Три попытки

      — Добрый день. Прошу вас, проходите, присаживайтесь, хотя вы — уже, — не удивляясь моей самостоятельности сотрудник отдела кадров, значившийся на бейдже Андреем Вениаминовичем, стряхнул с плеч усталость, вытянул шею и приподнял подбородок повыше, чтобы лучше меня видеть. А посмотреть было на что. На улице льёт как из ведра, а я, как обычно, без зонта, и, если быть откровенным, то сухого участка тела не осталось даже там, где подумать стыдно.       — День не особо добрый, — признаю́сь честно, сплёвывая набежавшую на лицо воду. — Скажите, я что, много прошу?       — Вы? Да.       — Допустим. Но разве не ваша работа — найти вакансию, полностью удовлетворяющую потребности заявителя?       — Боюсь, что в вашем случае это задача невыполнимая.       — Почему? — искренне удивляюсь, он незаметно, как ему кажется, удручённо вздыхает и в этом своём пессимизме видится тяжёлым, отталкивающим, серым, отчасти даже высокомерным.       — Потому что вы не говорите правды. Чтобы собрать портрет вашей рабочей личности, нужны данные. Попрошу вас перечислить свои сильные стороны.       — Коммуникабельный, усидчивый, ответственный… Сотрудник отдела кадров вздохнул ещё раз. Я же потупил взгляд. Настроение и без того премерзкое скатилось вниз, присоединившись к луже воды, набежавшей с моих ботинок.       — Юрий, вы читаете то, что написано в резюме другого человека, лежащем перед вами. Неужели у вас совсем нет сильных сторон?       Пожимаю плечами. Забавно наблюдать, как собеседника разносит, хотя я и не со зла.       — Всё, что мог, я уже рассказал о себе.       — Да, помню, — какое-то время он роется в бумагах, а после зачитывает свои пометки: «Нужна работа. Могу работать». — И всё. Мне кажется, вы недооцениваете свой потенциал.       — А мне кажется, вам рубашка не идёт, ещё и белая — непрактично и больно официально. Может, вам тоже поискать работу, где белый воротничок не будет сдерживать ваше желание послать меня ко всем чертям?..       — Я на своём месте. И ваше найду, если поможете.       Скривив физиономию, глубже опускаюсь в кресло, — мол, делай ты что хочешь. Собеседник сильнее хмурится, отчего на лбу становятся видны глубокие морщины. Переход на личности пропускает, за что ему спасибо. Сорвался я. Мне бы его терпение. Аж засмотрелся. На сдержанность. Правда, это всё, за что зацепился взгляд. Мужчина, в принципе, видится мне безликим, сливающимся с простецким интерьером кабинета. Серость будней и отрешённое отношение человека напротив не дают заглянуть дальше. Присмотреться. Ощупать. Блок профессиональной этики оказался слишком вели́к, чтобы захотеть его перепрыгнуть. Да и мужчина совсем не попадает под мои вкусовые привычки. И всё равно продолжаю его изучать, бегая взглядом по мелочам типа пуговиц на рукавах рубашки или привычке прикусывать губу.       — Давайте попробуем по-другому. Начнём с того, что вам нравится, — его рассуждения возвращают к разговору.       — Если начнем с этого, то рубашку точно придётся снимать.       — Вам комфортнее находится на свежем воздухе или в замкнутом пространстве?       — Воздух.       — Отлично!       — Дворником не пойду! Не для того высшее образование получал.       — Вы удивитесь, но работа на улице — это не только метлой махать. Ваше направление, — в ладонь мне ложится квитешок жёлтой газетной бумаги, исписанный аккуратным ровным почерком. Сдаваться ни один из нас не намерен. Впрочем, попытки не безграничны, так что стоит попробовать!       Кто ж знал, что мы увидимся так скоро. А ведь, уходя, искренне прощались…       Андрей Вениаминович нехотя переводит взгляд с экрана рабочего стационарного компьютера на меня. За стёклами тонких очков с трудом читаются эмоции, но ярче всего — усталость. Рабочий день близится к концу, на улице уже стемнело.       — Как вы относитесь к спорту?.. — спрашивает у меня, перебрав, наверно, сотню других вопросов в уме, пока присаживаюсь напротив на стул для посетителей.       — Положительно! Честное слово!       — В смысле… куда положат, там и лежите?..       — В смысле сейчас нет возможности ходить в зал, но отжаться, качнуть пресс и два раза в неделю пробежаться вокруг дома — это я могу. У меня даже есть свой фан-клуб из старушек на лавочках. Не верите?..       — В старушек?       — В любовь к спорту. Хороший способ снимать стресс. Почему спросили? Хотите — и вас научу.       Сегодня он видится мне другим. Чаще смотрит в глаза, контролирует положение тела, держит спину прямо, интонацию — ровной, и в ней слышится улыбка. Это подкупает. Но не спешу с выводами.       — Есть вакансия. Помощник управляющего спортивного клуба. Работа не такая простая, как кажется на первый взгляд, так что не закатывайте глаза. График плавающий, работы много, от…       — Уборки туалетов…       — Урегулирования конфликтов с партнёрами, реклама, закупки, составление графиков и до…       — До мытья туалетов.       — До ремонта инвентаря! Так мы сможем понять, что вам ближе: работа с техникой, оборудованием или людьми.       — Хорошо. Вам виднее.       До начала рабочего дня остаётся двадцать минут. Этого времени вполне бы хватило выпить кофе, которое он предусмотрительно взял с собой в пластиковом стаканчике, запечатанном крышкой, и настроиться на рабочий лад. Но в это утро всё шло не как надо. Начнём хотя бы с меня.       — Серьёзно?.. — выпаливает на ходу, только встретившись со мной взглядами. Сижу на жёстком стуле возле его кабинета и улыбаюсь как могу доброжелательно. Не верит. Маска офисного клерка лежит в рабочем столе, и надеть её он не успел, ибо негодование во всей красе читается почти матом.       — Доброе утро, Андрей как вас там… не помогайте… Вениаминович!       — И подобрее бывало. Можно просто Андрей. Но на «вы».       — Как скажете, — сегодня я на удивление послушный.       Андрей смерил меня оценивающим взглядом, звякнул ключами, открывая дверь, и прошёл внутрь. Глухо щёлкнул выключатель. Люминесцентные лампы затрещали и впустили в небольшое замкнутое помещение без окон тёплый свет. Стало уютнее. Дверь перед моим носом закрывать не стали, — посчитав это за приглашение, захожу следом. Открыв дверцы шкафа с мерзким скрипом, Андрей снимает пальто, как мне показалось резковато, водружает его на деревянные плечики, прячет в нутро мебели. Следом отправилась уличная обувь — ботинки заменили туфли. Ещё туда, вероятно, на полку легло желание послать меня к чёрту. А спина у него ничего. И бёдра — очень даже… Дверки закрылись с шумным хлопком.       Пока мужчина идёт к столу, застёгивает верхнюю пуговицу рубашки, надевает очки, взятые из лежащего на столе футляра с педантичной аккуратностью — исключительно за дужки. Разглядывая Андрея, всё думаю: как объяснить, какого чёрта делаю здесь, а не на работе. Мне помогли, за что — моя ему благодарность.       — Сами уволились или попросили? — сев за стол, он убрал стакан с кофе вниз. Есть что-то такое в этом жесте, привлекающее внимание. Воспитанные манеры и уважение наверно.       — Остынет — будет невкусный.       — Я умею пользоваться микроволновкой.       — А мне вы кофе предложить не хотите?       — Этот я уже отпил. А другого нет. В кабинете не предусмотрено столовой зоны.       — Можно сходить куда-нибудь. Я угощаю.       — Вы безработный, Юрий. Угощать других — это расточительство. Так чтó с вакансией? — в глазах читается: «И что ты натворил на этот раз?..».       — Слишком сильно… эм… сблизился с клиентом зала.       Откинувшись на спинку стула, Андрей вопросительно приподнял бровь, намекая быть поподробнее. Только сейчас обратил внимание на заломы морщин на лбу, когда он хмурится. Сколько ему лет?.. Сорок?.. Или чуть меньше?..       Недовольное постукивание карандашом по столу вернуло меня к делам насущным. Реальность, которая на самом деле не является такой прекрасной, как мне бы хотелось, скорее даже она ужасает своей отвратительностью. Молчу. И думаю: насколько хочу этими подробностями делиться с ним? Аж взмок. Андрей занервничал. Он вообще оказался на удивление чутким слушателем, но достаточно сдержанным человеком, чтобы не сыпать обвинениями. Этот профессионализм бесит страшно. Не то чтобы мне хотелось особого отношения, но вот вытряхнуть из белой рубашки его настоящего — очень. Как будто это может помочь мне. Как будто вообще кто-то может помочь разобраться хоть с чем-то, кроме тебя самого. Прожитые тридцать лет жизни дали понять очевидное — сам и только сам. Но этот мужик как магнит для размышлений. Бесит. А плечи в этой рубашке смотрятся шикарно. Широкие, крепкие, напряжённые…       — Ударил?.. — устав ждать, собеседник сделал предположение, сам же и расстроился. Пришлось спасать ситуацию.       — Нет, конечно! Что я псих, что ли? Трахнул.       Вырвалось… Минутная пауза длилась вечно. Вопреки всем моим ожиданиям услышал я не то что думал.       — Зачем?..       Такой простой вопрос поставил в тупик.       — Был перерыв на кофе, а кофе не было, вот прям как у вас сейчас, и я скоротал время…       — Юрий!       — Вы кричать умеете?! А что ещё?..       — И драться тоже. КМС по боксу. Но это к делу не относится. Как вы вообще умудрились пройти в женскую раздевалку?..       — В мужскую.       — А как в мужской оказалась женщина?..       — Не оказалась.       — Вы там себя…       — Я не онанист! Ну… не в людных местах точно. Дома-то, конечно, бывает…       — Вопросов стало больше, чем ответов, — достав кофе, он начал жадно пить большими торопливыми глотками, пришлось рассказывать, как всё было, пока он не захлебнулся…       Созвонившись с руководством и согласовав время начала стажировки, приезжаю, как всегда, немного раньше. Привычка осмотреться на местности и оценить обстановку никуда не девается, как ни стараюсь. Спортивный зал, расположившийся на втором этаже офисного здания, встретил яркой вывеской раскрученного рекламой названия и отдельным входом. Каких бы то ни было проблем с адаптацией на новом месте возникнуть не должно, все-таки с железом раньше приходилось иметь дело, да и в целом устройство этой системы знакомо. Это я так подумал ещё до того, как зашёл… Мелкий дождь со снегом без конца стряхивает капли на голову и за воротник. Ветер обдувает лицо, как прожжённый алкаш перегаром — неприятно и мерзко, насмехаясь выдыхает сыростью и прохладой, напоминая, что этот день не должен быть лучше предыдущих. На всякий случай смотрю на небо, но только лишний раз убеждаюсь — солнцу за свой прогул стыдно не стало, и показываться оно не планирует. Понурив голову, бреду ко входу. И именно в этот момент, момент моего смирения и принятия, отринув стадии отрицания и гнева, чуть не попадаю под машину!.. Чесслово, по сторонам посмотрел, но мадам на видавшем передряги «ниссане» просто-таки забила болт на моё существование. Отскочить к фасаду здания я успел. А вот увернуться от волны брызг вперемешку со снегом, окативших от носков ботинок до колен — нет. Скажу честно, перематерить эту сволочь мне не дало только две вещи: во-первых, обещание Андрею Вениаминовичу — постараться освоиться и найти здесь своё место. Хотя бесы в ухо и шептали, что место моё не на улице и, чисто теоретически я до него ещё не дошёл, в принципе. И второе… Пыл мой подостыл, пока наблюдал с открытым ртом, как мадам три минуты парковалась. С такого ракурса в проём не заходил даже я… Решив для себя, что возись оно всё конём и ничто не испортит мне настроение… (Сложно испортить то, чего и не было) Сделал две быстрые затяжки, затушил сигарету и пошёл в здание. Перескочив через ступеньку и толкнув дверь от себя, как и было на ней написано — честно признаться, вылил на кусок пластика скопившийся за утро негатив — с облегчением нырнул в нутро тёплого помещения, и именно в тот момент, когда нервы мои подрасслабились, позади послышался резкий хлопок, потом удар, потом моё неловкое «ой», и мат-перемат этой и на вид не самой приятной женщины… А там ступеньки. Скользкие и крутые. Хорошо жопа у неё мягкая — съехала мадам быстро, и как по смазанному. А вот что в лужу, так это не я здесь разлил, все вопросы наверх, самому не нравится. Ну кто ж мог предположить, что ей тоже сюда?! Подкралась как пиздец — незаметно! Навскидку и не догадаешься, что нам в одну сторону. . .       Действуя по закону кармы и не решаясь выйти туда, где почему-то, кроме барахтающейся по ступеням и цепляющейся за перила мадам, никого нет, рванул наверх. На ходу познакомился с главным тренером, дежурным тренером зала, администратором и по указке метнулся в раздевалку — отмываться и переодеваться — сменка предсказуемо с собой.       В зале оказалось на удивление чисто и светло. Народу немного, оно и понятно: утро буднего дня. Отметил для себя удачное расположение зон для занятий и хорошую вентиляцию. А потом я зачем-то посмотрел в сторону и встретился глазами с ней… Мадам выплыла из-за угла, как гопники ночью из тёмной арки. Неподражаема в бежевых лосинах и коротком топе. В весе больше ста двадцати это особенно потрясающе.       — А что конкретно сегодня входит в мои обязанности? — повернувшись к рядом стоящему главному тренеру, за коим меня и закрепили, интересуюсь не без тревоги. И так с документами захотелось поработать, в закрытом на ключ кабинете, аж руки зачесались.       — Сегодня со мной. Познакомишься с залом. С клиентами. С персоналом, — хлопаю ресницами, киваю, иногда я могу быть очаровательным, но не когда дёргается глаз, ибо мадам идёт к нам и, признаюсь как на духу, сжалось у меня там, где до этого было расслаблено.       — Валентина Степановна! — тренер уже встречает гостью, выходя ей навстречу и одаривая доброжелательной улыбкой. — Рады снова вас видеть…       Второй раз, что ли, пришла?.. В смысле снова?       Судя по тому, как мужик на беговой дорожке резво спрыгнул и стал её передвигать, что смотрелось нелепо, учитывая приличный вес тренажёра — рады здесь не все. А, нет, он просто к зеркалу поворачивался… Телефон достал… Я бы не запрыгивал без опоры на работающее полотно… Грохот падающего тела разрядил обстановку. Ржал я как никогда. Наверно, это не профессионально, но я же ещё только учусь.       На меня посмотрели двое. Осуждающе. Тренер пихнул в бок. Всё, собрался.       — Валентина Степановна, что привело вас к нам? Обычно залом вы не пользуетесь. Решили посмотреть тренировку Ильи? Так сказать, понаблюдать за прогрессом? Или хотите попробовать что-то новое?       Мне тоже стало интересно: какого чёрта она тут забыла.       — Честно признаться, последнее время я не совсем довольна своей внешностью, — выйдя из-за плеча тренера, скашиваю удивлённый взгляд. — Что уж там, — гоготнув басом, выдает как на духу, — жирная я!       — Есть такое! — поддерживаю как могу! А что?! Признание проблемы — это половина её решения! И чтоб было лучше понятно всё это время мадам всем своим видом игнорировала моё присутствие! А по тому, как её нарисованные брови периодически вставали домиком, стоило мне громче, чем ей хотелось, вздохнуть, — и сам факт моего существования просто выбешивал. Вообще-то, это я тут пострадавшая сторона! И раз уж она меня не видит, то пусть и не слышит.       — Давненько до вас дойти не получалось, — вещает раздосадовано и вздыхает.       — Лет тридцать как, — помогаю ей лучше подбирать слова. Но на всякий случай вполголоса. Чтобы не перебивать.       — Хотела привести себя в хорошую форму…       — Круг — тоже форма.       — Чем вы больше любите заниматься? — решает спасти ситуацию тренер, ненавязчиво тесня меня плечом.       — Есть девственниц и младенцев, — это уже тренеру. Он прикусил щеку. Я чуть попятился.       — Кардио или силовая?       — Бег! — вклинивается она.       Тренер со свистом выдыхает. Цвет лица мадам становится приятного винного оттенка. Почти тот, что мне нравится. Помните в мультфильме лицо Шрека, эту скукоженную физиономию. Когда ожидание грядущего становится на вкус как жопка лимона?.. Где осёл, устав спрашивать «мы уже приехали?» стал цокать ртом? Вот у обоих было такое. Я подводить не стал. Ждут же. Тоже цокнул.       — От дивана до холодильника?.. — уточняю про бег, а спустя мгновение меня разворачивают на сто восемьдесят и мягким толчком отправляют к дежурному тренеру.       — Тоха. Юра на тебе. Возьми его. В тренировку, — и уже тише мне в спину, — пока его не придушили.       Итак. Я понял несколько важных вещей.       Первое: бежевые лосины — это зло. Как это развидеть — непонятно.       Второе: несмотря на уважительное отношение к клиентам и высокий сервис, начальство прикрывает своих сотрудников. Это, несомненно, плюс. Если сразу не послали, значит — не всё потеряно.       Третье: то, что человек может увидеть свои минусы и начать с ними работать — заслуживает уважения. Так что прокалывать колёса этой ведьме я не буду и в целом её прощу. Чуть позже.       Тот самый Тоха, на котором быть меня отправили (хотя я на такую махину даже с разбега не залезу), оказался добряк, каких ещё поискать. Причём его внушительная мышечная масса в движении будто становилась пуховым облаком. Он лавировал мимо оборудования и людей с такой невероятной лёгкостью и грацией, аж завидно делалось. Думал, балетом занимался. Вот честно. Оказалось всё проще: три кота и пять детей. Тут хочешь не хочешь быть надо мягким и тихим. А вот голос, как пароходная сирена. Зато слышно из любого угла зала даже поверх музыки. Особенно это потрясающе, когда стоишь рядом и орут в твою сторону что-то типа: «Машенька. Спина… Спина… СПИНА!!!» Вместе с Машенькой спину подтягивают все, даже администратор и уборщицы.       Стряхиваю нервозность. Беру в руки всё, что могу. Надо собраться, сосредоточиться, вникнуть. Весь энтузиазм решаю направить в работу. И не оборачиваться на каждый звук, надеясь, что в спину ничего не летит. Сказано — сделано!       