Серый цветок больше не расцветёт

Июнь пришёл, но не принёс тепла. Только серое, влажное небо, которое давило на крыши Лондона, и гулкие раскаты грома где-то за горизонтом, слишком похожие на отдалённые взрывы. Для Нинель время перестало иметь деления на дни и ночи. Оно тянулось бесконечной, тягучей полосой, где было только холодная похлёбка по утрам, тихие шаги по коридорам и его взгляд – чёрный, тяжёлый, всё видящий. Том Реддл. Хозяин этой каморки, этого подоконника. Он редко говорил с ней. Но он всегда смотрел. Его взгляд был физическим ощущением на её коже, холодным и исследующим, будто он пытался разобрать её по частям, как свои блестящие безделушки, и понять, как она работает. А точнее – почему не работает. Она старалась быть меньше, тише, раствориться в стене у своей кровати. Но исчезнуть совсем не получалось. Мальчишки из соседней комнаты, те, что постарше и злее, чем Том, тоже её заметили. Она была для них идеальной мишенью: тихая, не отвечает, не плачет, не бежит жаловаться. Просто смотрит сквозь тебя своими большими пустыми глазами. Это бесило их ещё больше, чем любая дерзость. Сегодня они подкараулили её в дальнем конце коридора, возле чулана с вёдрами. Их было трое. — Эй, рыба немая! — толкнул её самый крупный, Барни. — Слышь, с тобой говорят! Она попыталась обойти, прижав к груди тряпку, которую носила вместо платка. Это было ошибкой. Её молчание, её попытка проигнорировать стали последней капней. Кто-то схватил за волосы, кто-то пихнул коленом под коленку. Она упала на каменный пол, и тогда пошли тупые, тяжёлые удары ногами по рёбрам, по спине, по худым плечам. Она не закричала. Она втянула голову в плечи и сжалась, уйдя внутрь себя, в ту самую пустоту, где боль была лишь далёким эхом. Её губы были плотно сжаты, зубы стиснуты до хруста. Они что-то кричали, смеялись, но звуки доносились как из-под воды. Потом, наскучив неподвижной куклой, они отступили, плюнули в её сторону и ушли. Лежать на холодном камне было почти приятно. Всё было кончено. Можно было не двигаться. Но инстинкт, глубже страха и усталости, заставил её подняться. Каждый мускул ныл. Где-то на виске сочилась кровь, густая и тёплая. Она собрала с пола свою тряпку, поправила платье и, чуть согнувшись, побрела к их – его – комнате. Она вошла, не глядя на него, и направилась к своему тюфяку. Но он был уже там, сидел на своей кровати и ждал. Его глаза мгновенно зафиксировали свежий синяк на виске, царапины на руках, её скованную, осторожную походку. — Кто? — спросил он одним словом. Голос был ровным, без эмоций, но в воздухе что-то натянулось, как струна. Она медленно опустилась на край своего тюфяка, уставившись в трещину на полу. Плечо болело так, что хотелось стонать, но она даже не пошевельнулась. — Барни? Стуббс? — настаивал Том. Он знал всех. Он держал в уме каталог обид и слабостей каждого. Нинель пожала плечами. Едва заметное движение. Какое ему дело? Он встал и подошёл. Она не отпрянула, но внутри всё сжалось в ледяной комок. Теперь он тоже будет бить. Так устроен мир. Но он не ударил. Он сел на корточки перед ней, оказавшись на уровне её глаз. Это было неожиданно и оттого ещё страшнее. — Они тебя бьют, потому что ты не защищаешься, — произнёс он, не как утешение, а как констатацию факта. — Ты позволяешь. Ты не человек для них. Ты вещь. Она наконец подняла на него взгляд. В его чёрных глазах не было ни капли жалости. Было холодное любопытство. И что-то ещё… знакомое. Голод. Голод по пониманию. — Почему ты молчишь? — спросил он тише. — Где твои родители? Что с тобой случилось? Она отвела взгляд. Прошлое было не местом, куда можно зайти. Оно было чёрной дырой, разрывом в ткани мира. Если начать говорить о нём, можно провалиться туда навсегда. — Ушли, — прошептала она первое, что пришло в