Эффект присутствия

*** В этой квартире всегда пахло одинаково: дорогим сандалом, холодным металлом панорамных окон и запредельным одиночеством, которое можно было позволить себе только за очень большие деньги. Чонгук стоял в холле, чувствуя себя грязным пятном на ослепительно белом мраморе. Его кроссовки, купленные на распродаже три года назад, смотрелись здесь как издевательство. Он только что закончил двенадцатичасовую смену на стройке, его мышцы ныли, а под ногтями, кажется, всё еще въелась бетонная пыль, но он пришел. Потому что на экране телефона высветилось короткое: «Через 20 минут. Жду». Чимин сидел в кресле у окна, лениво помешивая лед в бокале с янтарной жидкостью. На нем был шелковый халат, который стоил больше, чем вся аренда квартиры семьи Чонгука за год. — Ты опоздал на три минуты, — не оборачиваясь, произнес омега. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Транспорт подвел, — хрипло ответил Чонгук, сжимая кулаки. Чимин наконец повернулся. Его взгляд — холодный, оценивающий, скользнул по усталому лицу альфы, по его дешевой куртке и остановился на губах. В этом взгляде не было любви. Не было даже простого интереса к тому, как прошел день Чонгука, ел ли он сегодня или почему у него разбит костяк на правой руке. — Мне плевать на транспорт, Чонгук-а, — Чимин поднялся, грациозно, словно хищник, и подошел вплотную. От него пахло альпийскими цветами и высокомерием. — Ты здесь не для разговоров. Иди в душ. И поторопись — у меня мало времени. Чонгук почувствовал, как внутри вскипает привычная ярость, перемешанная с унижением, но запах омеги уже начал действовать на инстинкты. Он ненавидел Чимина за его деньги, за его холод и за то, как легко тот им распоряжался. Но еще больше он ненавидел себя — за то, что был готов продать остатки гордости за один только мимолетный стон этого человека. — Как скажешь, — выдохнул Чонгук, проходя мимо него. Он знал: через час он снова уйдет в холодную ночь, а Чимин даже не посмотрит ему вслед, вытирая влажной салфеткой «грязь» своего минутного увлечения. В спальне горел только один светильник, отбрасывая длинные тени на шелковые простыни. Чимин лежал в центре кровати, откинув голову на подушки. Его кожа в приглушенном свете казалась фарфоровой, почти прозрачной. Он наблюдал за Чонгуком с ленивым прищуром, словно смотрел скучный, но необходимый фильм. Чонгук навис над ним, тяжело дыша. Запах омеги — дорогой, дразнящий, смешанный с феромонами возбуждения — вышибал последние мысли о гордости. — Чего ты ждешь? — шепнул Чимин, и в его голосе проскользнула ядовитая усмешка. — Я позвал тебя не для того, чтобы ты любовался интерьером. Чонгук не выдержал. Он резко схватил Чимина за запястья, прижимая их к подушке над головой. Его мозолистые, грубые ладони альфы контрастировали с нежной кожей омеги. Чимин даже не вскрикнул — только его зрачки расширились, поглощая радужку. — Ты когда-нибудь замолчишь? — прорычал Чонгук, вжимаясь своим телом в его податливое тепло. Он вошел резко, без предисловий, заставляя Чимина судорожно выдохнуть и выгнуть спину. Это не было любовью. Это была схватка. Чонгук вкладывал в каждый толчок всю свою злость на этот мир, на эти золотые стены и на этого омегу, который позволял себе всё, кроме искренности. Чимин закусил губу, сдерживая стон, но его тело предательски отзывалось на каждое движение. Он обхватил ногами таз Чонгука, притягивая его ближе, заставляя чувствовать глубину. Его пальцы впились в широкие плечи альфы, оставляя красные полосы на коже. — Глубже... — сорвалось с губ Чимина вместе с тяжелым вдохом. Чонгук рычал ему в шею, чувствуя, как внутри всё плавится. Он хотел оставить на этом теле клеймо, хотел, чтобы Чимин хотя бы на секунду забыл, кто из них богат, а кто нищ. В этот момент, в ритме их сцепленных тел, не было банковских счетов — была только первобытная нужда. Когда разрядка накрыла их обоих, Чонгук до боли прижал Чимина к себе, пряча лицо в изгибе его плеча. Он жадно вдыхал запах, который завтра снова станет для него недоступным. А через минуту Чимин уже мягко, но настойчиво оттолкнул его. — Достаточно, — голос омеги снова стал холодным, как лед в бокале. — Вставай. У меня скоро доставка ужина, мне не нужно, чтобы тебя здесь видели. Чонгук лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри снова разрастается привычная пустота. Тело еще горело от близости, но