Клиентом Тохи оказался темноволосый парень худощавого телосложения. Длинные руки. Сутулая спина. Большие, я бы даже сказал, огромные, тёмные глаза на уставшем сероватом лице. Возраст определить сложно. Примерно от восемнадцати до двадцати пяти. Странный парень. Весь в чёрном, футболка с рукавами, штаны неудобные. Единственное удалось понять точно — быть он тут не хочет. Это всегда видно, когда заставили и из-под палки. Парень стоял на разминке и вяло закидывал трехкилограммовые гантели на плечи, даже не пытаясь изображать активность.       — Чего ленишься? — встаю рядом, пока Тоха пошёл душить Машеньку и вправлять ей спину.       — Я не ленюсь, — отвечает нехотя, вину признаёт, но от ничегонеделания не отказывается, — просто у меня выходной.       — В спортзале?       — От спорта.       — В спортзале.       — В нём, — плюнув, бросает гантели. Но, глянув мне за спину, делает пирует руками и типа начинает приседать. Где там Тоха с его «спина», чую прям — его клиент. А мордаха у пацана всё грустнее и грустнее. Губу закусил. Матом думает.       — Слушай, — беру его за шкирку. Оттягиваю плечи назад. Присяд заставляю делать глубже, надавив на плечо. Кряхтит, но делает. Знает, гад, как надо. — Грустить всегда лучше с накачанной жопой, чем с рыхлым пузом.       — Нормальная у меня… она, — ух ты, интеллигент. Тогда ещё десять раз. — Я вообще думаю внешность не главное. Мне ближе наука. Я биолог. Но мама считает, что я скоро сдохну за своими книгами и высохну как гриб, — запыхался, шея уже в испарине, краснеет. А шея-то длинная, гибкая, так и просится под ладонь.       — А ты всегда слушаешься маму, — это был не вопрос.       — Нет. Или да… Сложно сказать, — когда ноги забились окончательно, он сдался и просто встал. Выдохнул. Вытер рукавом лоб. Грызанул губу.       — Ну и брал бы с собой маму. Пусть видит, как дитятко страдает.       — Взял! — мне показалось, я услышал гордость. — Вон стоит, — озноб встряхнул плечи. Стало прохладно. Когда поворачивался, уже предчувствовал неладное. И вот нисколько не удивился, когда в ответ ему помахала мадам в лосинах. Больше непохожих друг на друга людей не встречал.       — Угу, прям одно лицо. Хороший пример для спорта, — Илья улыбнулся, я отзеркалил в ответ. Тоха с другого конца зала крикнул: «Юра, на беговую его, разминка — минут десять» — и мы пошли, куда послали. Взбираясь на дорожку, парень страдал уже откровенно с закатыванием глаз и если бы забыл яйца дома, то точно бы похныкал.       — Прям совсем никак со спортом?..       — Никак.       — Тебе просто нужна мотивация, — он вопросительно уставился. Включаю дорожку, полотно потянуло его назад. Придержав за спину, помогаю двинуться вперёд, шагает на двойке. — Просто беги так, будто перед тобой красивая девчонка. А позади страшная, — он скривился. — Ну или парень, — развожу руками, тут уж кому что.       — Ну, вставай. Вперёд…       И вот тут мы подошли к моменту, когда надо было отступить от своего противного характера, выключить принципы и свести всё к шутке, но это же я, и учит меня только собственный опыт. Негативный.       — А мамка не наругает?.. За такие мысли?       — Не я первый начал, — это предъявили мне. Что ж, заслужено. Добавляю скорость. Когда переключились на четвёрку, Илья стал буквально отторгать дорожку. Даже через футболку было видно, как он напрягся, задышал часто, на шее стал виден пульс, он ещё и голову назад откинул. Никогда не видел людей, ненавидящих спорт в таком масштабе.       — А чего ты вообще хочешь? — спрашиваю серьёзно, с трудом проговаривая вопрос. Ответ на него может быть трудно найти. Хотя и имел в виду здоровье и результат от похода в зал. Но, к моему удивлению, ответ он находит достаточно быстро:       — Выеби меня в рот?..       Лицо опалил жар, плавно стекающий на шею и грудь, оставаясь в солнечном сплетении пульсирующим горячим комком.       — Тебя мама не отпустит с тренировки, — ухмыляюсь, отпустив немного состояние полного шока. Сердце продолжает биться в горле и не падает обратно за грудину, тяжесть внизу живота увеличивается, томительно закручиваясь в узел.       — Мама здесь по работе. Отсматривает тренеров. Ей не до меня.       — Странно. Зачем ей тренеры на скотобойне…       — Она аналитик. Её вызвали сюда для оценки работы персонала.       — А ты поганишь репутацию тренеров, ничего не делая?       — Нет. Я сюда уже год хожу. И ещё столько же ходить буду. Мама этот зал тоже любит и плохого писать ни про кого не будет. Вон. Видишь, — он указал пальцем мне за спину и чуть не навернулся с дорожки, запнувшись. Сдёргиваю его от греха подальше на пол.       Главный тренер и мадам действительно приступать к тренировке и не собирались. Их спины удаляются в сторону тренерской, разговор идёт официальный и серьёзный. Лосины только все портят. Вот это вживание в роль посетителя. Завидую такой работоспособности. Повернув голову, встречаюсь с пристальным взглядом Ильи. И есть в нём что-то такое пугающе бесноватое. От чего ком встаёт в горле. И не только он…       Илья не дал себя поцеловать. Смутившись, отвернул лицо, подставляя скулу, при этом прильнул ко мне всем телом, буквально вжался и почти сразу, только мои руки переместились ему на задницу, плавно опустился передо мной на колени, забив и на прелюдию, и на нормы морали. Не теряя времени, скользнул влажной от волнения ладонью от колена до паха, прижался лицом, обтёрся об одежду, знакомясь как кот с предоставленным телом. Стягивая мои штаны вместе с трусами, задрал футболку, поцеловал в живот. От этой убойной смеси невинности и невозможной сексуальности рвало крышу, и пока я обживался в новых ощущениях, он не останавливался.       Целуя, спустился по блядской дорожке, всё больше оголял твердеющую плоть, уже давно просящуюся наружу, коснулся головки пальцами, а затем и губами. Я смотрел в его глаза, опьяневшие, затуманенные страстью и чувствовал, как сильнее бьёт дрожь.       Пару секунд его заминки растянулись в вечность: как вытерпел и не стал отвечать на ласку движением бёдер — не знаю, но было это чертовски сложно. В горле уже порядком жгло, невыносимо хотелось целоваться, но, будто парализованный похотью незнакомого парня, стоял неподвижно, отдаваясь чужим рукам, действующим быстро и умело.       Положив ладонь на затылок, смотрел сверху вниз на манящий, по-блядски приоткрытый рот, на влажный гибкий язык, смочивший пересохшие от частого дыхания губы. Ища поддержки, парень неторопливо качнулся ко мне, одарив совершенно безумным взглядом и, получив желанный утвердительный кивок, взял в ладонь член и с оттяжкой, со стоном наслаждения, нежно, сладко, всей поверхностью языка лизнул головку, сняв пробу… Думал — задохнусь. Не вытерплю больше ни секунды этой пытки. Снова этот его взгляд: обжигающий, томительный, просящий, доводящий до скулежа одним взмахом ресниц. В голове не осталось ни одной приличной мысли. Только желание. Томительное. Сокровенное. Безрассудное!       Илья с наслаждением перекатил вкус на языке, облизал губы, запуская одну на двоих безумную химическую реакцию, после взрыва которой казалось лучше ничего и быть не может. Выдохнул жарко и шумно. На минуту показалось: нас, скрывшихся в тёмном закутке за душевыми в зоне спа, слышали все в здании. Хоть и пустовали сауна и парная, не было слышно ничего, кроме фоновой музыки, а всё же сделалось не по себе — каким откровенным был этот стон. Адреналин, и так гуляющий по венам, теперь усилившийся с осознанием невозможности отступить, взорвал в изнемогающем теле все нервные окончания. Дальше меня просто размазало по стене, и как устоял на ватных ногах — остаётся загадкой.       Сдавив дрожащими пальцами мои бедра, вынуждая стоять на месте, Илья резко подался вперёд. Член скрылся во рту, а меня сотрясло остротой ощущений. Он прошёлся языком по стволу, по выступающим под тонкой кожей венам, обводя рисунок словно художник, а после разжал губы, выпуская влажную плоть наружу. Прерывисто дыша ртом, облизал губы, глянув на меня вопросительно последний раз и, получив одобрительный кивок и рваный выдох, сопровождающийся толчком бёдер, нанизался снова, врезавшись носом в короткие волосы внизу живота. Больше его ничего не сдерживало: он растворялся в происходящем мыча и постанывая, ломался от кайфа и даже не пытался это скрывать.       Отсасывал он страстно, торопливо, жадно, словно боялся чего-то не успеть. Поскуливал от давления в паху, сводил колени, но не трогал себя даже сам, урчал от возбуждения, и как же сильно его вело. Казалось: останови происходящее, и он разрыдается.       