island of countries

      В доме Аты пахло сушеными травами и старым деревом, но Германия не мог вдохнуть этот уют полной грудью. Он сидел на бамбуковой циновке, прижимая к себе Польшу, чьи плечи всё ещё подрагивали от пережитого холода. Германия чувствовал в кармане тяжесть маленькой коробочки — кольца, которое он хранил как последний символ их будущего. Они сидели на краю самодельного «балкона», где ночной воздух уже начинал горчить солью и сыростью. Польша уютно устроился между ног Германии, всем телом прижимаясь к его широкой груди, пока немец собственнически обнимал его за талию, словно пытаясь отгородить от всего этого проклятого острова. — Гер, тебя что-то беспокоит? — Польша приподнял свою копну светлых волнистых волос, заглядывая в лицо партнера большими зелёными глазами, в которых отражались первые звезды. — С чего ты взял? — тихо отозвался Германия, хотя его пальцы непроизвольно сжали ткань рубашки поляка чуть крепче. — Ты слишком напряжён. Будто ждешь удара в спину, — задумчиво протянул Польша, снова переводя взгляд на догорающий горизонт. — Здесь ведь так красиво... Германия вздохнул и уткнулся лбом в плечо любимого, вдыхая родной запах, который не смогли смыть даже три дня скитаний. — Ты красивее, Engelchen, — прошептал он, запечатлев короткий, почти невесомый поцелуй на его макушке. — Мне действительно неспокойно. Это крушение, неопределенность... и Ата. Она кажется слишком идеальной для этого места. — Мне она тоже не нравится, — раздался тихий, бесстрастный голос со стороны. Германия вздрогнул, но не отстранился, когда из тени вышел Швейцария. — Не помешаю? — Нет, конечно, — кивнул немец, не разжимая объятий, и швейцарец бесшумно опустился на край деревянного настила рядом с ними. — Простите, что порчу романтику, но в этой девчушке есть что-то пугающее, — Швейцария кивнул в сторону висящих под крышей самодельных кукол с вырезанными лицами. — Социальная депривация, одичание — все прелести Робинзона Крузо. Представьте: пять лет в полной изоляции. Она должна была либо сойти с ума, либо рыдать от счастья при виде людей. А она... никакая. Слишком спокойная. Слишком «правильная». Швейцария понизил голос почти до шепота, косясь на Ату, которая о чем-то увлеченно беседовала с Литвой, Чехией и Словакией в другом конце дома. Его слова холодным сквозняком пронеслись по балкону, заставляя Германию еще сильнее прижать к себе Польшу. — Где Австрия? — негромко спросил немец, оглядываясь. — Уже десятый сон видит, — ответил Швейцария, бросив короткий взгляд через плечо. Недалеко, на широкой самодельной кушетке, действительно мирно сопел австриец, укрытый серым кардиганом швейцарца. — Бедняга совсем вымотался, нервы сдали. В этот момент из тени дома бесшумно, словно призрак, появился Британия. Его высокая фигура в лунном свете выглядела величественно и сурово. Он только что уложил своего супруга, Францию, в беспокойный сон, бережно укрыв его своим дорогим кашемировым пальто — единственной ценной вещью, которую он успел спасти с тонущего корабля. — Осмотреться в этом «теремке» не помешало бы, — раздался в тишине бархатистый, пронизанный сталью голос британца. — Вдруг найдём что-то, что прольёт свет на цели нашей хозяйки. Нужно сделать так, чтобы завтра вы увели её подальше под каким-нибудь предлогом, а кто-то из нас остался здесь и прочесал каждый угол. — Неплохая идея, — согласился Швейцария, задумчиво постукивая пальцами по перилам. — Я уверен, что нас уже ищут, но проблема в том, что мы сами не знаем координат. Спасательная операция может затянуться на недели. — Представляю, в каком там все шоке: страны, народы, организации, наши