От пионов к лилиям

      Утро было не просто добрым. Оно было абсолютным, кристально ясным, вымытым ночным дождём и звонким, как колокольчик. Каждый луч солнца, ложившийся на паркет её спальни, казался золотой ступенью, ведущей в новую жизнь. Мария проснулась задолго до рассвета и смотрела, как тьма за окном постепенно разбавляется синевой, затем персиковой дымкой, и наконец, заливается ярким, бестрепетным светом. Это было утро свободы. Тот самый день, когда привычный мир останется позади, а впереди откроется путь к чему-то настоящему, стоящему, важному не для её кошелька, а для человечества. Разумеется, цена этой свободы была высокой, и её пришлось заплатить прошлой ночью. Разговор с отцом в его кабинете, за дубовыми панелями, пропитанными запахом старой бумаги и дорогого коньяка, не был лёгким. Он начался с ледяного молчания, взорвался вспышками гнева и тревоги, сошёл на усталые уговоры и, в конце концов, угас в тяжёлой, гнетущей тишине согласия. Алекс Вилье, строивший стены из договорённостей и влияния, впервые столкнулся с силой, которую не мог сдержать, — с волей своей дочери. Он знал: если Мария чего-то хочет по-настоящему, всем своим пылающим сердцем и холодным умом, она этого добьётся. Всё равно что пытаться удержать реку ладонями. «Эрвин проныра, всё же смог до неё добраться, — думал Алекс, сгорбившись в кресле после её ухода. — Вечно он был настырным, как репей, не умел принимать «нет» за ответ». Командующий давно пробивался к нему с намёками, просьбами о встрече, деловыми предложениями, которые пахли не выгодой, а смертельным риском. Алекс вежливо, но жёстко отказывал. Кто же знал, что этот солдафон, не обременённый светскими условностями, пойдёт напрямую к Марии, нарушив все неписаные правила, проигнорировав родительский запрет? Ошибкой было пригласить его на праздник. Стратегической ошибкой. Он думал, что присутствие легенды польстит его дочери, укрепит статус семьи. Он не учёл, что для Марии Эрвин Смит был не диковинкой, а маяком. И вот, после долгой ночи, они пришли к хрупкому компромиссу, больше похожему на капитуляцию Алекса. Он согласился на спонсорство для новой, самой современной лаборатории в замке Разведкорпуса. Мария, слушая это, была на седьмом небе. Ей виделись не каменные стены военной крепости, а бесконечные возможности: пространство, оборудование, доступ к тем самым «материалам» и, возможно, к самым сокровенным тайнам Корпуса. В её глазах горел тот самый огонь, который Алекс видел, когда впервые привёл её в гараж. Отец же остался в гнетущей тишине кабинета, в тяжести нахлынувшего одиночества и леденящего кровь страха. Его малышка, его девочка, ради которой он строил эту империю безопасности и комфорта, теперь уедет в самое пекло, в неизвестное, страшное место, где реальная опасность дышала в спину каждому. «Вся в мать, — с горькой нежностью подумал он. — Готова отдать всё, даже жизнь, ради высокой идеи. За это я её когда-то и полюбил…»

