Последний приговор

      

***

      Его Палач не выжигает чувства пламенем, не пахнет страхом жертв и калёным железом. Пальцы Палача тонкие, бледные, ледяные. От них не стоит ждать тепла и ласки. Тело Палача под багровой, глянцевой кожей доспехов Вершителя, белое, худое, с сухими мышцами и тугими, как витые тросы, жилами. И с множеством шрамов. Каждый из которых — заклинание боли и кошмара, высеченное в плоти.       Иногда Палач позволяет ласкать их. Руками, губами, языком. Ему нравится. Недолго. И когда надоедает, Палач делает едва заметный жест рукой. Гест научился даже не видеть — чувствовать этот жест. И покорно отстраняться.       Палач не терпит человеческих нежностей, не выносит ласковых слов. Лишь иногда позволяет поцелуй. Теперь немного чаще, чем раньше. И Гест счастлив этим. Даже если за поцелуем следует боль. А она следует за ним почти всегда. И всегда желанная не менее поцелуев.       Палач знает это. Видит это, и тогда холодная синева его глаз начинает мерцать. Гест смеётся, что влюбился тогда, когда впервые увидел эти невозможные глаза. Палач снисходительно соглашается. Хотя и не верит. Он вообще не верит словам. Даже своим.       Им не нужны слова. Палач научил Геста иной речи. Поступков, касаний, боли. Теперь их разговоры предельно честны. Но иногда Гест говорит пустые и глупые слова, чтобы слышать голос своего Палача. Его насмешливый, низкий, бесконечно надменный голос. Как шелест змеиного тела по камням, как пересыпающийся в вечности песок. Гест замирает от звуков этого голоса, а Палач презрительно щурит глаза. Презрительно и одновременно довольно. Палач любит лесть. Но не в словах — в реакциях.       Палач уходит и никогда не говорит насколько. И куда. И зачем вообще.       Но всегда возвращается. Пахнет кровью и звёздной пылью. Приносит на теле свежие шрамы, а во взгляде — голод. Тот, который не может утолить никто, кроме Геста.       Клеймо, вырезанное рукой Палача на теле Геста, и голод в сапфировых глазах — затянувшийся эпилог их истории. Но помнит ли её начало сам Ралсарр Саркшелис, Вершитель Приговора, Благословенный Каратель Времён? Гест никогда не спрашивает его об этом.

***

      Лорд Гестериен Тиен Вальдрис сидел неподвижно, с расправленными плечами и прямой спиной. Холодный ветер с плато неприятно облизывал плечи, пока слуги втирали в кожу лорда золотую пудру на основе из лёгкого ароматического масла.       И надо бы приказать закрыть окна, но сейчас так остро не хватало воздуха. Не хватало с того самого мига, когда жрец-канцлер огласил начало Служения. С благоговейным придыханием, словно подавился торжественностью момента и теперь никак не может откашляться.       Впервые за сто лет в истории мира Доминионов Судии призвали наследника рода Вальдрис к его священной миссии.       И теперь наследника одевали в одежды, которые лорд Гестериен никогда бы не надел, находясь в здравом уме. Но кто же теперь будет спрашивать?       Первым надели белый нижний хитон — ткань тонкая, почти прозрачная, обозначающая чистоту намерений. Его всегда надевали перед Служением, и Гестериен предпочитал не думать, почему нижняя рубашка Призванного так напоминает символ невинности невесты. Это были какие-то просто неприличные мысли. Совсем неподобающие таинству предстоящей церемонии. Но юный лорд всегда замечал за собой тягу к неподобающим мыслям в излишне торжественные моменты.       Потом — плотную чёрную рубашку в пол, со швами-узорами, повторяющими геометрию Цепей. Каждый стежок вышивки — заклинание. Символическое, разумеется.       Ожерелье из резного стекла на шею — не украшение, знак рода. Красная нить, вплетённая в край рукава — древняя традиция рода Вальдрис, напоминание, что Истина добывается ценой крови.       Кольца сняли. Все. Даже фамильное с печатью. Никаких украшений, чтобы не отвлекать Вершителя. Лишь перстень Служения, надетый после на левую руку — он не принадлежал ни Гестериену, ни его роду. Его выдавали лишь на время миссии. Дороги — так её называли в старину, и лорду нравилось именно это название.       