сердце уже покрывалось инеем. Это был элитный закрытый клуб, где Чонгук подрабатывал официантом на замену. Он ненавидел это место: запах денег здесь был слишком удушливым. Чимин сидел в отдельной ложе, окруженный «золотой молодежью», и выглядел как капризный бог, которому наскучил Олимп. Всё произошло нелепо. Один из подвыпивших друзей Чимина решил поиздеваться над «обслуживающим персоналом» и подставил Чонгуку подножку. Поднос с дорогущим шампанским с грохотом полетел на пол, заливая белоснежные брюки Чимина и лакированные туфли. — Ты хоть представляешь, сколько это стоит, мусор? — лениво протянул виновник, ожидая, что альфа начнет извиняться на коленях. Но Чонгук не извинился. Он выпрямился, и в его глазах полыхнуло такое бешеное пламя, что компания на секунду притихла. Он смотрел прямо на Чимина, который в этот момент единственный не смеялся, а с интересом разглядывал парня. — У него нет таких денег, — подал голос Чимин, обрывая хохот друзей. — Оставьте нас. Я сам решу, как он искупит вину. Когда ложа опустела, воцарилась тишина. Чимин медленно встал, подошел к Чонгуку и провел пальцем по его скуле, испачканной в чем-то темном. — У тебя красивое лицо. И очень злой взгляд. Мне нравится, — Чимин усмехнулся, доставая из кармана визитку из плотной черной бумаги с золотым тиснением. — Мой водитель сказал, что твоя мать в больнице, а счета растут быстрее, чем твои мышцы. Я прав? Чонгук дернулся, но Чимин удержал его за воротник дешевой рубашки. — Не рычи. Я предлагаю сделку. Ты будешь приходить, когда я позвоню. Никаких вопросов, никаких чувств, никаких лишних людей. Один твой визит покроет месяц твоего рабства на стройке. Согласен? Чонгук посмотрел на визитку, потом на холеные руки омеги. В тот вечер он впервые промолчал, не ударил и не ушел. Он взял карту. — Вот и славно, — прошептал Чимин ему в самые губы. — Но помни, Чонгук-и: я покупаю твое тело, а не твое мнение. Никогда не забывай, где твое место. Телефон Чонгука завибрировал в два часа ночи. Он только что пришел со смены, его руки дрожали от усталости. Он ожидал привычного сухого приказа, но, подняв трубку, услышал только тишину, прерываемую рваным, тяжелым дыханием. — Чимин?.. — Чонгук мгновенно подобрался. — Что случилось? — Приезжай... — голос омеги сорвался на шепот. — Просто... просто приедь. Без секса. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» в устах Пака прозвучало как гром среди ясного неба. Через двадцать минут Чонгук уже открывал дверь пентхауса своим ключом. В квартире было темно, только тусклый свет города пробивался сквозь панорамные окна. Он нашел Чимина на полу в гостиной, прижавшимся спиной к холодному стеклу. Рядом стояла пустая бутылка вина, а сам омега выглядел маленьким и потерянным в своем огромном пустом доме. Чонгук осторожно подошел и сел рядом на пол, не касаясь его, но давая почувствовать свое присутствие. — Пак Чимин, — тихо позвал он. — Ты пугаешь меня. Чимин горько усмехнулся, не открывая глаз. — Знаешь, что самое смешное, Чонгук? Все думают, что я живу в раю. Но мой отец... он распланировал мою жизнь еще до моего рождения. С кем мне спать, за кого выйти замуж, какой процент прибыли приносить. Если я ошибаюсь на миллиметр — я становлюсь позором. Меня никогда не любили за то, что я — это я. Меня любили за то, насколько хорошо я держу марку. Он повернул голову к Чонгуку, и тот увидел в его глазах слезы, которые Чимин так тщательно скрывал за маской цинизма. — Я зову тебя, потому что ты — единственный человек, который смотрит на меня со злостью, с жаждой, с обидой... но по-настоящему. Ты не видишь во мне чековую книжку или политический союз. Ты видишь меня. И иногда мне кажется, что я задыхаюсь в этой стеклянной клетке. Чонгук слушал, и его сердце, которое он так долго пытался заставить ненавидеть этого омегу, болезненно сжалось. Он протянул руку и, помедлив секунду, осторожно накрыл ладонь Чимина своей. Впервые это не было требованием или частью «сделки». Это было простое человеческое тепло. — Моя жизнь — это борьба за выживание, — тихо произнес Чонгук. — Я думал, у тебя всё иначе. А оказывается, мы оба просто пытаемся не утонуть. Только у меня дно из бетона, а у тебя — из хрусталя. Чимин вдруг подался вперед и уткнулся лбом в плечо альфы. Чонгук почувствовал, как его футболка намокает от слез. Он обнял его — крепко, защищающе, как никогда раньше. В этот