Массируя ему тонкую вспотевшую шею и волосы на затылке, откидываюсь назад, расслабляясь, прикрываю глаза, дав собой наиграться, привыкнуть, распробовать. Истома в теле становится болезненной пыткой, и уже мало тёплых ласкающих прикосновений, хочется больше… Больше его покорности, близости, мольбы. Искренность стонов подкупает, испорченность — заводит. Головка упирается в горло, Илья урчит, сжимая губы сильнее, вибрируя просто всем телом. Меня едва ли не складывает пополам. Неподдельное желание таким откровением проходится по мозгам, что уже плохо соображаю, поэтому и беру, больше не сдерживаясь, так старательно предлагаемое мне. Жёстко трахаю в рот. Как и просил. Крепко держа за затылок, натягиваю на себя то глубоко и плавно, вынуждая принимать целиком, то резко и монотонно, быстрой очередью, не давая переводить дух, не вынимая, без шанса отстраниться или опомниться. Снова. И снова. Под хлюпанье влажных толчков и нашего переходящего из мычания в стоны дыхания.       Любовник со всхлипом восхищения покорно приоткрыл рот и расслабился, позволяя иметь себя, и всё смотрел не отрываясь, пока слёзы не закрыли глаза. Живот уже давно скрутило спазмом и обожгло возбуждением, я ждал, когда оргазм накроет с головой, чтобы это напряжение в теле спало. Болезненная неудовлетворённость, от которой из горла рвались хрипы и ругательства, на выходе становящиеся шумным дыханием. Спазматические движения его горла, влажность тёплого рта, ласкающий без остановки язык. Илья всё быстрее двигал головой навстречу и сильнее сжимал губы, не давая остановиться ни на секунду. Когда давление стало нестерпимым, почувствовал, как он кончает первый, став ещё безумнее в этот момент. С распахнутыми затуманенными глазами, влажными ресницами, раскрасневшийся, с припухшими губами, так и держащими в кольце член. Замерев на секунду, и надавив себе на пах через одежду, он кончил со всхлипом, а после, выдохшийся, взмокший, с горящими от адреналина и удовлетворения глазами, с неохотой выпустив мой член изо рта, стал полировать головку языком, надрачивая трясущимися пальцами, ставшую чрезмерно чувствительной плоть. И ждал. Как же терпеливо он ждал! Пока на язык брызнут первые капли. И дождался! Меня дёрнуло, выгнуло в пояснице, размазало в пространстве, дыхание оборвалось, вырвался скулёж. Глотая ком в горле, я всё смотрел и смотрел, как ему заливает лицо, не переставая двигаться в руку, а он насасывал и глотал всё, что мог из меня вытянуть, не останавливаясь. Запыхавшийся, удовлетворённый, счастливый и такой нелогичный.       Илья сидел рядом, одуревший от произошедшего. Его ещё морозило адреналиновым отходняком, меня же тянуло к земле навалившейся тяжестью понимания происходящего. Неловкости между нами не появилось, и это радовало. Внизу всё ещё приятно тянуло, а плечи, будто потеряв крепость, сделались ватными — рук не поднять. Обоих размазало по дверце душевой кабинки. Переглянулись.       — Ты это… — Илья потёр нос, пряча смущение за простым жестом, — маме только не говори…       Я улыбнулся. Он покраснел.       Андрей смотрел на меня почти не моргая. Пока шло усвоение информации, позволяю себе делатьтоже самое в ответ. Моё пристальное внимание его не отвлекает. Медленно допивает остывший кофе: думает. Противоречивый человек. Изначально показавшийся мне замкнутым, строгим, серым, под стать своему прошлому костюму, сейчас же видящийся двусторонним. То, что скрыто под белой рубашкой и маской доброжелательного профессионализма, на деле может оказаться чем угодно, даже двуличностью. Но почему тогда так интересно наблюдать, как по пуговице он расстёгивает свою вторую шкуру и оголяется настоящим? Или дело во мне? То, как открываюсь я, даёт ему возможность показать больше? Больше эмоций, мимики, поступков…       Внимательные зелёные глаза посмотрели в упор. Без давления. Без претензий. Лёгкое сожаление в них вызвало неясную печаль. Как будто должно вот-вот случиться что-то плохое, и только он знает, что именно, решая, помочь или нет. Мелкий озноб прошёлся по спине, сделалось неуютно, потянуло наружу, на воздух. Куда угодно подальше отсюда. Состояние подавленности и нарастающей паники накрыло с головой, обездвижив, и отпустило почти сразу — после третьего вдоха. Сейчас полегчает.       — Юрий, скажите, почему вы решили больше не выходить на это место работы? Ведь, как я понимаю, вас не просили об этом.       — Не моё. Тесно. Через год упрусь в потолок.       — Может вам самому пойти работать на скотобойню?.. — не без иронии. И я, чёрт подери, успел уловить еле заметную очаровательную бесовскую ухмылку, стёртую с лица за доли секунды. Ха-а-ам.       — Нет. Спасибо. Люблю животных.       — А людей?       — А людей — не особо.       — Но, как я понял, странным образом они сами к вам тянутся.       — Это их проблемы.       Снова эта давящая тишина. Радио, что ли, ему подарить. Лежащие на столе аккуратные кисти рук ожили. Жилистые длинные тонкие пальцы правой поочередно забарабанили по столешнице. В левой закрутился карандаш. Думает. Ему идёт. Эта серьёзность, в какой-то мере взрослость, как хмурится, собирая брови к переносице, как расправляет широкие, крепкие плечи, словно стряхивая наваждение.       — Сколько вам лет?..       — М-м-м? — возвращает внимание ко мне. Успокаивает руки.       — Лет вам сколько?       Меня одарили воспитательной улыбкой, не сказав ни слова. Зачем я это вообще спросил?..       — Юрий, скажите честно, вам нужно пособие?..       — А у вас есть?       — У меня — нет. Я работаю за зарплату, а не пособие. А вот вы, похоже, всеми силами стремитесь им обладать.       — Коим образом?       — Получив три отказа от работодателей, государство назначит вам выплату в размере минимального прожиточного минимума.       — О, как.       — Вы не знали? — я помотал головой. Первый раз слышу. — То есть вы не издеваетесь надо мной уже который день, сливая вакансии?..       — Работу ищу. Такую, чтоб не только на «пожрать» и «жопу вытереть». Готов пахать, но тогда чтобы было что тратить. Либо посвятить жизнь правильным вещам, приносящим мне удовольствие и являющимся смыслом.       — На завод вас отправлю.       — Зачем?.. На мясо?..       — Работать, — он уже начал царапать направление на листке. Сползаю по стулу, застонав, прикидывая, как далеко от меня скотобойня. — И ещё, — квитешок лёг мне в руку, Андрей Вениаминович посмотрел строго, по-отцовски, — это третье направление. Если не сможем вам помочь — будем вынуждены отказать в трудоустройстве.       — И как мы тогда будем видеться? — попытка разрядить обстановку провалилась, да ещё и с оглушающим треском.       — Во снах, Юрий.       — И часто я вам снюсь?..       — Выход там же, где вход, — мне кивнули на дверь за спиной. В этот момент в неё самую раздался стук. — Всего доброго, — и уже не мне. — Проходите.       — Дождёшься от вас доброго, — бубню под нос, перечитывая бумажку. В направлении указан адрес, по моим вскидкам находящийся за хуеветь земель от моего дома. Если этот тип решил сплавить меня на вахту, то я обязательно приеду обратно. В гости.       Настроение испортилось окончательно. Не то, чтобы не люблю производство. Скорее некомфортно чувствую себя в замкнутом пространстве и шуме среди кучи людей, ограниченный монотонными обязанностями. Но Вениаминыч в чём-то прав. Если дальше так пойдёт, то ничем хорошим это не закончится. И дело не только в зарплате и появляющихся житейских нуждах. Здесь скорее потеря себя в социуме — не есть хорошо. Потом будет очень сложно вернуться на те же рельсы. Уж я-то знаю. Но, как бы ни старался — ноги не идут, руки опускаются, плечи никнут. Не хочу на заво-о-о-о-д…       «Кто рано встаёт, тому на завод», — думал я, пока трясся в дежурном автобусе, везущем народ на смену. По хмурым лицам разношёрстной массы понял одно: из всех присутствующих любит свою работу только один — водитель. Несётся как ужаленный. Ни одной ямки на дороге не пропустил. А может хочет поскорее вернуться в гараж. Я бы и сам уже хотел на воздух. В смешении потеющих и трущихся тел ярче всего выбивались два аромата: мощнейший перегар и дешевый парфюм. Тошнит от всего сразу. И так как народу оказалось больше, чем свободного пространства, то понять, где эта ароматная тварь, не представлялось возможным. К тому моменту, как мы долетели, всё, о чём могу думать: как довезти завтрак внутри себя. Поэтому, только пазик встал, и народ двинулся к открывшимся дверям, вылетел чуть ли не первый, с ужасом осознав — так потрясающе пах водитель…       Дальше ситуация стала разворачиваться стремительно. Минут пятнадцать мы всей толпой стремились пройти через проходную, но так как завис турникет, а перепрыгивать через него нельзя (я сначала спросил, а уже потом объявление сверху увидел, реально нельзя) стоим и ждём пока это чудо техники разглючится.       Выстроилась живая очередь, в которой я оказался предпоследний, ибо не беременный, не пенсионер, не «только спросить» и не «да знаете кто я!». Кто стоял за мной, даже гадать не берусь, но парень явно перешёл на высшую ступень пофигизма, к которой стремлюсь сам, да все никак не могу забраться. Он беззаботно играет в тетрис и слушает музыку, но как только усиливается шум выше, чем звук в наушнике, поднимает грозный взгляд, и все затихают.       