Гестериен поднял взгляд на жреца-канцлера Шейрана, следящего за подготовкой наследника к церемонии. Жрец кивнул с одобрением.       — Вы готовы, милорд.       А Гестериен подумал, что ни один человек не может быть готов к встрече с Палачом. Даже если его род существует только ради этого.       Лорд вздохнул и не удержался от вопроса в никуда:       — И почему к церемонии не принято выдавать штанов?       Он не ожидал ответа, но Шейран растянул узкие, почти ниточные губы в улыбке и сказал с лёгкой иронией:       — Дань традициям, милорд. В те времена, когда свершилось первое Служение в роду Вальдрис, штанов ещё не придумали.       Внутренний двор дома Вальдрис был наполнен звенящей тишиной. Только хлопали на ветру полотнища знамён с гербом рода.       Все ждали. Все замерли. Посты стражи, отделяющие слуг от центрального прохода, сами слуги, жрецы Истинной Цепи в своих тяжёлых от золотого шитья белых плащах. На верхней ступени главной лестницы сейчас стояли только лорд Гестериен Тиен Вальдрис и жрец-канцлер за его левым плечом. Даже личной охране не позволено сейчас находиться рядом с местом, где свершится таинство начала Служения их господина. Допустить близко непосвящённых — оскорбить Истинную Цепь, Вершины и, конечно, самого Палача.       Гестериен стоял прямо, заложив руки за спину, и смотрел на распахнутые сейчас ворота. Снизу под подол неприятно и непривычно поддувало. Ветер нынче разгулялся не на шутку. Если бы кто-то спросил его в этот момент, что он чувствует, ответ был бы прост: хочется кашлять. Или смеяться. Или сбежать. Но поскольку все эти действия были несовместимы с происходящим, приходилось стоять. Прямо. Гордо. Без штанов.       — Идёт, — раздался голос жреца, и в нём впервые за всё утро мелькнуло что-то неуверенное. Что-то между ужасом и восхищением.       Гестериен моргнул, сосредоточившись на силуэте, что появился из зева ворот. Он шёл медленно, как будто время принадлежало только ему. Высокий, в тёмно-багровых кожаных доспехах, с мечом Карателей и свёрнутым бичом на поясе. Оживший образ: инкарнация Закона, обрядового страха, исполненная безупречно.       На доспехах никаких украшений, кроме клёпаных ремней, креплений и металлического усиления на плечах и груди. Ни капли избыточности, свойственной людской одежде. Только скупой функционал.       Он подходил ближе, и, чёткий в благоговейной тишине, звук его шагов отлетал от мостовой и бил прямо в голову лорда. На миг показалось, что даже родовые знамёна сникли и перестали хлопать под порывами ветра — признавали право на звук только для Палача.       Гестериен жадно рассматривал существо, которое знал только по легендам и историям. Волосы — пряди цвета заточенного клинка, собранные в небрежный узел, сейчас изрядно потрёпанный ветром. Лицо — неестественно бледная маска. Шрамы — древние письмена, выжженные ритуалом. Глиф на лбу, два симметричных на резких скулах.       Палач остановился внизу лестницы. Поднял голову. Мгновение — и их взгляды встретились. И Гестериен увидел его глаза. Невозможной яркой синевы, как будто подсвеченные изнутри светом трёх солнц Вершин — мира, откуда родом все Палачи. Жрец-канцлер негромко, почти на вдохе, начал произносить заготовленные слова:       — Да будет Истина явлена, и Приговор обретёт имена.       Гестериен замялся лишь на миг, когда Палач начал подниматься по ступенькам. К нему.       — Имя, — прошипел в спину жрец-канцлер.       — Гестериен Тиен Вальдрис. Верификатор рода Вальдрис. Восемнадцатый от линии Призванных. Подтверждён Истиной.       — Ралсарр Саркшелис, Вершитель Приговора, Благословенный Каратель Времён. Пятый Палач Вершин. Подтверждён Истиной.       Голос низкий, шелестящий, как тронутая заморозками листва, когда её гонит ветер. Голос звучал, а Палач продолжал подниматься.       И встал напротив, вынуждая лорда задрать голову, чтобы не разорвать взглядов.       — Не суди. Подтверди, — сказал Палач.       Стянул багровую перчатку и протянул руку — узкую, бледную, с тонкими длинными пальцами.       — Не суди. Исполни, — эхом отозвался Гестериен, протягивая свою.       Холод пробил почти до кости, когда эти пальцы сомкнулись кольцом на запястье.       — Служение начато, — поспешно и громко объявил жрец-канцлер. — Дорога ждёт.       — Дорога ждёт, — прокатилось гулом голосов по двору.       Гестериен знал, что будет осмотр. Палач всегда оценивает Верификатора. Физическая форма, возраст, внешность, взгляд. Всё. Даже поведение при встрече — так написано в Книге Служения.       И под холодным взглядом нечеловеческих глаз Палача лорд не позволил себе ни отвести глаз, ни дрогнуть плечами.       — Довольно, — сказал Палач. — Слишком мягок и юн для Служения. Я рассчитывал на того, кто был до него.       Жрец-канцлер Шейран покосился на лорда и выступил на шаг вперёд.       — Отец милорда, прежний лорд Вальдрис покинул нас три года назад. Уверяю, что юный наследник подготовлен и обучен должным образом и, кроме того, протекторы отметили его высокие способности к поиску Истины.       — Не сомневаюсь, — кивнул Палач. — Я отметил данность, не более. Этому Верификатору будет сложно идти по Дороге.       — Этот Верификатор справится со сложностями, — негромко сказал Гестериен, с облегчением отведя глаза.       Тихий смешок Палача показался ему неуместным. Слишком вольным, даже в ответ на вольность.       — Завтра на рассвете, — проговорил Палач, и в его голосе отчётливо звучали нотки распоряжения. — Один жрец Истинной Цепи. Один личный слуга. Минимум вещей.       — Жрец-канцлер, если угодно, — чуть язвительно ответил Шейран. — И личный лекарь для наследника. Жрец, лекарь и слуга. Правила позволяют.       — Правила позволяют, — насмешливо согласился Палач. — Правила также позволяют Палачу исполнять функции целителя для Верификатора. Не доверяете моей квалификации, жрец-канцлер?       — Дом Вальдрис настаивает на озвученном мной составе свиты, — с нажимом сказал жрец.       — Не стану препятствовать настойчивости дома Вальдрис.       Гест почти не слушал этот спор. Он вдруг понял, что смотрит сейчас не на воплощение Судьбы, а на слегка уставшего мужчину, привыкшего всегда брать верх в разговоре. Эта мысль почему-то показалась ему забавной.       Существо из легенд устало от долгого пути, существо из легенд носило под языком мешочек с отменным ядом.       Гестериен даже почувствовал себя слегка обманутым. Сияющий образ стремительно терял блеск избранности. И в то же время, невнятное чувство облегчения тоже уместилось в уголке души. Выдерживать безупречность Вершителя — испытание слишком непростое даже для того, кого хвалят протекторы. Интересно, когда они успели его похвалить? Надо будет расспросить потом Шейрана. Но он мог и наврать Палачу запросто, чтобы пустить пыль в глаза. Грех, оправданный необходимостью — так он скажет, если припереть жреца к стенке.       — Если вы не рассчитываете на то, что ваш наследник заработает на этом ветру насморк и не сможет выйти на Дорогу, нам стоит зайти в дом, — сказал Палач, когда повисшая пауза слишком затянулась. — Проводите нас куда-нибудь, где мы сможем побеседовать с Верификатором наедине.       — Вам подготовили покои, Вершитель, — поклонился Шейран. — Если угодно, вы можете пригласить туда лорда Вальдриса. В покоях предусмотрена удобная гостиная.       — Приглашаю, — сдержанно улыбнулся Палач. — Не откажете, лорд Вальдрис?       — С удовольствием, — ответил такой же улыбкой Гестериен, а мысленно добавил: «Откажу».       Но знал, что соврал даже мысленно. Палач был ему интересен. Ходили слухи, что Вершители обладают врождённым магнетизмом. Может, и не врали.       Под подолом нелепого одеяния у Гестериена подрагивали колени, когда он входил вслед за Палачом в одни из роскошных гостевых покоев собственного дома. Входил как гость. И это было странное чувство. Во многом потому, что тот, кто по факту был гостем, умел везде казаться хозяином.       