***

Ровно в десять утра, с солдатской, почти механической точностью, Эрвин Смит появился в гостиной особняка Вилье. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Он был в простой, но безупречно сидящей форме, без лишних регалий, и его присутствие словно вытеснило из роскошной комнаты воздух, наполнив её напряжением предстоящего похода. Следующий час был тяжёлым каруселью для Алекса. Он, выдающийся инженер и тонкий переговорщик, теперь был просто встревоженным отцом, пытающимся выстроить хоть какие-то защитные валы вокруг своего ребёнка. Он требовал гарантий, уверений, клятв. — К ней будет приставлен лучший из лучших! Личный охранник, — настаивал Алекс, его пальцы сжимали подлокотник кресла. — Никаких вылазок за стену! Её работа — исключительно в лаборатории, в безопасности! — Условия должны быть максимально мягкими, цивилизованными. Она не солдат, чтобы терпеть лишения и жестокость! Эрвин слушал, кивая, его лицо оставалось непроницаемой маской. Он давал чёткие, немногословные ответы, которые звучали обнадеживающе, но были лишены эмоциональной теплоты. «Будет обеспечена максимальная безопасность, соответствующая её статусу и должности». «Её обязанности четко ограничены инженерными задачами». Он понимал, что слова для встревоженного отца — лишь слабое утешение, но других у него не было. Он покупал не дочь, а специалиста, и протокол безопасности был частью контракта. Через два часа после начала встречи всё было решено. Бумаги подписаны устно, детали оставлены на проработку штабу. Алекс, побелевший и постаревший за это время, молча обнял Марию у парадного подъезда. Объятие было долгим, тугим, в нём было всё: мольба, гордость, бессилие и бесконечная любовь. Она почувствовала, как дрожит его рука у неё на спине. — Пиши, — только и смог выговорить он хриплым шёпотом. Мария кивнула, не доверяя своему голосу. Затем она развернулась и решительно направилась к неприметному, но крепкому армейскому экипажу, который ждал её у ворот. Её багаж был невелик: чемодан с личными вещами и большой, накрепко запертый кейс с чертежами и инструментами. Она не оглядывалась. Экипаж тронулся, увозя её от парадных ворот родного дома, от шпилей столицы, от всей прежней жизни. Впереди лежала дорога к незнакомой стене Роза, к мрачному замку Разведкорпуса, к пугающей и манящей неизвестности. Она смотрела в лобовое стекло, и в её глазах, помимо трепета, горела твёрдая решимость. Путь был начат. Обратной дороги не будет.