момент пропасть между бедным альфой и богатым омегой исчезла. Остались только двое одиноких людей в огромном, холодном городе. — Останься сегодня, — прошептал Чимин. — Не уходи через час. Просто... поспи со мной рядом. И Чонгук понял, что с этого момента всё изменится. Теперь он влюблен не только в тело Чимина, но и в его надломленную душу. И это было гораздо опаснее. Солнечные лучи пробивались сквозь панорамные окна, рисуя на полу золотые полосы. В спальне не было привычного холода. Чонгук проснулся первым, чувствуя на своей груди мерное дыхание Чимина. Без своих идеальных костюмов и маски высокомерия, спящий омега выглядел почти беззащитным. Когда Чимин открыл глаза, в них на секунду мелькнул страх — страх человека, который слишком много рассказал ночью. Он резко сел, пытаясь пригладить растрепанные волосы, и его голос снова стал сухим: — Чонгук. Послушай... то, что было ночью... Это просто алкоголь и минутная слабость. Давай забудем об этом. Надень что-нибудь из одежды, я попрошу водителя отвезти тебя и... Он не успел договорить. Чонгук подался вперед, мягко, но уверенно перехватывая его ладонь, и потянул на себя, заставляя снова оказаться в кольце своих рук. — Хватит бежать, Чимин, — тихо, но твердо произнес альфа. Он прижался своим лбом к его, заставляя смотреть прямо в глаза. Чонгук видел, как дрожат ресницы омеги, как тот пытается выстроить стену, которая уже рухнула. Чонгук нежно коснулся губ Чимина своими — не требовательно, как раньше, а с щемящей нежностью, вкладывая в этот поцелуй всё то, что не решался сказать месяцами. — Я люблю тебя, — выдохнул Чонгук прямо в губы, отчего Чимин вздрогнул. — Не богатого наследника, не того, кто платит по счетам. Я люблю того парня, который плакал у меня на плече. Чимин замер, его пальцы впились в плечи Чонгука. Он хотел возразить, сказать, что это невозможно, что мир их раздавит, но слова застряли в горле. — Уходи со мной, — прошептал Чонгук, целуя его в уголок губ. — Да, у меня нет пентхауса и миллионов. У меня есть крошечная квартира и куча проблем. Но там ты сможешь дышать. Там тебя будут любить за то, что ты — это ты. Мы построим свою жизнь. С нуля. Только ты и я. Без графиков твоего отца и без фальшивых улыбок. Чимин посмотрел на свои руки — на них не было колец, только след от хватки Чонгука. Впервые в жизни идея «потерять всё» не казалась ему катастрофой. — Ты сумасшедший, — Чимин всхлипнул, пряча лицо в шее альфы и наконец обнимая его в ответ. — У нас ничего не получится... нас найдут... — Пусть ищут, — усмехнулся Чонгук, прижимая его к себе так крепко, словно боялся, что тот испарится. — Главное, что мы нашли друг друга. В ту ночь в пентхаусе воздух буквально искрил. Это не было просто свиданием — это была их последняя ночь перед побегом. Страх перед будущим и отчаяние смешались с безумной страстью. Чонгук брал Чимина так, словно хотел вжать его в матрас, оставить на нем не только синяки, но и саму свою сущность. Это было яростно, почти первобытно. Он хотел, чтобы Чимин чувствовал каждую клетку его тела, чтобы запах альфы выжег в памяти омеги всё его прошлое. Когда Чонгук дошел до предела, он не отстранился — он толкнулся в последний раз, изливаясь глубоко внутрь, закрепляя их негласный союз этой интимной связью. — Ты мой, — прохрипел Чонгук, прижимая взмокшего, дрожащего Чимина к себе. — Слышишь? Теперь только мой. Чимин, не в силах вымолвить ни слова, только судорожно кивнул, кусая губы. Он верил, что этой ночью они сожгли все мосты. Утром они должны были встретиться на вокзале. Чонгук уже собрал вещи и ждал маму и младшую сестру, которая должна была передать ему документы. Но вместо нее на старой окраине города появились черные внедорожники. Отец Чимина, Пак Сокджин, никогда не проигрывал. Он узнал о «грязном альфе» гораздо раньше, чем они могли предположить. Чонгук увидел, как из машины вытолкнули его сестру. Она плакала, глядя на брата расширенными от ужаса глазами. В ту же секунду из окна автомобиля показалось холодное дуло пистолета.