Глаза обожгло горячей влагой. Мертвец дёрнулся, а после резко выдернул лезвие из его хватки и опустил. Они глядели друг на друга, долго, будто впервые видели, пока на глаза Сюэ Яна наворачивалось все больше слез и он не закричал на даоса снова. Он кричал не думая о словах, орал, что тот идиот, раз не может его убить, что слабак, потом что больше не может так, и в конце сорвавшимся голосом объяснял, что больше не может так. Объяснял, толком не осознавая, что бывший враг давно подошёл вплотную, что позволил вцепиться в собственную одежду и рыдать в крепкую мертвую грудь.