На той стороне улицы, прямо за стеклянной дверью, старший смены отчаянно машет руками и некрасиво ругается матом. Народ беснует и страдает, что не успеет выпить кофе. Кто-то с психу предлагает начать пить водку вместо кофе. Парень проиграл в змейку. Тоже ругнулся, будто это единственное, что огорчает, и убрал телефон. Посмотрел на меня. Нечасто люди так пристально кого-то разглядывают, а этот аж въелся.       — Здрасте, — решаю завязать общение, знакомые на новом месте никому не помешают.       — Чего лыбишься? — это я так пытался в хреновом расположении духа улыбнуться. Вышло не очень. Парень не оценил. — Дурачок, что ли?..       — Вроде нет. Новенький. На стажировку. А ты? — вынужденный собеседник точно меня младше, и выкать после его наезда считаю неуместным.       — А я уже всё умею.       — Хм… Тогда может поделишься информацией, как здесь и что?       — Спрашивай.       — Часто у вас так, — киваю на турникет.       — Постоянно.       — А починить?       — Денег нет.       — А зарплату как платят?       — Всегда по-разному. То платят, то не платят.       — Это плохо.       — Да что ж хорошего.       — А начальство как? Понимающие?       — Мудаки и скупердяи.       — А работа в целом?..       — Говно. Сутки через сутки пашешь, и всем насрать на график, народа не хватает, текучка. Коллеги — сука через суку.       — Так может надо менять сотрудников отдела кадров, двигать начальство, поднимать работоспособность, не?..       — Вообще не вариант. Здесь правит семейный подряд. Все свои на руководящих должностях.       — А ты?.. — решаю уточнить на всякий случай.       — А я начальник отдела кадров. Директорский сынок. И если хочешь совет…       — Не хочу. Ещё вышесказанное не переварил.       — Зря, я ж от души.       Пожав плечами, он неожиданно глянул на часы, потом забавно сморщил нос, удивлённый тем, сколько потратил здесь времени, и двинул вперёд через расступающуюся толпу, зацепив меня за рукав и потянув следом. Подойдя к турникету явно советских времён, но прошедшему китайский апгрейд, от всех щедрот своей странноватой души долбанул по нему ногой. Кнопки на приборке замигали, сенсор ожил. Приложив пропуск и дождавшись зелёного огонька, прошёл сам и меня за собой провёл.       — Идёшь прямо, там двухэтажное здание, центральное крыльцо, второй этаж направо, отдел кадров. Оформишь документы, и оттуда уже направят в цех.       Показав для верности, куда идти, сам направился в другую сторону не прощаясь.       — Давай совет! — кричу ему напоследок и почти сразу жалею об этом.       — В столовой не жри, обсеришься!       С этим напутствием пошёл, куда послали, как будто уже того…       Из плюсов: территория чистая, ехать всего сорок минут от дома…       Из минусов: устану перечислять.       Как там меня учили: надо везде видеть хорошее. И Вениаминычу я обещал. Так что сдаваться пока рано.       В отделе кадров девушка за одним из двух рабочих столов без конца трещала по телефону. Взгляд, уставший уже с утра, глаз дёргается, дует губы, но продолжает ласково объяснять в трубку, что ничего страшного в работе без выходных нет. А кричащий на том конце провода никак не хочет соглашаться. В процессе их перепалки она кивнула мне на стул перед её столом и протянула руку. Я сунул ей документы. Ими же она продолжила трясти, ведя диалог не со мной.       — Ваши документы! — не услышав смены интонации, не сразу сообразил, что обратились ко мне. Сел ровнее. Сморгнул наваждение. Ну были у девушки, несомненно, плюсы. Два шикарных плюса в большом откровенном вырезе платья.       — Мои, — киваю, указывая на её руку.       Она копирует мой жест, и каждый возвращается к тому, чем был занят до. Она вешает лапшу на уши — я любуюсь.       — Медицинская книжка есть?       — Есть! — лишь бы не спросила у кого она есть, и где конкретно лежит…       — Хотите…       — Пожалуй!       — Это я не вам!       Блин, это не мне…       Пока пополняю копилку плюсов этой вакансии, девушка переписала мои данные и вернула паспорт. Так увлёкся изучением… ландшафта кабинета, что пропустил момент, как ко мне подошли со спины и хлопнули по плечам. Дёрнувшись от неожиданности, с трудом притупил рефлекс вмазать в ответ. Поднял голову, встретился взглядом с парнем знакомым мне с проходной. Даже обрадовался, как старому знакомому. А вот он смотрел через мою голову на девушку, примерно туда же, куда и я, похабно улыбался и сильно сжимал мои плечи, делая больно. От него дико притягательно пахло только что выкуренной сигаретой и мятной жвачкой…       — Машка, — стряхнув морок и заодно чужие руки с себя, уставился на девушку к которой тот обратился. — не оформляй ты его. Временный допуск выпиши, и всё.       — Почему? — мы с Машей спросили хором.       — Не будет он тут работать.       — Почему?.. — это уже один я.       — Потому что не идиот.       — Вы меня плохо знаете! — ляпнул так ляпнул. Другое ж имел в виду. Хотел цену себе набить, ну и не такой уж я рукожоп, всё умею, особенно если научат. А вышло как вышло.       — Я таких сразу вижу.       — Если я сейчас неудачно пошучу…       — Испоганю трудовую.       — Понял, заткнулся.       После непродолжительной тягомотины с документами выдали временный пропуск и препроводили в цех производства мороженого, расположенный здесь же на территории. И тут бы пора поднапрячься, ведь на бланке, выписанном Вениаминычем, значился ликёро-водочный, но, как мне объяснили, это тут рядом и сюда люди больше нужны. То, что «тут рядом» — это за соседним забором, в соседнем здании, в другой организации, никто не уточнил. Видимо, правда, очень надо. Но об этом я узнал позже.       Цех раскинулся на небольшой территории одноэтажного строения. Все компактно, просто, ещё по советским системам. О модернизации тут, конечно, не слышали, деньги в развитие не вкладывали, отсюда убогий вид, паршивая вентиляция и крик: «Наладчики!», рвущий перепонки каждые полчаса стабильно. Три линии производства: эскимо с орехами — линия автоматическая, ручная только фасовка; весовое — фасовка в пакеты; и — стаканчики. Выгрузка ручным трудом уже из холодильника по коробкам. Но не это привлекло моё внимание. А четыре стола в углу помещения, где упаковка мороженого на палочке шла в фольгу вручную. Не знал, что так ещё бывает… А оказалось — бывает ещё не так! Вот здесь я как встал с мокрыми после мойки руками, так и стоял. Посмотреть было на что… Четыре мадам сидели бок о бок, мирно переговариваясь, шуршали фольгой, заматывая, время от времени падающее мороженое, голыми руками, и его же и ели… Этот телепорт из двадцать первого века в прошлое столетие вызвал умиление и стойкую неприязнь к холодному лакомству.       Назрел вопрос: какого чёрта тут забыл я?.. Собственно, его и озвучил технологу, ходившему за мной следом. Складывалось впечатление, что это я ему экскурсию провожу, а не он мне.       — Прошу прощения, — вежливость — это важно, особенно когда кроме матерногословца ничего в голову не лезет. Хотя нет, почему-то вспомнился Андрей Вениаминович.       — Да ты не проси! Нормально всё! — технолог Сергей хлопнул меня по плечу, я присел от неожиданности и стрельнувшей боли, но быстро вернулся в обратное положение.       — Так, я ещё ничего не сделал, чтобы извиняться! — сразу после сказанного за нашими спинами послышался оглушающий грохот. — Это не я! — решаю уточнить, пока Серёга ищет источник звука. Грохот повторился. — По крайней мере, не всё…       — Да какие твои годы, — поддержал, так поддержал. Хлопнул по плечу. Я от греха подальше засунул руки в карманы спецовки, дабы не ответить тем же, удар у меня тяжёлый, а Серёга худой и длинный как жердь, ещё переломится. — Нормально там. Упало что-то.       — Это я понял, — оглядываюсь, проверяя не крыша ли обвалилась. Нет. Стоит, зараза. — Но вопрос остался открытым. На какую вакансию направили меня?..       Пройдя за линию эскимо и миновав холодильник, оказались на мойке, где девушка прямо из шланга мыла ведро из-под сгущёнки…       — А ты кем хочешь стать?       — Когда вырасту?..       — Не, когда всё досмотришь, — хлопаю ресницами, с места не двигаюсь, кажется, всё уже посмотрел, и хрен забуду. — Растерялся, да? — Серёга так искренне улыбается, и уже начинаю теряться я — насколько разный может быть потолок возможностей для людей. — Хочешь, в холодильник иди на выгрузку, — так-то я мерзлячий. — Хочешь, на линию встань, только там караулить надо — часто сбоит, — киваю, а глаза всё шире делаются: не работа, а мечта — двенадцать часов бодяжить смесь и смотреть, как эскимошки в глазури купаются. — А захочешь — в наладчики пойдёшь! Знаком с механикой?       — В общих чертах…       Чисто из принципа доработал положенные стажировкой четыре часа. Постоял и у холодильника на фасовке, замерзая со всеми, и с бабами на наклейках поржал, и на линии, где точно не забудут, как умею орать наладчиков и мотивировать их на работу. Вышел на улицу на ватных ногах и первым вдохом задержал до жжения в лёгких жадный глоток свежего воздуха, выгоняющий въедливый запах сырого картона и мороженной смеси. Прикурил. Выдохнул со свистом. Растёр замёрзшие руки. Оглядевшись, увидел того самого парня из отдела кадров. Он сидел на корточках возле урны, курил и улыбался, оглядывая меня.       — Ну как?.. Оформляться идём? — сарказм в чистом виде.       Подняв ворот куртки повыше, закрываю шею от ветра. Вокруг ни души. Только шум улицы. А в голове до звона тихо. Сердце колотится и пульс в ушах тук-тук-тук.       — Без обид, но я не для того высшее образование получал, чтобы так вкалывать за смешную зарплату в несмешных условиях.       Подхожу поближе. Собеседник встаёт навстречу.       — Думаешь, там все с девятью классами?       — Не уверен.       — То-то, — рассмотрев меня повнимательнее, он неожиданно с явным сожалением качает головой. — Не всегда есть возможность выбирать. Обстоятельства диктуют условия. У кого-то кредиты, причём не свои. У кого-то — детям помогать надо. Кто-то просто не готов развиваться. Там же в основном те, кому за сорок и выше. Люди ещё помнящие, что такое тяжёлый труд и его ценность. Думаешь, почему молодёжи нет?       — Не вывозят.       — Именно. Приходят в надежде лёгкого заработка, платят-то нормально, но сбегают через месяц. Никто не хочет гнуть спину по двенадцать часов, даже за средний доход. Все хотят сидеть в кабинете с чистыми окнами и пялится в компьютер, держа жопу в тепле. А эти — старожилы. Поколение такое. У них ответственность есть и понимание чувства долга. Вот и пашут, оставляя тут здоровье и время.       — И начальство ценит?       — Нет, — меня одарили улыбкой.       — А ты?       — А я… Понимаешь, — незаметно мы перешли в движение и направились к выходу, — не у всех есть выбор, как у тебя. Мне его не оставили.       — В рабстве?       — Типа того. Я художник по образованию, этим и дышу. А здесь из-за семьи. Некому доверить. Отец это производство с колен поднимал. Живёт мыслью что делает благое дело. Ну пусть так. Семья — святое. Только я эту работу, запах этот, атмосферу - ненавижу с детства. И тебе не желаю так прозябать. Вижу же, — открывает дверь, пропускает меня на проходную. Приложив карту, проходит вместе со мной через турникет на улицу. С охранником я прощаюсь, — Ты как я.       — Тоже могу ненавидеть работу?       Мы стоим под козырьком проходной и оба мёрзнем от упавшего градуса и собственных мыслей. Погода испортилась. Ветер усилился и стал толкать в спину, словно подгоняя, куда подальше отсюда. Но разойтись не получается. Словно не всё ещё сказано и услышано.       — Тоже можешь болеть за неё. Вкладывать силы, время, нервы. И, готов поспорить, быстро вникнешь и займёшь должность, на которой тебя будут…       — Ценить?       — Иметь. За всё. Даже не тобой сделанное, от тебя не зависящее. Потому что есть система, к управлению которой тебя не подпустят. Выгоришь и потеряешь время. И все равно будешь стараться. Ради тех, кто с тобой бок о бок. Оно того не стоит.       — А что стóит?       — На этот вопрос у меня ответа нет, — протягивает мои документы, и когда убираю их в карман, крепко жмёт на прощание руку. — Желаю удачи. Остановка там.       Кивнув мне за спину, он разжал холодные пальцы, отпустил мою ладонь и скрылся в дверях проходной. А я ещё какое-то время стоял и думал, что ничего в жизни не происходит просто так. Есть только загвоздка: без некоторого опыта вполне можно было бы обойтись, а какой-то откровенно и повертеть на одном месте.       Вывод сегодняшнего дня таков: я чертовски замерз, морально вымотался и страшно голодный. А ещё это гнетущее желание вынести кому-нибудь мозг так значимо ударило по мозгам. Сверившись со временем, кивнул сам себе и бодро зашагал на остановку. Вениаминыч ещё должен быть у себя. Есть у меня к нему вопросики.       — Решили удрать с работы пораньше?       Искомый объект перехватываю на парковке перед центром. Вениаминыч медленно, но спокойно оборачивается на мой голос, подозрительно косится, не иначе прикидывая что-то в уме. Придя к неутешительным выводам, закусывает нижнюю губу и складывает руки на груди. Смотрит в упор. Расстреливает. Строго. Давит на нервы.       — Ты почему не на работе?! — не меняя выражения лица и позы, выдаёт наезд.       Заслуженно. Но интонация мне не понравилась.       — А ты?       — Пятница. Короткий рабочий день, — мой тон и наглость ему нравятся ещё меньше, чем мне его. — А у вас, Юрий, какие оправдания?       — Прям все перечислять?..       Андрей закрывает ладонью глаза, качает головой и, отпустив ситуацию и себя, прижимается спиной к холодному боку авто, найдя опору. Убирает ладонь, сжав перед этим глазницы, проводит длинными, сильными пальцами по лицу, прикуривает и возвращает взгляд ко мне. Сейчас мужчина видится совсем другим. Живым. Простым. В обычной чёрной куртке, вязаной шапке такого же цвета, натянутой до самых глаз, в простых свободных тёмных джинсах. Без рабочей маски, рубашки этой строгой, бесящей до зубного скрежета, без необходимости расположить к себе и напускной официальщины. Просто уставший нервный мужик, которому почему-то не все равно. И это продирает до мурашек.       — Прости, — выдавливаю с таким трудом, будто харкаю кровью каждую букву.       Извиняюсь, сам не понимаю за что, но ему этого, кажется, хватает: кивает, медленно выдохнув, и долго не затягивается. Сигарета так и тлеет в руке. Взгляд снова меняется на рабочий. Смотрит на окна офиса, но докурить и додумать не успевает: перебиваю весь рабочий настрой разом!       — Я есть хочу, — видели бы вы его глаза. Заблестели и стали опасно темнеть, — аж переночевать негде, — это я уже сам не понял, зачем ляпнул. — Подвезёте, да? Нам же в одну сторону?..       Секунды растянулись в вечность. Я взмок, бросило в жар, потом в холод и во все тяжкие. На волнах потрёпанных нервов раскачало молниеносно и сразу до тошноты. А он всё стоял и смотрел. И я не мог отвести взгляд, хоть и пытался сделать это снова и снова.       — Садись, — кивает на свой старенький золотистый лексус. Сплёвывает, топчет окурок в сугробе и первый ныряет в салон на водительское кресло.       Перевожу дыхание. Сердце как заполошное ломится в ребра. Накатывает паника и неописуемая эйфория. То самое ощущение жжения внизу живота, именуемое бабочками, не даёт дышать полной грудью.       — А вдруг я маньяк? — накидываю ремень безопасности под его строгим взглядом. Андрей крепче сжимает руль, смотрит влево, пропуская поток авто, убедившись в безопасности манёвра, выворачивает с парковки на дорогу. Ухмыляется. Недобро так. Отталкивающе.       — А если я?..       — Ну по тебе сразу видно… Хороший человек! — поправляюсь, пока не высадили на ближайшей остановке. Когда проезжаем мимо неё, позволяю себе расслабиться и откинуться на спинку сидения. Тяжесть этого дня, наконец, осознаётся в полной мере и размазывает.       — Скажи мне, Юрий, чего ты хочешь от жизни?..       — В данный момент — тебя.       Выпаливаю правду не думая, но и не жалею о сказанном.       Андрей кивает и больше не говорит ни слова. Добавляет звук радио и думает о своём. Иногда его разносит, и он начинает грубить со скоростью, успокаивается так же быстро, разжимает побелевшие пальцы на оплётке и подруливает уже одной рукой, вторую положив на стекло. А я слежу за ним, уверенный на все сто, что дорога у него под контролем, и понять не могу, как сразу не обратил внимания на того, от кого сейчас не могу оторваться. И вот ничего же особенного, а сжало всё внутри, и хоть вой, хоть ногтями скреби — глядишь, полегчает немного, но верится сла́бо. А ещё понял, что водить можно сексуально, и это стало откровением.       — Сколько тебе лет? — нахально перебиваю тишину, пока замираем на светофоре.       — Тридцать девять, — отвечает с неохотой. Стягивает с головы шапку, бросает на приборку, убавляет печку, приоткрывает форточку. Не одного меня тут разносит, как я погляжу.       — А выглядишь старше…       — Спасибо таким как ты.       — Как я? — кивает. — И много у тебя таких, как я?! — уточняю не без обиды, взглядом, как назло, цепляю аптеку и спешно отворачиваюсь, отмахиваясь от ассоциаций.       — Таких как ты — один. Штучный экземпляр. Я про людей в целом.       Вильнув вправо, сворачивает во двор и ползёт к девятиэтажке по паршивой дороге. Только сейчас начинаю соображать, что везут меня не в кафе на ужин…       — А что с ними? С людьми?       — А ты сам ответь. Почему в такси не смог работать? — паркуется напротив подъезда между двумя спящими авто и глушит мотор. Выбираться в холод не спешит. Будто хочет оставить все плохие и рабочие моменты здесь.       — Откуда узнал о работе в такси?       — Вез ты меня. Недели три назад.       Напрягаю извилины как могу. Вызвал головную боль, но ни единого воспоминания. Даже ремень отстегнул, чтобы лучше думалось.       — Не помню. Хотя подожди… Та поддатая старушка с рынка, у которой сумки еле в багажник влезли — это ты?..       — Почти, — меня поддержали улыбкой, в груди потеплело и легко кольнуло. — Пьяный, с двумя женщинами, от центра до Ленина. Я еще спросил, будет ли сдача с пяти тысяч, а ты сказал сдачи нет, будешь катать пока всю сумму не выкатаем. Ещё предупредил, что отсосать не предлагать и заблокировал двери.       — Что-то припоминаю. Но смутно. Каких чудиков только не возил, — Андрей кивнул, но уже без улыбки. — Это же ты спрашивал, не страшно ли мне по ночам ездить?       — Я. А ты сказал люди могут навредить и среди бела дня, а ночью машин меньше и дети спят, ибо кресло доставать влом. А потом начал рассказывать, что у тебя есть для самообороны. Когда пшикнул баллончиком сестры, чуть в закрытые двери на ходу не вышли.       — Смешно же было.       — Да кому как. Но дело не в этом. Ты спросил про людей. Отвечаю, — Андрей развернулся ко мне и посмотрел не позволительно глубоко в душу, сбивая напрочь дыхание прямолинейной откровенностью. — Сопереживать другим и хотеть помочь — иной раз забирает слишком большой ресурс. Так случилось и у тебя.       — То есть я тоже плохо выгляжу?       Не в силах больше держать маску, Андрей засмеялся. Сухо и сквозь мат, но это было потрясающе и невозможным стало не ответить тем же.       — Выглядишь нормально. Даже слишком. А вот в голове бардак.       — Надо встряхнуть, и всё разложится по полочкам.       — Какие полочки?! У тебя там чёрная, мать её, дыра, в которую ссыпается логика, здравый смысл, и совесть тоже уже там!       — Ой, не начинай!       — Выходим. Дверью не хло… Твою ж.       — Прости-и-и.       Пока шли к подъезду, у меня обмирало сердце. Этот обычно спокойный орган сейчас на максимальных возможностях перерабатывал весь тот поток информации, с которым не справлялась голова. При этом успевал качать кровь, вбрасывая в неё — доза за дозой — адреналин.       На ступенях, ведущих к лифту, жаром опалило лицо и взмокли руки. Дернув замок на куртке, распахнулся, но легче не стало.       В лифт Андрей зашел первый, следом — я, развернувшись лицом к закрывающимся после нажатия кнопки дверям. Горела цифра девять. И я горел. Потому вспыхнул спичкой, почувствовав движение за спиной.       Андрей прижался всем телом, будто делал это не впервые — обнял. Действовал быстро и уверенно, даже с некой торопливой небрежностью, не ограничившись обыденным объятьем, задрал на мне свитер, прижимая руки к голому животу, втянувшемуся от спазма. Ткнулся сухими губами в шею, прихватил кожу.       Выдох, больше похожий на мычание, в кабине ползущего лифта послышался оглушающим. Каждый миллиметр кожи ощутился пульсацией.       Было мало времени, но за эти полминуты всё произошло молниеносно, а я всё так же стоял, сжимая запястье руки Андрея, шарящей под моей одеждой, и не мог ни повернуться, ни оттолкнуть, ни ответить — обездвиженный его откровением, не нуждающемся в словах, потому что так не вжимаются в человека, когда прёт только на секс. Это было нечто большее, чем просто желание. Плохо поддающееся описанию, но оживающее там за грудиной, в области сердца. Томительно невыносимое. Нужное. Наше.       Подняв мое лицо за подбородок и отвернув его от себя, Андрей открыл больший доступ к шее. Обтёрся носом, щекой с только-только начавшей пробиваться щетиной, лизнул под кадыком, жарко выдохнул под ухом, прихватил мочку губами. Порывисто сжав кожу на животе, поднялся ладонью вверх, задрал футболку, открыв больший доступ к телу. Прошёлся пальцами по соскам до шеи, будто зная, как именно надо мне, вернулся к рёбрам, и с силой прижал к себе. Терпение подходило к концу, как и воздух в кабине.       Мы оба понимали — если начнём целоваться, то дальше лифта не уйдем. Возбуждение Андрея чувствовалось уже буквально: он мелко вибрировал, дыша часто-часто, прижимался твёрдым пахом, пока я хватался за его руку, вообще переставая ориентироваться в пространстве.       Как он нехотя отпустил меня и отшагнул назад за секунду до того, как лифт встал и двери разъехались — помню. Как подтолкнул вперёд и трясущимися руками открыл дверь, буквально вталкивая меня первым, будто я мог передумать и сбежать — помню. Даже помню, как, ища опору, облокотился о стену, щелчок замка, и такой потрясающе безумный, залитый желанием тёмный взгляд, оказавшийся напротив. А потом всё…       Губы врезались в губы, утонув в порывистой ласке поцелуя. Он тянулся и тянулся, углублялся, превращался в безумие, сопровождающееся стонами и влажными звуками, замирал, когда не могли отрываться друг от друга. Всё это в смешении вжавшихся друг в друга тел, суете срываемой одежды, в жадной необходимости близости и необходимости узнать, увидеть, почувствовать человека рядом с собой. Болезненного желания взять от него всё и отдать много больше.       Мы цеплялись друг за друга, жалили засосами, оставляли отметины от ногтей, когда необходимость взять уже больше походила на захват и борьбу, нежели на ласку.       К тому моменту, как я оказался вдавлен лопатками в диван, а Андрей, стоя над обнажённым, откровенно раскинутым и пьяным от возбуждения мной, сдирал с себя расстегнутые джинсы и носки, я его почти ненавидел за эту вынужденную заминку. Трясло. Как же меня трясло. Тянуло, ломало немыслимым больным возбуждением. Я кусал губы и смотрел зло, не скрывая своего состояния. А ему было явно в кайф. Нависнув сверху, он прижал меня телом, обтёрся лениво и так невозможно ласково, что на контрасте с бешенной страстью, кипевшей минуту назад, меня капитально так свернуло спазмом. Он добивался этого. Чтобы я сам потянулся к нему, сам влип в губы, выстонав в них какой же он мудак. Сам уложил на себя и сдавил коленями, толкнулся бедрами вверх, приглашая, развел их шире.       И его сорвало. Напрочь. Больше он не сдерживался, не терпел, брал раз за разом всё что хотел. Все поцелуи, стоны, мольбы о большем ему в плечо, мои укусы туда же, дрожь и мычание, когда забывалась человеческая речь.       Перекатив меня на бок, лицом к лицу, Андрей душил поцелуем, не давая дышать, и это уже слабо походило на ласку. Было даже страшно: как откровенна может быть даже такая безобидная близость, как поцелуй.       Я задыхался: им, от него, вместе с ним, пока он, переплетя наши ноги, изучал меня на ощупь. Ладони были везде. Горячие, сильные прикосновения чувствовались повсюду, хотя точно знал — руки внизу: сжимают и выглаживают мой зад, разводят ягодицы в стороны, толкаются влажными от геля пальцами внутрь, не тянут, а откровенно имеют. Он тёрся о меня каменным членом, я скулил ему в губы и хотел прикоснуться к своему, да кто б позволил.       В какой-то момент всё слилось воедино. Дыхание, ласка, страсть, запахи, влажные звуки поцелуя, стоны. Урывками в полубреду чувствовалось, как лопатки снова легли на мягкое, а сверху до спазма в лёгких придавило тяжёлым телом. Как развели колени такими же как у меня дрожащими в нетерпении руками, почувствовалось давление — знакомый давящий дискомфорт, толчок внутри и стон любовника. Хриплый, сдержанный, почти проглоченный, но всё же резанувший слух, победивший необходимость двинуться навстречу. А следом сильнее, сжатие пальцев на бедре, бессвязный пошлый неразборчивый шёпот, шлепок от соударения тел и восхитительное чувство наполненности.       Андрей почти не двигался, не давал мне перевернуться, толкнуться навстречу, помочь ему дойти до финала, который был жизненно необходим. Двигался сам. Всё болезненно пульсировало, отзывалась каждая клетка блядского тела, истомой сушило горло и губы, член было тронуть страшно, а руки всё равно тянулись — как хотелось дойти до разрядки прямо сейчас. Андрей, зная куда бить, двигался глубоко, короткими рывками, почти не вынимая, и дышал… Как же он дышал!       — Пожалуйста, — прошу или требую — уже неважно. Неразборчивый шёпот, и его сильное движение бёдер, до шлепка врезающихся в меня. Выдох. — Сильнее…       Его повело и стало накрывать, замедлять. Это потрясающее чувство беспомощности любовника от накатывающего кайфа, когда он не может двигаться, потому что и так кончит. Меня трезвила боль. Его — ничего. Поэтому я смог, извернувшись, лечь удобнее, опереться стопами в диван и вскинуть бедра, нанизываясь на его член. А после скатиться вниз и всё повторить, под протестующее мычание и попытки меня удержать на месте. Не выйдет. Хочу…       Под жалящие поцелуи, укусы моего плеча и протест. Снова и снова. Быстрее и быстрее. А он всё злился, смотрел на меня не иначе как из глубин самого безумия таким взглядом, который уже не смогу забыть, и сам не заметил, как подхватил темп, вколачиваясь уже резче и яростнее.       Просунув руку ему под живот, пережал себе член, дёрнул по стволу два раза, закрыл глаза и, содрогнувшись всем телом, кончил проваливаясь в никуда, всё ещё чувствуя в себе его движения, пульсацию и давление.       