семьи... Наверняка уже весь мир на ушах, — тихо хихикнул Польша, но его смех оборвался внезапным сухим чихом. Германия тут же засуетился, в его глазах вспыхнула почти болезненная тревога. — О, только этого не хватало! Простуды нам тут только и не достает, Herz, — обеспокоенно запричитал он, поправляя края одежды и закутывая поляка в свои объятия ещё крепче, словно пытаясь согреть его всем своим телом. Сквозь плотную стену джунглей наконец пробились неровные лучи фонарей, а тишину леса бесцеремонно нарушил гул голосов. Компания возвращалась, и, судя по звукам, возвращалась шумно. Греция и Турция на ходу о чем-то яростно спорили, то и дело переходя на повышенные тона — их вечная перепалка не утихала даже на пороге полного истощения. Эстония, которого несли на самодельных носилках, вовсю разыгрывал из себя умирающего лебедя: он закатывал глаза и прижимал руку ко лбу, издеваясь над побелевшим от страха Финном. Тот принимал всё за чистую монету и то и дело порывался проверить пульс «пострадавшего», на что Эстония лишь тихо прыскал в кулак, наслаждаясь своей маленькой местью за излишнюю опеку. Замыкал шествие Канада. Он шел чуть в стороне, сжимая в руках фонарь. Его взгляд постоянно метался по теням деревьев, а плечи были напряжены так, словно он ожидал нападения в любую секунду. — О, ребят, вы вернулись! — Ата выпорхнула им навстречу, её голос прозвучал неестественно бодро для такого позднего часа. Она подошла к носилкам и заглянула в лицо эстонцу. — Приветствую в моём скромном убежище. — Эм... да, привет, — Эстония подчеркнуто проигнорировал протянутую ладонь. Он с детства не слишком доверял людям, а уж незнакомка, живущая в глуши острова в одиночестве, вызывала у него стойкое желание поскорее найти безопасный угол. Девушка, кажется, ничуть не обиделась. Она обвела их взглядом, профессионально считывая степень измотанности: грязная одежда, дрожащие от усталости руки, пустые глаза. — Что ж, вижу, вы едва держитесь на ногах, — Ата мягко улыбнулась, но эта улыбка не коснулась её глаз. — Да и я, признаться, вымоталась. Давайте отложим все вопросы. Сейчас — спать, а завтра разберемся, что делать дальше. Она указала на свободные лежанки, устланные сухими листьями и мягкими тканями. Все были настолько выжаты, что даже подозрительный Британия не нашел в себе сил на возражения, а отсутствие ещё одного друга просто никто не заметил. Один за другим они начали проваливаться в тяжелое забытье, и только Канада, устраиваясь на краю настила, почувствовал, как в груди шевельнулась холодная, липкая тревога. Где-то в этой темноте, за пределами защитного круга фонарей, остался Украина. И тишина со стороны леса внезапно показалась Канаде оглушительной. — А где Украина? — вдруг спросил Польша. Он наблюдал за тем, как Германия сосредоточенно «вошкается» над их лежанкой, пытаясь соорудить из подручных средств нечто, хотя бы отдаленно напоминающее комфортную постель. Канада, который до этого момента старался казаться безучастным, резко вскинул голову. В его глазах, подсвеченных снизу слабым огоньком лампы, плеснулась неприкрытая тревога. — Мы... мы поссорились. Глупо вышло. — А-а, и наш гордый хлопец предпочел гордое одиночество? — догадался Польша, выразительно закатив глаза. — Не изводи себя, Кан. Он сильный. Слишком сильный для своего же блага. С ним ничего не случится, он из тех людей, что и в аду сумеют обустроиться на ночлег, если прижмет. — Ты уверен? — Канада нервно сжал пальцы, глядя в сторону непроглядной стены леса. — Это чертовски незнакомый остров. Здесь чужой климат, влажность, наверняка полно ядовитой дряни и хищников. — Ну, раз ты так печешься о нем, зачем