А я?

Смерть отца убила в Ричарде Окделле мальчика. В один день он перестал быть просто Ричардом. Он стал герцогом Окделлом. Надеждой. Человеком, в которого мать методично укладывала понятия «долг», «месть» и «восстановление чести семьи». Воздух в Надоре стал густым от этих слов, ими давили, как тяжёлым камнем на грудь. Каждый день — один и тот же урок: ты должен, ты обязан, ты не имеешь права быть слабым, быть собой. Быть ребёнком, который хочет спать, а не думать о будущем. Лаик стал странной передышкой. Там было голодно, холодно, унизительно. Но там не было матери. Не было её ледяного взгляда и вечного: «Ты — Окделл. Ты потомок самого Алана». В Лаике он был просто ещё одним голодным унаром, таким же как все. Это было как глоток свежего воздуха, после затхлой комнаты. Это успокаивало. День святого Фабиана вернул всё на круги своя. Он стоял в шеренге, чувствуя на себе взгляды — жалостливые, презрительные, равнодушные. Сын мятежника. Неудобный герцог. Проблема. Он уже мысленно видел, как возвращается в Надор под аккомпанемент молчаливых упрёков матери. Хотя можно было попробовать напросится в Торку вместе с Катершванцами. И тогда прозвучало его имя. Имя назвал он. Рокэ Алва. Кровник. Убийца. Удивление было настолько оглушительным, что даже не дошло сразу. Он всё ещё был в прострации от боли — дикой, пульсирующей, от укуса крысы, который воспалился ещё сильнее. И всё потонуло в тёмной, лихорадочной мути. Служба у Алвы казалась высшей степенью насмешки судьбы. Он должен был ненавидеть этого человека. Должен был вынашивать планы мести. Мать в редких письмах напоминала. Штанцлер, к которому его почему-то приходилось ходить, по просьбе той же матушке и советам кузена, твердил о «высшей цели» и «жертвах во имя Чести». Да, отец хотел вернуть Раканов. Отец хотел Великую Талигою. Но разве кто-нибудь спрашивал, хочет ли этого он сам? Разве чьё-то желание, пусть даже отца, должно навеки становиться его крестом? А что насчёт его желаний? Когда настанет их час? Потом была Катарина. Прекрасная, печальная, ещё одна жертва. И снова — долг. Долг рыцаря, долг мужчины, долг перед слабой. Ему казалось, он задохнётся под этим словом. «Долг» висел в воздухе над Ричардом, как угарный газ — невидимый, но смертельный. И только в одном месте этого слова не существовало. В особняке Алвы. Где Ричард мог спокойно запереться в своих покоях и предаваться отчаянью, не заботясь о последствиях. Где он мог быть самим собой: неуверенным ребёнком, на чьи плечи возложили слишком много чужой ответственности. Ворон не ждал от него никаких великих дел. Никаких высоких слов или чего-то невозможного. Он требовал вовремя подавать вино, не сбиваться с шага на тренировках. Его требования были настолько земными и простыми, что хотелось рыдать. Ведь за этой простотой скрывалось нечто, от чего Ричард отвык: забота. Не банальные слова, как у того же Штанцлера, а самая настоящая, скрывающаяся в поступках. Тёплый плащ, наброшенный на плечи, когда он продрог. Мазь для растянутой лодыжки, оставленная на тумбочке без лишних слов. Молчаливое решение его дурацких проблем, котрые преследовали Ричарда, как привязанные. Монсеньор был колючим, язвительным, а порой невыносимым. Но он не ломал Ричарда о, давно набивший оскомину, долг. Он просто держал на плаву. За годы жизни Ричард, этот вечно голодный до простой человеческой теплоты птенец, научился тянуться к теплу. Даже если оно исходило от лезвия ножа. Потому что лучше ласка с лезвия, чем вечный ледяной ветер одиночества и чужих ожиданий. Поэтому он видел истинное отношение Алвы к нему: редкую похвалу, спрятанную в насмешке, и заботу, замаскированную под приказ. Рокэ тоже видел. Видел эту сломленность в глубине серо-голубых глаз, которые слишком часто смотрели в пустоту, как-будто внутрь, в боль, которую не мог излечить никто. Он видел, как Ричард вздрагивает от резких звуков, как инстинктивно съёживается, ожидая удара — физического или морального: слова, взгляда, напоминания о провале. Этот мальчик был как хрустальный бокал, уже давно давший трещину, но чудом ещё державший форму. И Рокэ, человек, который ломал судьбы, которому припысывали такое, что Леворукий обзавидуется, решил стать той опорой, которая не даст этому хрупкому сосуду разбиться окончательно. Он станет стеной между ним и миром, который хотел его использовать, сломать, растоптать. «Раз никто не захотел это сокровище, — думал Ворон, наблюдая, как Ричард, сосредоточенно наморщив лоб, пытается починить развязавшийся ремень на портупее, — я с радостью возьму себе. Он ведь ещё маленький, ему нужна любовь и поддержка. А иначе он загнётся, как цветок без солнца». И когда Ричард, наконец справившись с ремнём, поднимал на него взгляд — уже без прежней враждебности, а с благодарностью, — Рокэ знал: он защитит это чудо. Защитит от матерей, говорящих о долге; от кансиллеров, говорящих о чести. От всего мира. Потому что в этих глазах, наконец-то, появился слабый огонёк жизни. Хрупкой, нуждающейся в защите, и теперь — принадлежащей ему. А своё Алва никому не отдаст.