— Нет! — закричал Чонгук, бросаясь вперед, но было поздно. Раздался сухой щелчок, а затем оглушительный выстрел. Мир для Чонгука замер, когда тело близкого человека рухнуло на серый, пыльный бетон. В этот момент его сердце не просто разбилось — оно превратилось в пепел. Черный седан медленно поравнялся с застывшим от горя Чонгуком. Стекло опустилось, и отец Чимина произнес ледяным тоном: — Ты думал, что можешь украсть у меня самое ценное и не заплатить? Это — аванс. Если ты еще раз посмотришь в сторону моего сына, он станет следующим, кого я похороню. Машины со свистом сорвались с места, оставив Чонгука выть от боли над телом единственного родного человека. Чимин ждал на перроне, сжимая в руках билет в новую жизнь. Он не знал, что в этот самый момент Чонгук сидит в луже крови и смотрит в пустоту. Когда Чонгук всё же пришел к нему через два часа, Чимин не узнал его. Взгляд альфы был мертвым. — Чонгук! Где ты был? Что случилось? Твоя одежда... она в крови?! — Чимин в ужасе потянулся к нему. Чонгук грубо перехватил его руку и оттолкнул. — Уходи, — прошипел он. — Твой отец... он убил её. Из-за тебя. Из-за нас. Чимин побледнел, его мир рухнул в одно мгновение. Он понял, что их любовь не просто запретна — она смертельна. Чонгук больше не смотрел на Чимина с любовью. В его глазах теперь отражалась только цель — уничтожить Пак Сокджина. Он вернулся к Чимину, но уже не как спаситель, а как манипулятор. Он убедил омегу, что они должны действовать хитро: Чимин должен вернуться в семью, влиться в бизнес и постепенно передавать Чонгуку компромат, доступ к счетам и секретным документам. Чимин, сгорая от чувства вины за смерть сестры Чонгука, верил каждому его слову. Он думал, что они вместе строят план мести ради их общего будущего. Он крал документы из кабинета отца, подставлял доверенных лиц компании, рискуя всем, лишь бы увидеть одобрительную улыбку на лице Чонгука. Но улыбка Чонгука была фальшивой. Каждый раз, когда они оказывались в постели, он брал Чимина с удвоенной жестокостью, видя в нем не любимого человека, а лишь способ ударить больнее по его отцу. Правда вскрылась в день, когда империя Паков зашаталась. Акции рухнули, полиция нагрянула с обысками. Чимин прибежал к Чонгуку, сияя от надежды: «Мы сделали это! Мы свободны!». Но он застал Чонгука в баре, пьющим в одиночестве. На столе лежали документы о полной передаче активов подставной фирме Чонгука. — Свободны? — Чонгук усмехнулся, и этот звук был страшнее выстрела. — Ты действительно думал, что я смогу спать с сыном человека, который убил мою семью, и просто забыть об этом? Ты был всего лишь ключом от сейфа, Чимин. Очень удобным, податливым ключом. Чимин застыл. Воздух в комнате стал колючим. — Ты... ты использовал меня? Всё это время? Каждое «люблю», каждое прикосновение... это была ложь? — Месть требует жертв, — холодно ответил Чонгук, не глядя ему в глаза, потому что боялся увидеть там то, что разрушит его решимость. — Твой отец уничтожил мою жизнь. Я уничтожил его наследие. Мы квиты. Чимин не плакал. В ту минуту в нем что-то окончательно умерло. Он понял, что отец был прав в одном: в этом мире чувства — это инструмент. И теперь он научится им пользоваться. Через неделю город всколыхнула новость: Пак Чимин, наследник восстанавливающейся империи (благодаря скрытым резервам и связям отца), объявляет о своей свадьбе с самым влиятельным и жестоким альфой в стране. Это был политический союз, который делал Паков неприкосновенными даже для финансовых махинаций Чонгука. На предсвадебном приеме Чонгук, который теперь имел статус «нового богача», был среди приглашенных. Он стоял в толпе, наблюдая за Чимином. Омега выглядел ослепительно в белоснежном костюме, но его лицо было каменным. Когда их взгляды встретились, Чимин подошел к нему. На его пальце сверкало кольцо с огромным бриллиантом — символ его нового рабства. — Ты хотел моей боли, Чонгук? — прошептал Чимин, и его голос был холоднее льда. — Поздравляю, ты победил. Ты получил деньги и месть. Но теперь ты будешь смотреть, как я принадлежу другому. Ты будешь видеть меня в новостях, на приемах, в чужих объятиях. И каждый раз ты будешь помнить: я был готов отдать тебе душу, а ты выбрал цифры на счету. Теперь живи с этим. Это — твоё наказание. Чимин отвернулся и ушел к своему новому жениху, не оглядываясь. Чонгук остался стоять посреди сияющего зала, сжимая в руке бокал, который треснул от напряжения. Он добился своего: империя Пака была ранена, а сам он стал богат. Но, глядя в спину уходящему Чимину, он впервые осознал, что в этой войне он проиграл самое главное. Он остался с миллионами, но в полной, абсолютной пустоте. Прошло два месяца. Чонгук сидел в вип-ложе на благотворительном вечере. Его счета были полны, его