отпустил? Или зачем вообще полез на рожон? — Польша подпер щеку рукой, с интересом наблюдая за метаниями канадца. — Это он первый начал! — Канада упрямо поджал губы, становясь похожим на обиженного подростка. — А не надо к нему лезть постоянно, когда он «не в духе», — цокнул языком поляк, поправляя смятый воротник. — Это же Украина. Ты либо принимаешь его колючки, либо не подходишь вообще. Хочешь его вернуть? Тогда перестань совершать одни и те же ошибки по кругу. — Ты сейчас серьезно? Решил поучить меня, как строить отношения? — в голосе Канады прорезалось раздражение. — Ну, я-то его подольше твоего знаю, — резонно заметил Польша, пожав плечами. — У нас, славян, свои коды доступа. — Я с ним в одной постели спал, Польша. Годами, — процедил канадец, надеясь, что этот аргумент заставит собеседника замолчать. — Видимо, хреново спал, — парировал поляк с едкой ухмылкой, — раз он сейчас предпочитает ядовитых пауков у себя в штанах, чем тебя под боком. — Польша... — с отчетливой толикой брезгливости выдохнул Канада, глядя на друга сверху вниз. — Ты бы еще громче об этом объявил. На весь остров. Польша лишь беззаботно фыркнул, зарываясь носом в изгиб шеи Германии, а Канада снова отвернулся к темноте. Несмотря на напускное спокойствие друга, слова о пауках и одиночестве Украины отозвались в груди неприятным, тянущим холодком. Раньше Франция ни за что бы не уснул, не убедившись, что Канада в безопасности и уже видит десятый сон. Но сегодня даже великие державы были истощены до предела. Усталость взяла своё: все уснули за считанные минуты, и дом на дереве наполнился тихим, размеренным сопением. Только Канада продолжал сидеть, не находя себе места. Он упрямо вглядывался в темноту, надеясь, что Украина вот-вот выйдет на свет керосиновой лампы — той самой, которую предусмотрительный Швейцария прихватил с собой, будто не в первый раз попадал в подобные переделки. Канадец вздрагивал от каждого шороха. Любой зверек, пробегавший в подлеске, или резкий порыв ветра, шевеливший листву, заставляли его сердце пропускать удар. Ночью остров перестал быть приветливым. Температура стремительно падала, и даже привычный к холодам Кан поежился от сырости. Но что хуже всего — начался дождь. Сначала несмело, а затем всё увереннее капли застучали по крыше, а Украины всё не было. «Идиот… Маленький, упрямый идиот! — Канада до боли закусил нижнюю губу. — Зачем он каждый раз так делает? Своей смерти ищет или моей?» Он опустил голову, чувствуя, как тяжелые мысли обволакивают разум. «Я и правда слишком… мягкий для мужчины? Слишком дружелюбный, слишком "светлый"? — думал он, глядя на свои ладони. — Он же сам называл меня своим ангелом, когда нежно перебирал мои волосы. Ему нравилось, когда я был с ним ласков. Что же случилось? Я высокий, мускулистый, у меня огромные территории, ресурсы, деньги… И я бескорыстно люблю тебя, Украина. Чего тебе не хватало?» Канада резко мотнул головой, откидывая мокрые кудри. «Ну, за территории и деньги я погорячился — ему-то никогда не были важны эти вещи. Но в остальном что? Экстрима ему в жизни мало? Скучно, видите ли, быть со мной. Я же буквально готов подставить ему плечо, вытащить из любой бездны, — Канада сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает гремучая смесь из ярости и болезненной нежности. — Но он предпочитает прыгать в эти бездны сам, просто чтобы проверить, выживет ли. Моя любовь для него — уютная клетка? Золотая, мягкая, но всё же тюрьма?» Он вспомнил взгляд Украины — тот самый, дикий, непокорный, в котором искры свободы всегда горели ярче, чем благодарность за покой. «Ты ищешь бури, потому что тишина кажется