***

Замок Разведкорпуса не был похож на столичные дворцы с их позолотой и лепниной. Это было величественное, но мрачное здание из тёмного камня. Оно не стремилось очаровать — оно подавляло. Внутри пахло строгостью: запах холодного камня, воска для деревянных полов, сукна мундиров и чего-то металлического, возможно, оружия. И чистой водой. На удивление Марии, там не было ни намёка на пыль, лишь аскетичный, почти хирургический порядок. Эрвин сопровождал её по длинным, сводчатым коридорам, внимательно наблюдая за её реакцией из-под полуопущенных век. Её старая жизнь — мягкие ковры, гобелены, аромат цветов в вазах — осталась за сотни миль. Здесь же каждое её движение отдавалось эхом по голым стенам. И он видел это. Видел, как её глаза, широко раскрытые, ловили каждую деталь: грубые железные скобы для факелов (электричества здесь, как она позже узнает, и в помине не было), суровые лица солдат, замерших по стойке «смирно» при их появлении. Но в этом взгляде не было страха или брезгливости. Была жадная, почти детская любознательность. Такая живая, такая незамутнённая реакция невольно цепляла его, пробиваясь сквозь слой его цинизма. Огонь в её глазах — тот самый огонь согласия на балконе — горел ярко. И хотя она шла рядом с идеальной, гордой осанкой аристократки, всем своим существом кричало: «Я здесь, я это вижу, и я не отступлю». Аристократизм, казалось, был вбит в неё на клеточном уровне; её нельзя было сломить даже самой пугающей реальностью этого места. «Вы будете под личной охраной капитана Леви, — произнёс Эрвин тихо, пока они спускались по винтовой лестнице вглубь замка. Его фраза прозвучала как констатация непреложного факта. — Он лучший в нашем Корпусе». Для Марии эти слова в тот момент не имели никакого значения. Её мысли были там, впереди. Она с материнской, тревожной сосредоточенностью наблюдала, как люди её отца — присланные вместе с оборудованием — обставляли её новую лабораторию. Помещение ей выделили в подвале замка — большое, с массивными каменными стенами и сводчатым потолком. Воздух был прохладным и чуть сырым, пах землёй и камнем, но при этом — кристально чистым. Несмотря на мрачноватую атмосферу, место имело свой уют, странным образом напоминая её родной гараж. Тот же хаос ящиков, те же звуки распаковки, тот же дух начинаний. За одним исключением — на стене не было знакомого фарфорового рубильника. Здесь царили свечи и факелы. «Электричества нет, — мысленно отметила она, и её инженерный ум сразу начал прокручивать возможные схемы подведения генератора. — Это нужно исправить в первую очередь. Мои… экспонаты долго не протянут без морозильной камеры». Мысль о холодильной установке, которую она изобрела ещё в четырнадцать лет (и за которую получила первые, пока ещё снисходительные, аплодисменты научного сообщества), сейчас была вопросом профессионального выживания. Когда последний ящик был внесён, она повернулась к Эрвину, с трудом сдерживая нетерпение. «Прошу вас, познакомьте меня со всеми. Я хочу немедленно начать работу». Её голос прозвучал сухо — она старалась говорить чётко, без эмоций, по-деловому. С присущей ей аристократической элегантностью, словно покидая не будущий хаос лаборатории, а светский раут, она вышла в коридор. Эрвин, не сказав ни слова, двинулся вперёд. Его шаг был быстрым и уверенным, заставляя — нет, приказывая — идти за ним. Он привёл её в шумное, заполненное людьми помещение. «Столовая», — промелькнуло в голове. Она знала теоретически, что паёк солдат скуп, но увиденное превзошло ожидания. На грубых деревянных столах стояли лишь оловянные миски с какой-то мутной похлёбкой, пара сухих хлебных корок и глиняные кружки с водой. Ничего общего с изысканными, ароматными обедами в особняке Вилье. На секунду её накрыла волна острого, щемящего чувства вины за свой прежний комфорт. Но она тут же, почти силой, погасила его. «Я не виновата, что родилась там. Я здесь, чтобы помочь. Ни к чему эти детские эмоции». Она выделялась здесь, как алмаз в угольной пыли. Простые, уставшие, но живые лица солдат без всякого стеснения рассматривали «пришельца». Она же — с идеальной, будто аршин проглоченной осанкой, с уложенными в сложную, но теперь слегка растрепавшуюся после дороги причёску волосами, в дорогом одеянии из тончайшей шерсти столичных мастерских — была существом с другой планеты. Белая ворона в стае тёмных воронов. Как только она переступила порог, в зале наступила тишина. Не почтительная, как в бальном зале, а настороженная, полная любопытства. Все замерли, будто ожидая, что она сейчас совершит нечто необыкновенное — заплачет, скомандует подавать шампанское или упадёт в обморок от запаха похлёбки. Эрвин, не обращая внимания на эту тишину, провёл её к столу в глубине зала. Там сидели, как она сразу поняла, командиры. Женщина в странных очках, с взъерошенной копной волос. Крупный мужчина, который при её приближении странно принюхался, будто учуяв незнакомый запах. И… невысокий, но невероятно грозный на вид парень с угрюмым лицом и взглядом, способным прожечь камень. «Это капитаны Разведкорпуса, — голос Эрвина разрезал тишину. — Капитан Ханджи Зое». Женщина энергично закивала. «Капитан Мик Закариас». Тот, что принюхивался, оценивающе кивнул. «И капитан Леви». Угрюмый парень лишь скосил глаза в её сторону, не меняя выражения. Капитан Леви. Имя-легенда. Она слышала о нём даже в столице. «Лучший из лучших», «человек-ураган», «за его спиной остаются горы трупов титанов». Его присутствие ощущалось физически, как сгусток сдержанной, смертоносной энергии. Он определённо заслуживал уважения. И, судя по всему, не собирался его тут же требовать. Первой вскочила Ханджи. С детской, почти болезненной непосредственностью и блеском в глазах, граничащим с одержимостью, она схватила руку Марии и принялась трясти её. «Я так много о тебе слышала! Я занимаюсь изучением титанов, мы будем работать вместе!» — её слова вылетали пулемётной очередью, а рукопожатие было нарочито активным, почти судорожным. Мария, крайне удивлённая, пыталась понять смысл этого словесного потока и безумного энтузиазма. «Отпусти её уже, четырёхглазая, — раздался тихий, но на удивление повелительный голос. Это был Леви. Он не повышал тона, но каждое слово обладало весом. — Значит, её я должен охранять?» Он произнёс это с таким откровенным пренебрежением, будто Марии здесь и вовсе не было, будто речь шла о надоедливом грузе. Ей, привыкшей к обожанию и подобострастию, это резко не понравилось. Укол гордости был острым и неожиданным. «Да. Это мой приказ, — твёрдо и без колебаний парировал Эрвин. — Её лаборатория обустраивается. Я хочу, чтобы вы немедленно продолжили эксперименты. Пройдём, Мария, я покажу тебе твою комнату. А после Ханджи введёт тебя в курс дела». Он резко перешёл на «ты». В его тоне не было фамильярности, это был тон командира, обращающегося к подчинённому. «Теперь я собственность этого места», — с горечью и обидной ясностью подумала она. Гордыня в ней возмутилась, но она тут же заставила её замолчать. «Помни, зачем ты здесь». Она собралась, выпрямилась ещё больше, если это было возможно. «Я рада вас приветствовать, — сказала она, обращаясь ко всем троим капитанам, и сделала безупречный, лёгкий поклон. Её голос, чистый и поставленный, звучал теперь как инструмент. — Прошу вас, командующий, пройдёмте». И они удалились из столовой под прицелом сотен глаз. Не успела её нога переступить порог, как сзади на них обрушилась волна шума — гул голосов, смех, возгласы. Тишина лопнула, и теперь солдаты делились впечатлениями. «Сегодня им есть о чём поговорить», — с сухой, внутренней усмешкой подумала Мария, следуя за широкой спиной Эрвина в полумрак каменного коридора.

