Гордость и нежность

Когда Уилл вернулся в дом Коллинзов, было уже темно. Он не помнил, как долго просидел в беседке; когда дождь закончился, он в каком-то полусознании нашёл дорогу назад. По-настоящему очнулся лишь тогда, когда дверь закрылась за его спиной, отрезая вечерний холод. В прихожей сладко пахло свежеиспеченным пирогом, но есть совершенно не хотелось. Уилл прислонился спиной к двери, не в силах сразу встретиться и говорить с кем-то из обитателей дома. — Уилл? Джейн появилась так быстро, словно всё это время прислушивалась к шагам. Он увидел её лицо — и этого оказалось достаточно, чтобы силы окончательно его покинули. Уилл попытался улыбнуться, но вышло лишь нечто кривое и беспомощное. — Ты весь промок, — сказала она, уже снимая с него плащ. — Господи… что случилось? Он покачал головой. Движение вышло тяжёлым, как будто даже отрицание требовало усилий. — Не сейчас, — сказал он наконец. Голос звучал глухо и чуждо. — Я просто… очень устал. Она не стала расспрашивать. Только всмотрелась внимательнее. Джейн молча провела его в гостевую спальню. Он шел, касаясь стены ладонью, чувствуя, как тело тяжелеет с каждым шагом, в голове все еще громко звучал дождь. В комнате Джейн помогла ему снять мокрую рубашку, подала сухое полотенце, но он так и не воспользовался им — просто сел на край кровати и уставился в пол. — Уилл, — тихо сказала она, опускаясь рядом. — Ты можешь рассказать мне всё. Или просто скажи как тебе помочь? Он закрыл глаза. Перед ними тут же возникла беседка, мокрый камень, сырой воздух и голос от которого до сих пор сводило грудь. — Я не могу, — выдохнул он. — Не сегодня. Джейн осторожно положила ладонь ему на плечо. — Тогда ложись, — сказала она просто. — Тебе нужно отдохнуть. Она помогла ему лечь, укрыла одеялом, как мама делала это в детстве, когда он болел. А поднимаясь, добавила: — Мы уедем завтра на рассвете. В Лонгборн. Слово отозвалось внутри чем-то неожиданно тёплым. Отец, мама с сестрами, его комната и сад. Дом. — Спасибо, — сказал он еле слышно. Уилл ожидал, что эта ночь будет такой же как предыдущая — рваной, мучительной, полной обрывков мыслей, что сон не придёт или будет тревожным и неглубоким. Но вместо этого тьма сразу накрыла его. Утро оказалось ясным и прохладным, будто ночь смыла не только непогоду, но и бурю у Уилла в душе. Он проснулся неожиданно легко, несколько минут просто лежал, глядя в потолок без всяких мыслей, и только потом вспомнил: церковь, злость, ссора. Напряжение тут же вернулось и только мысль о том, что сегодня вечером он уже будет дома, приносила облегчение. Когда Уилл облачился в дорожный костюм в столовой уже был накрыт завтрак. Джейн выглядела собранной и даже оживленной - возможно, тоже соскучилась по дому. Она улыбнулась ему так, как улыбаются, когда хотят сказать "рада что мы уезжаем", не произнося этого вслух. Прощание вышло недолгим. Миссис Коллинз искренне расцеловала Джейн, затем обратила к Уиллу сочувственный взгляд не задавая, однако, вопросов - за что он был ей благодарен. Мистер Коллинз, напротив, явно ждал возможности высказаться. — Я убеждён, — произнёс он с неуместной торжественностью, — что пребывание в Розингс-парке оставит в вашей памяти неизгладимые впечатления. Не каждому выпадает возможность побывать в столь высоком обществе. Уверен, вы ещё не раз будете вспоминать эти дни. — Несомненно, — ответил Уилл. Про себя он подумал, что действительно вряд ли когда-то сможет забыть то, что случилось в Розингсе. Мысль была горькой. Уилл уезжал, одновременно понимая, что то, что он считал невозможным, немыслимым было в его руках, что он сам отринул это и что не мог поступить иначе. Они сели в экипаж. Колеса скрипнули, лошади тронулись, и дом Коллинзов медленно поплыл назад, уменьшаясь и теряя очертания. Оборачиваться не хотелось. Дорога началась ровно. Джейн смотрела в окно, сложив руки на коленях, и не нарушала тишины. Уилл был благодарен ей за это больше, чем мог выразить словами. Когда экипаж уже набрал ход, его внезапно остановили. Возница натянул поводья, снаружи послышался топот копыт, затем быстрые шаги спешившегося всадника. В окошко постучали. — Прошу прощения, сэр, — сказал слуга, запыхавшись. — Письмо для мистера Беннета. Он протянул конверт. Плотная бумага, аккуратная надпись: "Мистеру Уильяму Беннету от мистера Дарси". — Благодарю, — на удивление ровно сказал Уилл и взял письмо. Экипаж тронулся снова. Несколько мгновений Уилл просто держал конверт в руках, не решаясь открыть. Пока содержание оставалось неизвестным, его можно было представить каким угодно. — Хочешь, я прочитаю?, — тихо спросила Джейн, видя его нерешительность. Он покачал головой. — Нет… всё в порядке. Но письмо не открывал. Смотрел на край конверта, на линию печати, на то, как бумага слегка дрожит от движения экипажа или от его собственных рук. Мысль о том, что стоит лишь разорвать край, казалась пугающей. Пока письмо было закрыто, всё оставалось как есть — горько, но ясно. Наконец он глубоко вдохнул, словно перед погружением в холодную воду, и поддел печать ногтем. Бумага легко поддалась. Мистер Беннет, Я не повторю слов, которые вызвали у вас такое неудовольствие, я пишу, чтобы попросить прощения за то, как говорил с вами в