влияние росло, но по ночам он всё еще видел во сне тонкие пальцы Чимина и слышал эхо выстрела, убившего его сестру. В зале наступила тишина, когда вошли главные гости. Чимин выглядел иначе. В его походке появилась осторожность, а лицо, хоть и оставалось бледным, светилось какой-то новой, мягкой силой. На нем был свободный пиджак, но когда его муж — властный и высокий альфа по имени Ким Тэхён — по-хозяйски приобнял его за талию, ткань натянулась. Чонгук замер, его пальцы до хруста сжали подлокотник кресла. Живот. Небольшой, но отчетливо заметный бугорок. — Как поживает наш наследник? — громко, чтобы слышали окружающие, спросил Тэхён. Он положил широкую ладонь прямо на живот Чимина и собственнически погладил его. — Малыш сегодня ведет себя тихо. Чимин натянуто улыбнулся, прикрыв глаза. Он выглядел как прекрасная кукла, которую выставили на показ. Чонгук быстро посчитал. Два месяца после их последней ночи... Плюс то время, когда они еще были «вместе». Срок был слишком велик для Тэхёна. Этот ребенок не мог принадлежать жениху. Кровь ударила Чонгуку в голову. Это был его ребенок. Плоть от его плоти, носимая человеком, которого он уничтожил морально. Чонгук не выдержал. Он проигнорировал все правила этикета и двинулся сквозь толпу, расталкивая официантов. Он остановился в шаге от пары, распространяя вокруг себя тяжелый, подавляющий запах альфы, полный ярости. Тэхён поднял бровь, не убирая руки с живота Чимина. — Господин Чон? Вы выглядите... взволнованным. Хотите поздравить нас с пополнением? Чонгук проигнорировал его, впившись взглядом в Чимина. Омега вздрогнул, его зрачки расширились от узнавания и страха. Он непроизвольно попытался отстраниться, но Тэхён прижал его к себе еще крепче, словно демонстрируя свою власть. — Убери от него руки, — низким, вибрирующим от злости голосом произнес Чонгук. — Простите? — Тэхён усмехнулся, в его глазах блеснул опасный огонек. — Вы указываете мне, как трогать моего мужа и моего ребенка? — Это не твой ребенок, и ты это знаешь, — Чонгук сделал шаг вперед, вторгаясь в их личное пространство. Его взгляд упал на руку Тэхёна, которая продолжала поглаживать живот Чимина. Внутри Чонгука всё кричало от невыносимого собственничества. — Ты прикасаешься к тому, что принадлежит мне. Чимин наконец обрел голос. Он посмотрел на Чонгука — не с любовью, а с бесконечной, ледяной усталостью. — Ошибаешься, Чонгук, — тихо сказал Чимин, и его голос дрожал. — У тебя нет здесь ничего своего. Ты сам отказался от всего два месяца назад. Ты выбрал месть и деньги. А у этого ребенка... у него будет отец, который его защитит. Настоящий отец. А не тот, кто использует его мать как инструмент. Чимин повернулся к Тэхёну и мягко коснулся его плеча: — Пойдем отсюда. Мне стало душно. Когда они уходили, Тэхён обернулся и бросил на Чонгука торжествующий взгляд, снова подчеркнуто положив руку на поясницу Чимина. Чонгук остался стоять один посреди зала. Весь его триумф, вся его месть рассыпались в прах. Он понял, что совершил самую страшную ошибку: он разрушил дом врага, но похоронил под его обломками собственное счастье и своего ребенка. Ревность превратила Чонгука в тень того человека, которым он был. Он не мог спать, зная, что Тэхён прикасается к Чимину, что он дышит в ту же подушку и называет ЕГО ребенка своим. Рассудок Чонгука окончательно помутился. Через неделю после приема, когда Тэхён уехал на важную сделку, Чонгук организовал налет. Это не было спасением — это было похищение. Его люди заблокировали машину Чимина, и омегу, бледного и дрожащего от страха, перевезли в загородный дом, окруженный густым лесом и высокой охраной. — Теперь ты дома, — прошептал Чонгук, запирая дверь спальни. Он выглядел безумным: глаза горели лихорадочным блеском, одежда была помята. Он упал на колени перед Чимином и прижался ухом к его животу. — Здесь тебя никто не тронет. Мы будем семьей. Я дам тебе всё. Только будь со мной. — Ты чудовище, Чонгук, — прошептал Чимин, вжимаясь в изголовье кровати. — Ты стал хуже моего отца. Он убивал тела, а ты убиваешь мою душу. Тэхён не был обычным бизнесменом. Он был человеком, который не прощает посягательств на свою собственность. Спустя трое суток, когда Чонгук уже начал верить, что Чимин смирился, дом содрогнулся от взрывов. Тэхён пришел с целой армией. Перестрелка была короткой, но кровавой. Тэхён ворвался в комнату именно в тот