От пионов к лилиям

Мария гуляла по саду своего поместья, но её мысли были далеко от идеально подстриженных кустов и благоухающих пионов. Внутри неё бушевала странная, двойственная буря. С одной стороны — та самая просчитанная чёткость, острый ум, привыкший раскладывать мир на формулы и схемы. Он никуда не делся. Она могла мысленно продолжать расчёты для нового, усовершенствованного узла протеза, анализировать неудачные образцы тканей титана. Но поверх этого, как тёплый, бархатистый туман, накатило нечто иное. Приятное, сбивающее с толку ощущение покоя и… наркотической сладости. Воспоминание о том вечере: тёплый свет лампы, его улыбка, звук его голоса, рассказывающего не о войне, а о чём-то живом и смешном. Его взгляд, в котором она увидела не командующего, а человека. «Так вот о чём они все писали в своих глупых романах…» — подумала она с лёгким, почти счастливым удивлением, позволяя этому новому, незнакомому чувству на мгновение затопить её. Мгновение оказалось роковым. Она не услышала шагов. Не почувствовала присутствия, пока не стало слишком поздно. Они появились из-за живой изгороди, как две тени, материализовавшиеся из солнечного света. Двое мужчин в простой, немаркой одежде. Их движения были не грубыми, а профессионально-быстрыми, выверенными до миллиметра. Мысль о крике даже не успела оформиться. Один из них, двигаясь с неестественной скоростью, оказался сзади, его рука с тряпкой, пахнущей чем-то едким и сладким, закрыла ей рот и нос. Второй в тот же миг накинул на неё грубый, колючий мешок из плотной ткани. Мир сузился до темноты, до давящей ткани на лице, до удушливого химического запаха, пробивающегося сквозь тряпку. Она инстинктивно дернулась, но её руки были уже скручены за спину чем-то холодным и тугим. Звуки сада — пение птиц, шуршание листвы — стали отдалёнными, будто из другого измерения. Вот так. Легко. Без пафоса, без борьбы. За считанные секунды. Последней осознанной мыслью, пронесшейся в захлёстываемом химикатами сознании, был не страх и не её исследования. Это был образ. Образ его лица. Эрвин. А потом наступила темнота. Тихая, абсолютная и беспощадная. Мария Вилье, наследница состояния, гений-инженер, создательница чуда, была похищена прямо из сердца своей иллюзии безопасности. Романтика, только что начавшаяся, была грубо оборвана. На смену ей пришла холодная реальность игры, в которой она была уже не учёным, не возлюбленной, а разменной монетой. Или целью.