Палач — не титул, не должность, не название функции. Палач — раса. Когда-то созданная людьми, теперь же предпочитающая полностью забыть пролог своей истории. Залить его густыми чернилами надменного превосходства. И отринуть всё, что роднит их с людьми. Живущие на Вершинах приходят, только когда этого требует их оставшийся неизменным кодекс Служения.       — Садись, — почти приказал Палач, указывая на кресло напротив.       Сам он небрежно расположился на диванчике. Свободно, расслабленно, уверенно. Наверное, это тоже привычка, сформированная десятками визитов. И не просто в чужие дома. В чужие миры.       Гестериен ощутил смутное чувство стыда за свой скромный опыт посещения всего лишь ближайших городов. Но тут же вскинул голову, уговаривая себя, что ему нечего стыдиться.       Он рождён Верификатором, и его путь только начинается.       Он не сразу понял, что пригласивший его на беседу Палач вроде как беседовать и не торопится. Просто сидит и рассматривает лорда с чуть презрительным интересом антиквара, прикупившего на барахолке безделушку, которая может стоить целое состояние, а может оказаться бесполезным хламом.       — Вас часто вызывают? — не выдержал молчания Гестериен. — На Служение?       — Тебя интересует мой послужной список? Опыт? — лениво уточнил Палач. — Он довольно богат. Или тебе интересно, как часто положение дел требует Служения? Если второе, то прискорбно, но да. Теперь довольно часто. Ваш мир почти сто лет не нуждался во внимании Судий, но это, скорее, элемент везения. И оно закончилось.       Гестериен поёжился. Словно уличный ветер случайно забрёл и сюда.       Палач чуть повернул голову. Выбившаяся прядь серо-стальных волос коснулась шрама-глифа на его щеке, мужчина небрежно заправил её за ухо.       — Тогда вам не стоило обвинять меня с ходу в недостатке опыта, господин Саркшелис, — произнёс Гестериен. — И мой отец не удостоился чести начать своё Служение.       — Чести? — с непонятной интонацией переспросил Палач. — Это не честь, мальчик. Это функция Приговора. И для функции важно не поклонение идее, а, скажем так, зрелость мышления. Я предпочёл бы иметь дело с человеком, который прожил чуть больше чем… Сколько тебе лет, кстати?       — Двадцать два.       — Я предпочёл бы иметь дело с человеком, который раза в два старше твоих двадцати двух. Если уж мне вообще приходится иметь дело с человеком.       Гестериен холодно улыбнулся. Презрение, которое источал всем своим видом Палач, всё-таки было… избыточным. Неприличным.       — Я не считаю, что возраст — помеха для Служения, господин Саркшелис. Меня растили как Верификатора с рождения.       — Называй меня, Палач, мальчик. Или Вершитель, — глядя на него немигающим змеиным взглядом, сказал Палач. — И мне плевать, что ты считаешь. Я удостоил тебя объяснением смысла своих слов при встрече. И если ты не дурак, то будешь видеть именно смысл, а не своё задетое самолюбие. Примерно это я и имел в виду, говоря о зрелости мышления.       Гестериен удержал всю ту же холодную улыбку на лице. С трудом.       — Называй меня лорд Вальдрис, Палач. Допустимо — Гестериен. Раз уж мы перешли на «ты» по твоей инициативе. Это моё имя, если ты плохо расслышал на улице из-за шума ветра. Не мальчик.       — Слишком длинно, — небрежно отозвался ничуть не удивлённый отпором Палач. — Я буду звать тебя Гест. Или мальчик. Ты можешь выбрать.       — Я предпочту — Гестериен.       — Такого варианта не предусмотрено, Гест.       Гестериен только вздохнул. Если и впрямь ему будет непросто на Дороге, то в основном, пожалуй, вот из-за общего Служения с этим высокомерным и невоспитанным существом с Вершин. Кто бы мог подумать, что осенённые блеском легендарного величия Вершители на самом деле довольно неприятные твари.       — Мне остаётся только смириться с тем, что иномирное создание не знакомо с правилами простой вежливости, — сказал лорд как бы самому себе. — Однако это не должно стать помехой на нашей общей Дороге. Дипломатия…       — Ещё одно бессмысленное слово в череде бессмысленных слов. Ты не знаешь, как начать спрашивать меня о том, что тебе действительно интересно, — понизил голос Палач. — Боишься начать, Гест. Я ошибаюсь? Тогда я предположу, что ты заинтересован подольше побыть рядом со мной.       