момент, когда Чонгук пытался силой увести Чимина через черный ход. — Оставь его, Чон, — голос Тэхёна был тихим, но в нем слышалась мощь разрушительного шторма. — Ты проиграл. Чимин, увидев мужа, вырвался из рук Чонгука и бросился к Тэхёну. Тот немедленно спрятал его за свою спину, накрыв своим пальто. — Мы уезжаем, — холодно бросил Тэхён, глядя на Чонгука через прицел своих людей. — Завтра нас не будет в этой стране. Чимин начнет новую жизнь там, где твое имя будет лишь дурным воспоминанием. Ты больше никогда не увидишь ни его, ни ребенка. Вид того, как Чимин добровольно уходит с другим, стал для Чонгука последней каплей. Он не побоялся направленных на него стволов. Он выпрямился, и его смех, надломленный и страшный, разнесся по комнате. — Думаешь, океан спасет тебя, Тэхён? — прорычал Чонгук, вытирая кровь с разбитой губы. — Слушай меня внимательно. Он сделал шаг вперед, игнорируя предупреждающий щелчок затвора. — Увози его. Скрывайся. Но знай: каждый человек, который поможет тебе с документами, каждый пилот, который поднимет ваш самолет в воздух, каждый врач, который прикоснет руку к моему ребенку — все они под прицелом. Я потрачу каждый цент, который я отобрал у Паков, чтобы превратить твою «новую жизнь» в ад. Чонгук перевел взгляд на Чимина, и в этом взгляде была такая тяжелая, удушающая любовь, что омеге стало трудно дышать. — Беги, Чимин-а. Но помни: я найду тебя. И когда я приду, я не буду просить. Я выжгу всё вокруг тебя, пока не останешься только ты, я и наш ребенок на пепелище этого мира. Если ты не хочешь быть со мной по доброй воле — ты будешь со мной, потому что больше никого не останется в живых! Тэхён крепче обнял Чимина и быстро вывел его из дома. Они уехали, но угроза Чонгука повисла в воздухе ядовитым туманом. Спустя месяц. Частный аэропорт в Швейцарии. Чимин сидит в кресле, поглаживая уже большой живот. Тэхён рядом, он говорит по телефону, пытаясь решить проблемы с внезапно заблокированными счетами. В этот момент на телефон Чимина приходит сообщение с неизвестного номера. Просто фотография: вид на их швейцарскую виллу из окна соседнего дома. И одна короткая фраза: «Я уже близко. Соскучился по папе?» Чимин роняет телефон, и его крик тонет в шуме турбин самолета. Охота только началась. Чонгук сдержал свое обещание. Его деньги и связи, подпитанные безумием, помогли ему достать их даже на другом конце света. В старом, заброшенном поместье на окраине Европы, в подвальном помещении, пропахшем сыростью и бетоном, разыгрывался финал этой трагедии. Тэхён и отец Чимина, Пак Сокджин, были прикованы к тяжелым стульям. Оба были избиты, их лица превратились в кровавое месиво. Чонгук медленно прохаживался перед ними, поигрывая ножом, а в углу, на кожаном диване, сидел Чимин. Его руки не были связаны, но он был парализован ужасом, прижимая ладони к своему большому животу. — Посмотри на них, Чимин-а, — ласково, что было еще страшнее, произнес Чонгук. — Вот они, твои «защитники». Один убил мою сестру, другой пытался украсть мою семью. — Прекрати... Пожалуйста, Чонгук, хватит! — Чимин зашелся в рыданиях, его голос срывался на крик. — Ты сам всё разрушил! Ты сам отказался от меня в тот день, когда выбрал месть! Ты использовал меня, ты растоптал мою любовь! Почему ты просто не можешь оставить нас в покое?! Чонгук резко остановился и повернулся к нему. В его глазах не было раскаяния, только пугающая пустота. — Потому что ты — мой. И этот ребенок — мой. А за ошибки нужно платить. Чонгук подошел к отцу Чимина. Без лишних слов, с холодным безразличием, он нанес удар. Сокджин даже не успел вскрикнуть. Чимин закричал так, что сорвал голос, закрывая глаза руками. Тэхён дернулся в цепях, изрыгая проклятия, но Чонгук лишь усмехнулся. — Теперь ты, — Чонгук наставил пистолет на Тэхёна. — Ты называл моего сына своим? Ты трогал его живот? — Стреляй, мразь, — выплюнул Тэхён. — Ты можешь убить нас, но он никогда не полюбит тебя. Для него ты навсегда останешься убийцей. Раздался выстрел. Тэхён обмяк в кресле. В подвале воцарилась гробовая тишина, прерываемая только судорожными всхлипами Чимина. Чонгук отбросил пистолет и подошел к Чимину. Он опустился на колени перед ним и насильно убрал руки омеги от лица. Лицо Чимина было серым от горя, его взгляд был пустым — он словно сломался внутри. — Теперь никто не встанет между нами, — прошептал Чонгук, нежно поглаживая Чимина по