последнюю встречу и ответить на два обвинения, выдвинутые против меня. Я сожалею о резкости и неподобающей прямоте своих слов. Я позволил себе говорить так, словно имел право требовать от вас ответа, и тем самым поставил вас в положение, в котором вы не должны были оказаться. Примите мои искренние извинения. Вы справедливо упрекнули меня во вмешательстве в судьбу мистера Бингли и вашей сестры. Я действительно убедил его отказаться от помолвки, поскольку был убеждён, что мисс Джейн не испытывает к нему глубокого чувства. Я полагал, что ее расположение было скорее проявлением доброты, нежели сердечной привязанности. И, руководствуясь этим заблуждением, решил уберечь друга от возможного несчастья. Я не имел права судить ни о чувствах вашей сестры, ни решать судьбу их обоих. Что касается мистера Уикхема, считаю своим долгом сообщить вам обстоятельства, определившие моё к нему отношение. Мой отец обещал ему церковный приход в нашем имении, однако, после его смерти, мистер Уикхем отказался от сана и потребовал компенсацию за отказ от прихода, которая была ему выплачена. Промотав ее за несколько недель, он потребовал повторной выплаты и, получив отказ, пропал на несколько лет. Год назад он вновь появился и попытался воспользоваться доверием и неопытностью моей сестры Джорджианы с целью склонить её к браку ради приданого. Ей положено тридцать тысяч фунтов в качестве содержания. Когда стало ясно, что он не получит ни моего согласия, ни ее состояния, он вновь исчез. Стоит ли говорить, в какую пучину отчаяния была повержена Джорджиана, которой было тогда всего пятнадцать лет. Ради ее защиты я предпочёл не предавать этот случай огласке, хотя теперь понимаю, что моё молчание позволило мистеру Уикхему вводить в заблуждение других. Я не прошу вас пересматривать мнение обо мне. Моей целью было лишь объяснить свои поступки и выразить сожаление о той боли, которую я вам причинил. С искренним уважением, Фицуильям Дарси Сначала Уилл читал медленно, с недоверием, будто ожидая подвоха. Потом — жадно, не пропуская ни слова. Строки были простыми, без обычной для Дарси отстраненности. Он перечитал абзац о Джейн — раз, другой — и почувствовал, как внутри что-то ослабевает. Ему всё ещё хотелось сердиться, хотелось уцепиться за мысль, что Дарси просто нашёл удобные слова, но искренность письма не давала такой возможности. История Уикхема заставила его сжать лист так крепко, что бумага смялась. Он представил Джорджиану — почти ребёнка — и все его смутные подозрения о Уикхеме, внезапно встали на свои места, уродливо и ясно. Дойдя до последних строк, Уилл опустил письмо и уставился в окно. Поля за стеклом были по-апрельски зелёными и безмятежно равнодушными. Поверить в написанное было одновременно так легко и так невыносимо трудно. Если всё это правда — если Дарси и впрямь действовал из лучших побуждений, — тогда Уилл отверг не высокомерного гордеца, а человека, чьё чувство было таким же глубоким и неловким, как его собственное. Уилл почувствовал себя идиотом. С нервным смешком он аккуратно сложил письмо, разглаживая сгибы, словно это могло что-то исправить и убрал обратно в конверт. Джейн повернулась к нему, вопросительно: — Всё в порядке? — Сам не знаю, — ответил он честно. Экипаж ехал дальше, приближая Лонгборн. Дорога тянулась долго, как бы нарочно давая передышку между всем что произошло в Розингсе и домашней суетой. Уилл держал письмо сложенным, убранным в карман, но ощущал его почти физически — как горячий камень. Мысли возвращались к прочитанному снова и снова, но не выстраивались в единую линию. Верить очень хотелось, но тогда всё произошедшее становилось не легче, а только мучительнее. Все равно, — думал он, глядя в окно, — назад ничего не вернуть. Мысль вызывала мрачное безысходное чувство, с которым ему еще предстояло научиться жить. Джейн время от времени подавала ему воду, поправляла плед, предлагала яблоко. Она не задавала вопросов и не пыталась заглянуть ему в глаза дольше необходимого. От ее присутствия внутри становилось немного теплее. Уилл благодарно смотрел на сестру, с привычным восхищением думая о том, как в одном человеке может сочетаться столько внутренней и душевной красоты. Он, как всегда, надеялся, что хотя бы она будет счастлива. К Лонгборну они подъехали под вечер. Он встретил их домашним шумом и суетой: мать уже стояла на крыльце, сестры перебивали друг друга, расспрашивая о Розингсе, отец ворчал про плохие дороги. Всё это было очень знакомо — и в этом было спасение. Джейн взяла разговор на себя. Она рассказывала о визите легко и с улыбкой, выбирая слова так, чтобы не тревожить лишнего. Уилл слушал краем уха и впитывал в себя атмосферу дома, с удивлением понимая, что и правда скучал. — Я пойду к себе, — сказал он наконец. — Конечно, — ответила Джейн так, словно это было само собой разумеющимся. Он поднялся в свою комнату, закрыл за собой дверь и остановился, прислонившись к ней спиной. Все было на своих местах: книги, письменный стол, окно, выходящее в сад. Он подошёл к столу, вынул из кармана письмо, положил его в ящик и крепко задвинул его. Мысли всё ещё были тяжёлыми, но мир перестал качаться. Что было то прошло, он был дома и, по крайней мере сейчас, этого было достаточно.