Андрей догнал следом. На особо глубоком толчке, я остановил движение, усилием сжав член в себе. И если бы был ещё в своем уме, то такого зрелища точно не пропустил бы. Но я бредил, падал, пропадал окончательно и тянулся к нему, как к кислороду под водой, с нескрываемым удовольствием ощущая, как почти сразу, перестав кончать и придя в себя, он притянул меня в объятья, сполз рядом, снимая давящий вес тела, но продолжил лежать так вплотную, выскальзывая из меня, заменил член пальцами и продолжал уже ими…       — А ты… — наконец проснулся мой затраханный мозг, в отличии от стыда. Договорить не успел. Вынув пальцы, Андрей, с удовольствием стянул с себя наполненный презик, потряс им, продемонстрировав мне, и отшвырнул его на пол. — Крас-с-с… авчик! — искренне восхищаюсь, уже на середине слова теряя связную речь, ибо пальцы он снова погружает обратно и делает это с таким удовольствием, что всё внутри сжимается со стыда и нехорошего предчувствия, а он, словно издеваясь, преодолевая сопротивление мышц разводит их внутри…       Конечно, этому чудовищу одного раза не хватило…       Уже стемнело окончательно, зажглись фонари. Мы оба сидели на кухне, приняв душ и приведя себя в относительный порядок. Переводили дыхание. Переглядывались, осматривая друг друга. У меня получалось слабо соображать. Андрей же наоборот — без труда натянул рабочую маску.       — Думаешь, что со мной делать? — вклиниваюсь в его размышления. Кивает, стоя у шкафа. Я же занял место за столом напротив. — К чему пришёл?       — Тебе три раза отказали в трудоустройстве. По правилам программы тебе назначат пособие…       — Пусть оставят себе. Или отдадут кому нужнее. Не помру я с голоду, успокойся.       — Я не про то, — будто что-то вспомнив, Вениаминыч ныряет в холодильник, достаёт пузатую чёрную кастрюлю и ставит её на плиту греться, щёлкнув поджигом. — Не могу понять куда тебя пристроить.       — На скотобойню.       Смеется. Закуривает. А у меня даже на это сил нет. В чём-то он прав. Я всё в той же отправной точке. Не вижу цели. Только потрахался, что тоже неплохо.       — На высоте ты работать не смог, — это он про первое направление.       — Смог. Бы… Наверно.       — Юр, ты запорол собеседование…       — То, что я уснул на диване, пока ждал опоздавшего бригадира, не значит, что завалил. Просто я… эм, быстро адаптировался на новом месте и расслабился. К тому же пообщались мы неплохо. Классный мужик. Мировой.       — Ты поэтому его чуть с крыши не скинул?       — Стуканули, да?.. — угукнул, помешал суп, стряхнул пепел. — А нечего плевать на безопасность. Страховки у них нет. Пацан из-за него чуть не слетел с крыши, пока снег чистил. Еще в ветер такой на объект выгнали. Руку ему жать надо было?! И вообще, я когда уходил, они мне доплатить хотели, чтобы я к конкурентам устроился. Визитку показать?!       — Я уже посмотрел, всё что хотел, — хмурится, но говорит спокойно. Тушит сигарету, открывает проветриться форточку, достаёт тарелки и наливает суп. Ставит передо мной и себе напротив. Молчит.       — Я не виноват, что люди такие.       — Какие? — забираю у него из рук ложку под осуждающий взгляд.       — Косячники, пофигисты, себялюбцы. Маты перечислять?       — А может надо меньше заботиться о том, почему люди несовершенны, и побольше — о себе? Есть такая вещь, как субординация, дисциплина, правила… Не дай тебе боже оказаться в военной системе.       — Если мне дадут автомат, то спорить со мной вообще будет глупо.       — Ешь!       — Ем.       Какое-то время едим молча. Вполне вкусно. На вид — борщ. На вкус — рассольник. Но у этого мужика всё не как у людей.       — Кажется, я знаю, что с тобой делать! — выдает на позитиве в тот момент, когда набираю суп в рот. И предчувствие у меня такое нехорошее, ухмылка еще его эта глумливая, взгляд бесячий — ох, не к добру. Суп встал в боевую стойку, и не выплюнуть, не проглотить. С трудом сглатываю. Андрей светится.       — Ты совесть имей, — говорю серьёзно, ёрзая на стуле, — я и так еле сижу.       Пара секунд на осмысление. Его ржач. Моя красная рожа. Все, блин, наелся.       — Я про работу говорю, — и вишенка на торте моего позора, — сам натёрся. Ты узкий, пипец…       — Что там с работой? — перебиваю поток чужих мыслей, язык заплетается, как у пьяного, глаза смотрят в остатки супа.       — Ну… — меня погладили стопой по щиколотке, чисто машинально вскинул взгляд. Андрей ухмыльнулся — ну га-а-ад же — как есть издевается. — Работать в замкнутой системе тебе сложно, самовольно — тоже, с людьми ты ладишь, но только с теми, кого считаешь правильными в своём извращённом понимании правильности. Субординацию придется дрессировать, но тут надо подход к тебе найти, и будешь шёлковый. Упрямый, трудолюбивый, целеустремлённый, усердный…       — Угу, пахать на мне и пахать. Ты мне резюме составляешь? Говорю сразу, варианты типа проводника в поезде даже не рассматривать. До первого вагона с дембелями, и на пенсию!       — Будешь работать вместе со мной!       — Сдурел, да? Тебе бы меня после работы пару часов до сна вытерпеть, какой — работать вместе?!       — Я не собираюсь тебя терпеть.       — Это были самые короткие отношения в моей жизни… Спасибо, хоть не самый короткий секс!       — Не собираюсь терпеть… в смысле, меня всё устраивает как есть.       — Ты спокойный такой, аж бесишь.       — А ты взрываешься по поводу и без. Причём в себя. Выгорать не устал?..       — Отстань, психолог недоделанный. У самого тоже полно недостатков. Например… Например, — от безвыходности тычу в кастрюлю на плите.       — Что не так с супом?!       — Он не тот, кем кажется. Готовка — не твое, да?       — Мама готовила.       — Вы не ладите? Есть ещё дети, а ты старший, пробник?       — Любимый сын. Единственный.       — Значит, хочет забрать с собой.       — Куда?!       — Туда, — для наглядности тычу в потолок. — Могу готовить сам. Я не такой бытовой инвалид каким кажусь, — Андрей опустил голову и ею же покачал. — Обиделся?.. Я больше не буду.       — Да нет. Просто пытаюсь придумать, как тебя заткнуть, чтоб и не спугнуть, и на подольше хватило.       — Типа заботливый?       — Типа, — передразнивает меня и снова меняется в лице, надевая рабочую маску, ненавижу её, аж зубы сводит. — Вернёмся к работе.       — Над собой?       — И это тоже. Что с заводом не получилось? — точно, он же ещё не в курсе… Похлопав ложкой по остаткам бульона на дне, честно признался:       — Доехать не получилось.       — В смысле?! Я тебе номер автобуса дал, место и время посадки…       — Я тебе тоже дал, а ты всё равно злишься.       — Не там вышел? — улыбается, а я залипаю на его мимике, и так чертовски нравится, как он на меня реагирует. Как же это притягивает.       — Угу. Как будто лет двадцать назад.       — В цех мороженого попал?..       — Туда.       — Как они тебя только выпустили обратно? Ладно, тогда не удивляюсь. Там реально дыра. В отличии от того, куда ты был назначен. Где предлагались и условия, и перспективы. Поработал бы год на погрузке, год побегал, поорал на грузчиков, потом бы в снабженцы перешёл, а может и задержался бы на складах, создал вокруг себя комфортную среду. Не хочешь ещё попробовать?       — Нет.       — Как знал. Значит со мной.       — В одном кабинете, и дверь никому не откроем?       — В разных. И на разных этажах. Начальство на третьем, остальные — на втором. А всё личное — дома.       — Будешь ко мне подниматься на третий на чай?       — Скорее спускаться до простых смертных. Я начальник.       — Как это?       — Вот так. Сотрудник уволился, пришлось подменять.       — Ну сразу видно — место хорошее: люди увольняются, замен нет, а начальник вообще пед…       — Ты бы не радовался раньше времени. Работать будешь с людьми с ограниченными возможностями. Теми, кому очень сложно устроиться, кто не может найти место по разным причинам: и медицинским, и психологическим, возрастным — да всякие бывают.       — А я как в этот список попал?..       — Не в тот кабинет зашёл, балда. Я за твоими документами ходил, забыл?       — Точно. Вот блин. А не послал почему? Куда надо было.       — Не смог. Не захотел. Интересно стало. И, как показала практика, попал ты туда, куда надо.       — Андрей… Чую, после такой работы выглядеть ты будешь ещё старше.       — Вряд ли. Уволить тебя всегда можно. Только ведь ты не уволишься. Нужна тебе эта возможность помогать людям, хоть ты им и не веришь, и не особо любишь. Зато горазд на выдумки. Язык подвешен. Сообразительный. Ну, а за всё остальное получать будешь. Не без этого. Только вот сможешь ли дурить, когда от этого будет зависеть чужое, а не твоё будущее, моя репутация и моё отношение к тебе?..       Долго я все это переваривал. Он успел вскипятить чайник и налить чаю нам обоим. А потом взял меня за руку, и я очнулся.       — Ну ни хрена ты на что горазд?! Это ты всех так на работу к себе берёшь?!       — Нет. Сам до сих пор в шоке.       — А мне вот интересно, если в первый же рабочий день облажаться, и начальство меня поимеет — это будет считаться, что день прошёл хорошо, или плохо?..       — С понедельника неделя обучения, потом –два месяца стажировка, заткнись и пей чай!