Гестериен поперхнулся, закашлялся, а Палач, не обращая на это никакого внимания, продолжил:       — И это вполне объяснимо. Палачи вызывают любопытство людей с начала времён. Любопытство и потаённое преклонение, как перед совершенством, которого человек никогда не достигнет.       И нет, он не хвалился, не издевался — он излагал с его точки зрения непреложный факт.       Наверное, так же бесстрастно Палач зачитывает Приговор перед исполнением.       Но сдержаться Гестериен всё равно не сумел.       — Ты… Ты считаешь себя совершенством?       — Нет. Я — то, чем оно может стать. Если дать ему меч Карателя, — снисходительно пояснил Палач. — Мы несём в себе безупречность логики Закона, стройность Истины. Мы созданы, как предел совершенства, мальчик. И ты можешь не стыдиться демонстрировать свой интерес. И даже преклонение.       — Надо же, — хмыкнул Гестериен. — А я было подумал, что ты похож на человека. Впрочем, твоё самолюбование оправдано тем, что ты «создан». Где уж тут искать способность к критическому мышлению.       — Не похож, — довольно ухмыльнулся Палач. — На человека. И в этом моё преимущество. А самолюбованием ты называешь мою готовность к откровенности со своим Верификатором. Нам лучше сразу дать понять друг другу, кем мы являемся. Чтобы не было проблем в Служении.       — Проблем?       — Проблем. Из-за непонимания людей своей роли в Приговоре. Своей сути. Вас учат по книгам. Реальность далека от слова, написанного теми, кто никогда и не приближался к настоящему Искажению. Сколько раз?       Палач чуть подался вперёд, и его глаза слегка замерцали всполохами яркой лазури в тёмно-синем.       — Сколько раз ты видел Искажение, юный Верификатор?       Гестериен сглотнул и неуверенно пробормотал:       — Один… Я не уверен, что это было оно, пока мне не объяснили.       — В этом всё дело, Гест. А я видел миры, которые Искажение источило, как короеды трухлявый ствол. И я исполнял Приговор таким мирам. Хочешь ещё раз неумело намекнуть, что мы равны в Служении? Или всё-таки воспользуешься моей любезностью и задашь свои детские вопросы? Я же вижу, как они разъедают твоё горло, царапают язык. И чую твой страх перед Истиной. Страх и болезненно-сладкое любопытство. Такое, какое и должно быть у Призванного Верификатора. Иначе я счёл бы тебя подделкой.       — Вот сейчас мне хочется задать совсем детский вопрос, — тихо сказал Гестериен. — Если мы столь неравны, зачем вообще Верификатор из людей? Ну создали бы ещё и таких «совершенных» для второй стороны Служения. Зачем я?       Палач чуть склонил голову. Улыбнулся, и на миг показалось, что улыбается он больше себе.       — Чтобы задавать детские вопросы. И, возможно — иногда — находить на них взрослые ответы. Самостоятельно. Говори.       От хлёсткого звучания последнего слова холодок побежал по позвоночнику лорда.       — Что?       — Что именно беспокоит тебя при мысли о Служении. Я должен знать твои слабости. Гестериен сложил руки на коленях, как прилежный ученик, почти смирившись с давлением Палача. Возможно, он прав. И его опыт и статус позволяют ему требовать от Верификатора откровенности. Служение, долгое время казавшееся лорду величественной легендой, вдруг встало на пороге и потребовало выйти за дверь. На Дорогу. И можно верить, что ты готов, ровно до того самого мига, пока не заглянёшь в глаза Палача.       — Я… — Гестериен запнулся и ощутил жар, заливающий щёки. — Я думаю про боль. Которую буду видеть. Боль, которую ты причиняешь людям. Я боюсь увидеть это впервые. И не привыкнуть к этому. И не пройти Служение достойно.       Пристальное внимание во взгляде и молчание, показавшееся одобрением. Призывающее продолжать.       — Что ты чувствуешь, причиняя боль? — осторожно спросил он. И замер.       — Вопрос ложный, — серьёзно ответил Палач. — Я ничего не чувствую, потому что не причиняю боль. Я её сверяю. Как Верификатор сверяет сказанное слово с Истиной, я сверяю с Истиной страдание. Это просто другой язык с одинаковым смыслом. Есть вещи, которые можно сказать, только если выжечь ложь изнутри. Только через боль. Через тот предел, где перестаёшь хотеть лгать. И слова уже не нужны.       — Ты, правда, веришь в это? Что боль — единственный способ говорить по-настоящему?       — Верю в точность, Гест. Слова — мусорная валюта. Чувства — взятка, которую мы даём себе, чтобы не смотреть в самую глубину себя. А вот боль… она всегда пряма и чиста. Не отбрасывает теней. В ней невозможно спрятаться. Ни мне, ни тем, кто под мечом. Только так мы можем быть уверены, что Искажение не затаилось за стеной слов, чувств, за верой человека в чистоту своих помыслов и деяний. О, Искажение очень любит прятаться за убеждённостью фанатиков в своей непогрешимости. Я умею ломать такие стены. А ты умеешь видеть, прав ли я, разрушив их. В этом смысл общего Служения. Но да, тебе придётся ждать и видеть, как ломаются стены. Чтобы узреть Истину. И нет, ты не привыкнешь. Ты научишься принимать это. Принимать и страдать каждый раз, как в первый.       Он говорил спокойно, ровно и очень чётко, словно эта речь была заучена много лет назад, вшита в его память намертво.       — Ты тоже… страдаешь? — Гестериен задержал дыхание в ожидании ответа.       Тихий смех резанул тишину, как нож, вскрывающий конверт с неприличными тайнами.       — Я? Разумеется, нет. Это не моя функция, мальчик. Не пытайся снова равнять нас. Твоё страдание необходимо, чтобы взор твой оставался живым, а каждый Приговор не наращивал на тебе броню, а напротив — сдирал кожу и обнажал нервы. Броня сделает Верификатора неуязвимым, а значит, слепым к Истине. Мне же не положено видеть Истину, моя задача — открыть для тебя возможность узреть её.       — Я никогда не пойму этой философии.       Гестериен опустил глаза, потеребил красную нить в рукаве, подцепил её ногтем, попытался вытащить. А когда поднял снова голову, столкнулся со всё тем же внимательным и оценивающим взглядом.       — Ты будешь спорить со мной до первого Приговора, — с усмешкой сказал Палач. — О философии Истины, о смысле Служения, о необходимости боли при исполнении. Только до первого Приговора. Вы все одинаковы. Вы рождены вместе с сомнениями своих матерей в том, стоит ли вас вообще рожать в этом мире. И так и живёте, путаясь в сомнениях, как в мокрых пелёнках, до самой смерти. Кроме Призванных к Служению. Таких, как ты. Которым даровано право увидеть Истину. И это всё поменяет в твоей судьбе. И тебя самого.       — Менялись все? Все Верификаторы, с которыми ты проходил Служение? Их было много, так ведь?       — Достаточно. Чтобы я мог делать выводы и обобщать. И ты ничем не отличаешься от тех, что были со мной до тебя. Одинаковые страхи, одинаковые вопросы. Один итог. Разве что ты моложе. И острее.       — Что это значит? — напрягся Гестериен, не сумев уловить смысл такого определения себя.       Палач не ответил. Откинул голову на высокую спинку дивана, прикрыл глаза, и лорд смог, наконец, внимательнее рассмотреть шрамы-глифы на его лице, без риска быть обвинённым в «восхищении совершенством». Или ещё в чём-то, звучащем так же дико. На высоком лбу — знак Вершин. Изломанная линия, напоминающая зубцы гор. На скулах — уходящие на впалые щёки симметричные, вьющиеся символы бичей Карателей. Хотя, на взгляд Гестериена, они больше напоминали змей. Шрамы были выпуклыми, и их цвет не походил на цвет рубцов. Должно быть, их не вырезали. Вытравливали. Как узор на стали. И теперь глифы несли в себе тот же оттенок багрянца, как и доспехи Вершителя.       Гестериен зябко повёл плечами, представив эту процедуру в деталях. У него всегда было богатое воображение. На беду.       — Иди отдыхать, мальчик, — расслабленно произнёс Палач, не открывая глаз. — Успеешь ещё налюбоваться. Дорога будет длинной.       Гестериен послушно поднялся, поймав себя на мысли, что вызывающая манера разговора Палача уже почти не задевает его. Принять Служение — значит принять и всё связанное с ним. Даже Ралсарра Саркшелиса. И у кого из них ещё длинное имя?