щеке, испачканной чужой кровью. — Ни твой отец, ни твой фиктивный муж. Мы начнем заново. У нас будет всё, о чем мы мечтали. — Ты убил их... — мертвым голосом произнес Чимин. — Ты убил во мне всё живое. Я ненавижу тебя, Чонгук. Каждым вдохом, каждой клеткой своего тела... я ненавижу тебя. Чонгук замер на мгновение, его лицо исказилось от мимолетной боли, но он тут же взял себя в руки. Он прижал ухо к животу Чимина, чувствуя, как ребенок внутри беспокойно толкается. — Ничего, — ответил Чонгук, закрывая глаза. — Любви у нас уже было достаточно, и посмотри, к чему она привела. Теперь нам хватит и ненависти. Главное, что ты здесь. Главное, что ты мой. До самого конца. Он поднял Чимина на руки и понес его прочь из этого подвала, оставляя позади трупы прошлого. На улице занимался рассвет — холодный, серый и безрадостный. Чонгук победил. Он получил всё: деньги, власть и омегу с ребенком. Но в этом новом мире, который он построил на крови, больше не было места для света. Только вечная зима в их душах. Чонгук нес Чимина к машине, когда почувствовал, как его руки намокают от чего-то теплого и липкого. Он опустил взгляд и похолодел: белоснежные брюки Чимина пропитались кровью, которая яркими каплями падала на серый бетон. — Чимин! — голос Чонгука сорвался на крик. Омега был бледнее смерти, его голова безвольно откинулась назад, а губы прошептали лишь одно слово: «Малыш...». Стресс, смерти близких и ужас последних часов запустили необратимый процесс. Организм Чимина сдавался. Всю дорогу до госпиталя Чонгук вел машину как безумный, одной рукой сжимая руль, а другой — ледяную ладонь Чимина. Он молился всем богам, в которых никогда не верил, обещал отдать всё состояние, лишь бы это не закончилось здесь. В коридоре больницы пахло стерильностью и смертью. Чонгук метался у дверей операционной, его одежда всё еще была в крови отца Чимина и Тэхёна, но сейчас ему было плевать. Его трясло. Впервые в жизни он понял, что его власть — это ничто. Дверь распахнулась, и вышел хирург. Его лицо было серым от усталости и напряжения. — Вы муж? — быстро спросил он. — Ситуация критическая. Отслойка плаценты, начались преждевременные схватки, организм омеги истощен сильнейшим шоком. Началось массивное кровотечение. Чонгук схватил врача за лацканы халата. — Спасите их! Обоих! Я заплачу любые деньги! — Послушайте меня! — врач резко перехватил его руки. — У нас нет времени на торги. Мы теряем обоих. Если мы продолжим пытаться спасти ребенка, омега умрет на операционном столе от потери крови. Если спасаем омегу — мы должны немедленно прекратить кесарево и сосредоточиться на остановке кровотечения матери. Выбирайте. Сейчас. Мир вокруг Чонгука рухнул. Тот самый ребенок, из-за которого он развязал войну, из-за которого убивал и похищал... — Спасайте Чимина, — выдохнул Чонгук, и его голос надломился. — Вы понимаете, что шансов у плода не будет? — уточнил врач. — Плевать! — закричал Чонгук, и из его глаз наконец хлынули слезы, которых не было даже на похоронах сестры. — Дети... дети еще будут. Мы... я... неважно. Просто не дайте ему умереть. Если он умрет, я сожгу эту больницу вместе с собой. Спасите моего Чимина! Прошло 3 часа. Когда из операционной донесся слабый, едва слышный писк, похожий на крик котенка, сердце Чонгука пропустило удар. Медсестра выбежала, неся в руках крошечный сверток, обмотанный в стерильные пеленки. — Мальчик, — быстро бросила она. — Очень слабый, недоношенный, но дышит сам. Мы немедленно забираем его в реанимацию для новорожденных. Чонгук даже не смог коснуться его — он только проводил взглядом кювез, в котором исчезла его плоть и кровь. Его сын. Его продолжение. Живой, вопреки всем законам медицины и логики. Чимина перевели в отдельную палату. Он находился в глубоком медикаментозном сне — врачи решили, что его психика и тело не выдержат пробуждения прямо сейчас. Чонгук проводил у его кровати часы, дни, недели. Он запретил кому-либо входить, кроме врачей. Его бизнес, его миллионы, его враги — всё перестало существовать. Он сам менял воду в вазах, сам следил за показателями мониторов. Он похудел, его глаза ввалились, а на щеках отросла густая щетина. Каждый вечер он ходил в отделение реанимации новорожденных. Там, за прозрачным стеклом, в окружении датчиков, лежал его сын. Такой маленький, что поместился бы на ладони Чонгука. — Прости меня, — шептал Чонгук, прижимаясь лбом