***

«Упустили». Мысль была холодной и острой, как обломок лезвия. Леви стоял, наблюдая, как повозка с Эреном и Хисторией скрывается в пыльном мареве, увозя с собой одну катастрофу и, возможно, семя другой. За его спиной Микаса издавала отчаянный, животный крик, но её голос не достигал его сознания. Все внешние шумы — гул толпы, команды, плач — слились в белый шум. В его голове, выжженной адреналином и яростью, стучало только одно имя, одно-единственное обязательство, перевешивающее все остальные. Мария. Поручив Ханджи, самой нестабильной, но одной из самых умных голов Корпуса, продумывать хаотичные обломки их планов, он даже не дождался ответа. Он развернулся и побежал. Не к казармам, не к убежищу. К особняку Вилье. Глупая, отчаянная надежда кольнула его, но солдат в нём уже знал правду. Он знал её, ещё не добежав до позолоченных ворот. И конечно, её там не было. Только перепуганные слуги, разгромленный кабинет отца и тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов. Следов борьбы в саду почти не осталось — работа профессионалов. Леви не стал тратить время на вопросы. Он всё понял по выражению лица старого дворецкого, по сломанной ветке у розария. Леви был не простым человеком. Он был хищником, диким зверем, выросшим в самом чреве человеческой грязи. Его методы не были методами джентльмена или даже солдата, следующего уставу. Они были методами выживания. Он знал, точно знал, что нужно делать. Где в этом городе найти нужного полицейского — не начальника, а ту серую, забитую крысу, что знает всё, но боится своего знания. На какие точки надавить — не метафорически, а физически, пока хруст костей не станет убедительнее любой угрозы. Какие слова шепнуть на ухо, чтобы страх перед ним, Леви, стал сильнее страха перед начальством. Это не заняло много времени. У страха острый нюх, а у боли — красноречивый язык. Сквозь слюну, кровь и слёзы он вытянул адрес. Не официальный участок. Не тюрьму. Пыльное, заброшенное здание старого склада на окраине промышленного квартала. Место, где крики никто не услышит. И вот он уже здесь. Не на земле, а на крыше соседнего здания, слившись с тенями дымоходов. Его глаза, привыкшие замечать малейшее движение на расстоянии в сотню метров, сканировали цель. Забитые окна, единственная дверь, два часовых у входа, слишком расслабленных для серьёзного объекта. Но Леви чувствовал нутром. Она там. Внутри. В темноте и страхе. У него был приказ. «Защищай её. Любой ценой.» Приказ, который теперь горел в нём не как долг, а как личная миссия, как единственное, что оставалось в этом рушащемся мире, что имело для него значение. Он должен был её вытащить. Не просто спасти. Вырвать из лап тех, кто посмел к ней прикоснуться. Его пальцы сами собой потянулись к рукоятям клинков. Дыхание стало ровным и беззвучным. Весь его мир сузился до этого пыльного здания, до двух часовых внизу и до невидимой, но ощущаемой точки внутри — точки, которая была ею. Он не просто шёл на задание. Он спускался в ад, чтобы забрать своё. И для тех, кто стоял у него на пути, сегодня наступал последний день в их жизни. Леви медленно, бесшумно выдохнул и исчез с крыши, как тень, растворяющаяся в наступающих сумерках. Зайти внутрь было легко. Слишком легко. Часовые у входа были устранены беззвучно и эффективно, два тихих щелчка в темноте. Тёмные, пропахшие сыростью и плесенью коридоры старого склада встретили его не тишиной, а ощущением чужой паники, витавшей в воздухе, как запах. Его собственные, дурацкие, неконтролируемые мысли лезли в голову, отравляя холодную ярость леденящим страхом: «Что они с ней могли сделать за это время?» Он грубо отогнал их. Не сейчас. Нельзя. Он не может подвести своего командующего. Не может подвести её. Он должен вытащить её. Живую и... целую. А потом не отходить ни на шаг. Это был приказ. И теперь — его личная клятва. Подвал. Сырость здесь была почти осязаемой. Несколько дверей, грубых, из нестроганых досок. И из-за одной из них — звуки. Не крики. Мерзкое, пьяное мычание и такой же пьяный, сальный хохот. Худшие из его мыслей, самые тёмные картины, вспыхнули с новой силой. Она там. И они с ней... Разум отключился. Остались только инстинкты, выверенные до автоматизма годы тренировок и выживания. Чёткие, быстрые действия. Дверь не была заперта — они чувствовали себя здесь слишком уверенно. Рывок. Вспышка движения в тусклом свете керосиновой лампы. Трое. Один сидел на ящике, двое других стояли над... над ней. Они даже не успели понять, что произошло. Мелькание теней, два глухих удара, короткое, подавленное хрипение. Вместо солдат упали на грязный пол бездыханные тела. Третий, сидевший, только начал подниматься, его рука потянулась к пистолету. Но было уже поздно. И тогда он увидел её. В углу, на голом цементном полу, прижавшуюся к стене. Её платье было порвано и испачкано грязью, волосы растрёпаны. Лицо — заплаканное, опухшее, с синяком на щеке. В её глазах, обычно таких ясных и гордых, стоял животный, немой ужас. Это было совсем не аристократическое лицо. Это было лицо загнанного, испуганного зверька. Но в них, когда они встретились с его взглядом, мелькнула искра — не надежды даже, а просто осознания, что кошмар... прервался. Худшего, судя по всему, не произошло. Они не успели. Слава всем тёмным богам этого проклятого мира — не успели. «Идти можешь?» — его голос прозвучал сухо, почти грубо, но в этой сухости была единственная доступная ему сейчас форма заботы. Не было времени на нежности. Она, не отрывая от него взгляда, кивнула. Резко, коротко. Не слова благодарности, не слёз облегчения. Просто кивок. Солдатский кивок. Он шагнул вперёд, накинул на её плечи свой плащ, скрывая рваную одежду, и почти подхватил её, когда её ноги подкосились. Она не сопротивлялась, позволила ему нести часть своего веса. Их уже не было. Они растворились в лабиринте тёмных коридоров и покинули здание через тот же незаметный вход. На улице уже сгущались вечерние сумерки. Леви вёл её через задворки, тени переулков, держась подальше от любых огней. Она шла рядом, молча, её дыхание было частым и прерывистым, но шаг твёрдым. Как будто ничего и не было. Только он знал, что было. Она знала. И эта тишина между ними была громче любых слов. Она была наполнена отзвуками хохота в подвале, хрустом костей под его руками и безмолвной клятвой, которую он дал себе в тот миг, когда увидел её лицо. Никто больше не посмеет. Никто. Он выполнит приказ. Любой ценой.