***

Её комната была воплощением спартанской простоты: голые каменные стены, узкое окно-бойница, деревянный стул, скромный комод и кровать. Но, как и во всём замке, здесь царила безупречная, почти болезненная чистота. Полы были выскоблены до блеска, на столе не было ни пылинки. Марии, к её собственному удивлению, это понравилось. Здесь не было лишнего, ничего, что могло бы отвлечь. Аккуратно заправленная постель с грубоватым, но свежим бельём — не шёлковые простыни, конечно, но жить можно. А на одеяле лежала аккуратно сложенная форма Разведкорпуса. Простой китель, брюки, ремень. Без отличительных знаков. Она дотронулась до ткани — грубая, жёсткая, неприятная на ощупь. «Надо будет дать указание своим портным в столице сшить что-то из достойного сукна, — моментально решила она. — Или адаптировать покрой. Кто бы что ни говорил, но опускаться ниже определённого уровня комфорта — не в её правилах. Привычка — вторая натура, а её натура включала качественные материалы. «Что, не достаёт тебе блеска софитов?» Медленный, низкий голос, полный безразличной насмешки, выдернул её из мыслей. На пороге, прислонившись к косяку, стоял капитан Леви. Он не был высоким, но его присутствие заполняло всё пространство крошечной комнаты. Он смотрел на неё оценивающим, абсолютно лишённым почтительности взглядом. «Я знаю, что ты привыкла к слугам, — продолжил он, не меняя тона. — Но у нас здесь самообслуживание. Научись убираться за собой. Мы не терпим грязи». Его слова должны были уколоть, унизить. Но вместо обиды Марию вдруг обуяло странное, почти весёлое раздражение. За кого он её принимал? Богатая — значит, беспомощная? Чистота для неё была не капризом, а основополагающим условием работы. Одна пылинка в микроскопе, один нестерильный инструмент — и эксперимент насмарку, ценнейший образец испорчен. «Вы умеете разговаривать с девушками, капитан, — отозвалась она, и в её собственном голосе зазвучали лёгкие, холодные нотки издёвки. — Надеюсь, вы не считаете меня изнеженной принцессой. Вас ждёт разочарование». Она не стала ждать ответа. Звонко ступив каблуками по голому полу — звук, казалось, специально подчёркивал её иное происхождение, — она прошла через комнату и остановилась перед ним почти вплотную, заставляя его либо отступить, либо выпустить её. Её взгляд был направлен чуть свысока, несмотря на разницу в росте. «Я, в свою очередь, надеюсь, что ваши солдаты умеют поддерживать чистоту везде, включая лабораторные помещения, — продолжила она тем же ровным, безапелляционным тоном. — Я не терплю грязи и пыли. Они мешают. Кардинально». Сказав это, она плавно вышла из комнаты в коридор, а затем обернулась и бросила на него взгляд. Не просящий, не ожидающий. Взгляд полный томного, почти скучающего ожидания: «Ну? Ты идёшь, или мне одной искать дорогу?» Левая бровь Леви дёрнулась почти невидимо. Он молча, с глухим «цок» каблука об камень, оттолкнулся от косяка и прошёл мимо неё, заняв положение впереди. Его челюсть была напряжена так, что вырисовывались жёсткие линии под кожей. Он не сказал ни слова, но его уходящая спина, каждый мускул его плеч кричали об одном: «Мерзкая, наглая богачка». Его взгляд, брошенный через плечо, был красноречивее любой тирады — он обещал, что эта служба будет для него сущим наказанием. Мария же, следуя за ним с безупречной осанкой, чувствовала странное удовлетворение. Первая битва за территорию и уважение была выиграна. Пусть и ценой того, что её личный охранник теперь явно считал её исчадием ада. Что ж, ей всегда было легче иметь дело с открытой неприязнью, чем с фальшивым почтением. Это, по крайней мере, было честно.