к холодному стеклу бокса. — Я чуть не погубил вас обоих. На двадцать первый день Чимин открыл глаза. Свет из окна слепил его, а сознание возвращалось рваными кусками: подвал, выстрелы, кровь, невыносимая боль в животе... Первое, что он увидел, был Чонгук. Он спал на стуле рядом, вцепившись в руку Чимина даже во сне. Омега попытался пошевелиться, и Чонгук мгновенно вскочил. — Чимин... Чимин-а, ты очнулся... — в его голосе было столько надежды и страха, что Чимин на секунду замер. Омега машинально положил руку на свой живот. Пусто. Слезы мгновенно брызнули из глаз, и он издал приглушенный стон боли и отчаяния. — Мой ребенок... Его нет? Ты... ты выбрал меня? Чонгук задрожал, опускаясь на колени перед кроватью. Он взял лицо Чимина в свои ладони, вытирая слезы большими пальцами. — Он жив, Чимин. Он жив. Мальчик. Он в реанимации, он борется. Он такой же упрямый, как и ты. Чимин замер, перестав дышать. В его взгляде промелькнула искра жизни, которая тут же сменилась горьким осознанием. Он смотрел на Чонгука — человека, который убил его отца, разрушил его жизнь и спас его самого. — Я никогда не смогу простить тебя за то, что ты сделал с моей семьей, — прошептал Чимин, и его голос был сухим, как осенние листья. — Но я никогда не смогу оставить тебя, потому что у нашего сына твои глаза. Чонгук уткнулся лбом в край матраса, содрогаясь от беззвучных рыданий. Это не был хэппи-энд. Это была жизнь на руинах — сломанная, болезненная, но теперь у них была общая цель в этом кювезе за стеклом. — Мне не нужно прощение, — выдохнул Чонгук. — Мне нужно просто быть рядом. Даже если ты будешь ненавидеть меня до конца дней. Я буду твоей тенью. Я буду охранять твой покой. Только живи. Пожалуйста, просто живи. В день выписки Чимина Чонгук сделал то, чего от него никто не ожидал. Он продал большую часть своих активов, закрыл счета и передал управление остатками империи доверенным лицам с одним условием: его имя должно исчезнуть из всех заголовков. Он сжег все связи с прошлым, которое тянуло их на дно. Когда Чимин вышел на порог больницы, прижимая к груди спящего сына, завернутого в голубое одеяльце, Чонгук ждал его у машины. На нем не было дорогого костюма — простая футболка и джинсы, он выглядел так же, как в тот день, когда они впервые встретились в клубе. — Всё готово, — тихо сказал Чонгук, открывая дверь. — Маленький домик в пригороде Новой Зеландии. Там горы, океан и тишина. Никто не знает, кто мы. Там я буду просто Чонгуком, а ты — просто Чимином. Чимин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Впервые за долгое время в его глазах не было льда. — Ты действительно готов всё оставить? — спросил он. — Я уже всё оставил, — ответил Чонгук, глядя на ребенка. — Мой мир теперь помещается на заднем сиденье этой машины. Прошел месяц жизни на новом месте. В их доме пахло не дорогим парфюмом, а свежей выпечкой и детской присыпкой. Прошлое не исчезло совсем — по ночам Чимин всё еще просыпался от кошмаров, но теперь рядом всегда был Чонгук. Он не требовал секса, не требовал подчинения. Он просто был рядом: согревал холодные ноги, приносил чай и часами качал плачущего сына, давая Чимину поспать. Одной из ночей, когда малыш наконец уснул, они сидели на веранде, кутаясь в один плед на двоих. Воздух был чистым и прохладным. — Знаешь, — прошептал Чимин, прислонившись головой к плечу Чонгука. — Я долго думал, что никогда не смогу больше коснуться тебя без боли. Но сегодня, когда я смотрел, как ты учишь нашего сына улыбаться... я почувствовал что-то другое. Чонгук замер, боясь спугнуть этот момент. Он осторожно обнял Чимина за плечи, чувствуя его хрупкое тепло. — Что ты почувствовал? — Надежду, — Чимин повернулся и впервые за всё время сам коснулся губ Чонгука. Это был мягкий, соленый от слез поцелуй, пахнущий прощением. — Мы не забудем то, что случилось. Но мы можем построить что-то новое на этом пепелище. Чонгук прижал его к себе так бережно, словно Чимин был сделан из тончайшего стекла. Он понял: его месть была ошибкой, его богатство было пылью, но этот омега и этот ребенок — его истинное искупление. Они больше не «богатый омега» и «бедный альфа». Они просто семья. Боль утихла, превратившись в тихую печаль, которая сделала их связь только крепче. Чонгук сдержал свое обещание: в их новой жизни нет места боли — только бесконечный шум прибоя и любовь, которая смогла выжить даже в аду.