голову. Голос прозвучал хрипло, непривычно, как скрип несмазанной двери. — Куда ушли? — Просто ушли. — А до этого? — Дом… — Какой дом? — …был. Потом его не стало. Она видела, как его тонкие брови слегка сдвинулись. Его ум, острый как бритва, бился над её бессвязными обрывками, пытаясь сложить картину. Но картины не было. Был только пепел. И она была этим пеплом. — Ты с Востока? — спросил он внезапно. — Из-за моря? Ты не похожа на здешних. Она снова пожала плечами. Она и сама не знала. Воспоминания о матери были смутными: запах дыма, не того, что от бомб, а другого, сладковатого и горького, песня на непонятном языке, которая обрывалась. А потом — долгая дорога, холод, руки, которые передавали её другим рукам, и наконец — порог Вула. Он ещё какое-то время смотрел на неё, а потом резко встал. — Глупо, — произнёс он, но уже не ей, а самому себе. — Это не даёт силы. Это делает слабее. Ты слабая. Он вернулся к своему окну, отвернувшись. Разговор был окончен. Но позже, перед сном, он швырнул на её тюфяк смятую тряпицу, вымоченную в холодной воде из-под крана. — Держи. Чтобы не опухло. Она взяла тряпицу и прижала к горящему виску. Холод принёс короткое, обманчивое облегчение. В темноте она слышала, как он ворочается, и снова этот скрежет её собственных зубов. И новый звук – лёгкий шелест страниц. Он читал при тусклом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь грязное стекло. Читал, чтобы сбежать отсюда. Она же могла сбежать только в себя. И там было так же темно. На следующее утро, после жидкой овсянки, миссис Коул велела всем, кто мог держать лопату, идти в задний двор. Война диктовала свои правила: нужно было копать грядки, сажать овощи, чтобы хоть как-то прокормиться осенью. Двор был клочком утрамбованной земли, окружённым высокой кирпичной стеной. Небо над ним было узкой полоской свинца. Нинель дали старую, слишком большую для неё лопату. Её руки, покрытые синяками от вчерашнего, дрожали от слабости. Она вонзила лезвие в сухую, потрескавшуюся землю и навалилась всем весом. Земля не поддавалась. Она была твёрдой, как камень, мёртвой. Она копала механически, как автомат. Подъём, удар, нажим. Пальцы быстро стёрлись в кровь. Спина горела. Рядом копали другие дети, смеялись, толкались, спорили из-за границ будущих грядок. Её мир был ограничен небольшим квадратом земли перед ней. Миром были боль в ладонях, солёный пот на верхней губе и звон в ушах. Вдруг её лопата наткнулась на что-то твёрдое. Она копнула ещё раз. Из земли показался изогнутый, ржавый предмет. Она наклонилась, смахнула землю. Это была большая, красивая пуговица, может быть, от военного мундира. Когда-то она, наверное, была позолоченной. Теперь краска слезла, но форма угадывалась: какой-то герб, крылья. Она замерла, глядя на неё. Эта вещь была здесь до неё. Кто-то её потерял. Кто-то, у кого была другая жизнь. Теперь эта жизнь была в земле. И сама пуговица скоро сгниёт. Как и всё. — Что ты нашла? Она вздрогнула. Том стоял рядом, его грядка была выкопана уже почти идеально ровно. Она молча раскрыла ладонь. Он взглянул на пуговицу, потом на её окровавленные пальцы, сжатые вокруг черенка лопаты. — Мусор, — брезгливо сказал он. — Выбрось. Но не отошёл. Стоял и смотрел, как она медленно разжимает пальцы и опускает ржавое кружочко обратно в тёмную, влажную землю. Закапывает его. Как хоронит. Потом она снова взялась за лопату. И продолжила копать. Ровно, методично, хоронить в земле пустоту, одну лопату за другой. А он наблюдал, и в его взгляде, помимо привычного презрения, появилась тень чего-то нового – непонимания. Он мог заставить пауков сплетаться в жуткие узлы, мог наслать кошмары на обидчиков. Но он не мог понять эту девочку, которая хоронила в земле ржавые пуговицы и саму себя, и делала это без единой слезинки.