***

Они вышли на широкий внутренний двор замка, залитый резким дневным светом. В центре, рядом с тренировочными манекенами, уже стояла Ханджи, оживлённо жестикулируя. Рядом с ней — мужчина с усталым, но умным лицом (как позже выяснилось, её помощник Моблит), и… парнишка. Он был щуплым, выглядел лет на четырнадцать, не больше. Стоял, чуть ссутулившись, но с таким сосредоточенным, почти горящим взглядом, что это сразу привлекало внимание. Мария на мгновение застыла. Зачем он тут? Ханджи, заметив их, всплеснула руками, и её лицо озарилось той же безумной улыбкой. «Познакомься!» — торжественно объявила она, подталкивая мальчика вперёд. — «Это Эрен Йегер. И он — главная цель наших с тобой будущих экспериментов!» Она сделала драматическую паузу, наблюдая за реакцией Марии. «Ты ведь хочешь научиться отращивать конечности, если я не ошибаюсь?» Мария медленно перевела взгляд с Ханджи на мальчика, а затем обратно. В её голосе прозвучала лёгкая, но чёткая поправка, как учёного, уточняющего терминологию коллеги. «Я не «отращиваю». Я создаю механические протезы. Но… да, вы правы. Регенерация биологических тканей, особенно в таких масштабах, также является объектом моего изучения. Без понимания оригинала невозможно создать качественную копию». Затем она полностью повернулась к Эрену. Её манера резко изменилась — исчезла холодность, с которой она говорила с Леви, и даже лёгкая настороженность перед Ханджи. Осталась простая, нейтральная вежливость. «Приятно познакомиться, Эрен. Я Мария Вилье». Мальчик смотрел на неё широко раскрытыми глазами, не скрывая удивления. Видимо, он ожидал чего угодно — высокомерия, брезгливости, равнодушия, — но не прямого взгляда и спокойного представления. Его собственные манеры выдавали в нём не аристократа, а человека из простонародья, но в них не было и намёка на робость перед её статусом. «Мне тоже», — коротко, чётко, как выстрел, выдавил он. Сказал это с той детской прямотой, которая граничила с грубоватостью, но не была оскорбительной. Похоже, клеймо «заносчивой принцессы», которое ей уже навесил Леви, витало в воздухе и дошло до него. И её простая вежливость стала небольшим, но заметным сюрпризом. В этот момент к группе подошёл Мик Закариас. Не сказав ни слова, он начал медленно обходить Марию, принюхиваясь с преувеличенным, почти комичным вниманием. Его нос вздрагивал, а на лице застыло странное, сосредоточенное выражение, как у гончей, взявшей след. Мария не отступила ни на шаг. Она лишь слегка повернула голову, следуя за его движением, и подняла одну тонкую бровь. На её лице читалось лишь спокойное, слегка театральное недоумение — ровно столько, чтобы дать понять, что она заметила абсурдность ситуации, но не испугалась её. «Это капитан Мик, — весело пояснила Ханджи, словно демонстрируя очередной любопытный экспонат. — У него такая… особенность. Он любит обнюхивать людей, а потом странно улыбается и что-то бормочет. Не обращай внимания, в нашем Корпусе много чудаков. Ты скоро привыкнешь!» Мик, закончив свой обход и, видимо, удовлетворив любопытство, отступил на шаг. На его губах действительно расплылась та самая «странная» улыбка — недобрая, но и не злая, скорее, знающая что-то, чего не знают остальные. Он кивнул Марии, но ничего не сказал. Тишину, последовавшую за этим немым представлением, разрезал голос Леви. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и его терпение явно подошло к концу. «Хватит болтать, — прозвучало грозно и без эмоций. — Приступайте уже. Или мы здесь для светской беседы?» Его слова повисли в воздухе, резко возвращая всех к суровой реальности двора и стоящих перед ними задач. Игра в знакомства была окончена. Начиналась работа.