тебе фальшивой? — мысли Канады становились всё более горькими. — Я даю тебе дом, а тебе нужна линия фронта. Я даю тебе преданность, а тебе нужен вызов. Неужели, чтобы удержать тебя, мне нужно стать таким же холодным и беспощадным, как этот дождь?» Он посмотрел на свои руки — сильные, способные защитить, но привыкшие только согревать. «Может, я сам виноват... Приучил тебя, что я — это надежная гавань, в которую можно вернуться, когда тебе заблагорассудится. Переломать бы тебе крылья, чтобы не летал так далеко в грозу, — на мгновение в его глазах промелькнуло нечто пугающе темное, совсем не "ангельское". — Но тогда это будешь уже не ты. А я... я не смогу смотреть на твою поломанную душу». Канада тяжело выдохнул, прислонившись дереву. «Где ты сейчас? Дрожишь от холода или смеешься в лицо ветру, зная, что я схожу здесь с ума? Ты ведь знаешь, Украина... Ты чертовски хорошо знаешь, что я не засну, пока не услышу твой шаг на пороге. И это знание — твоя самая большая власть надо мной». Дождь превращался в стену, отрезая дом на дереве от диких джунглей, где сейчас, совершенно один, мок тот, кого Канада одновременно хотел задушить в объятиях и отчитать за безумие. Канадец медленно встал, стараясь, чтобы ни одна доска под его ногами не скрипнула. Он бросил быстрый взгляд на спящих: Британия спал чутко, но даже его вымотало крушение; Франция уткнулся носом в плечо мужа, тихо и мерно дыша. Осторожно переступив через чьи-то вытянутые ноги, Кан подошел к краю платформы. Спуск по мокрой лестнице в кромешной тьме под ливнем был чистым самоубийством, но он лишь крепче сжал кулаки. Он подхватил керосиновую лампу, которую Швейцария оставил на самом краю, и набросил на плечи какую-то старую мешковину, найденную в углу. «Если я погибну в этих кустах, отец меня убьет», — промелькнула горькая шутка в голове, когда он начал спускаться. Спустившись на землю, он сразу почуствовал, как остров изменился. Джунгли больше не шептали — они ревели под напором воды. Свет лампы выхватывал лишь жалкий метр пространства, превращая капли дождя в летящие серебряные стрелы. — Украина! — крикнул он, но голос тут же захлебнулся в шуме воды. Кан побрел вперед, ориентируясь по памяти. Его кроссовки мгновенно превратились в два тяжелых комка грязи. Он продирался сквозь кусты, которые еще пару часов назад казались безобидными, а теперь царапали руки, словно живые. «Где же ты... Неужели ты ушел так далеко? Пожалуйста, только бы ты не упал в какой-нибудь овраг», — билось в голове.

***

Недалеко от бушующего водопада, в глубоком скалистом гроте, скрытом от ярости ливня, на холодном камне сидел Украина. Гул воды заглушал его всхлипы, но не мог заглушить ту бурю, что разрывала его изнутри. — Ну же, Украина! Не смей! Твоих слез достойны только Чорновол и Скрябин! — шептал он себе под нос, отчаянно пытаясь взять эмоции под контроль. Но как бы славянин ни старался остановить этот поток, вытирая лицо промокшим рукавом, соленые дорожки упрямо катились по его пылающим желтым щекам. Большие синие глаза, затуманенные влагой, то и дело закрывались, погружая его в омут ненужных, ранящих воспоминаний. Он сильнее обхватил колени руками и опустил на них голову, отрешенно наблюдая за тем, как стена дождя сливается с мощным потоком водопада. Холод ливня его не пугал — по сравнению с той ледяной болью, что поселилась в сердце, это было ничто. Больше всего на свете сейчас хотелось покоя. Оказаться далеко от этого «британско-французского» семейства, забыть про остров, про крушение и просто вернуться домой, к своим. Но реальность была жестокой: он застрял здесь. И, что самое ироничное, — не один. Внутренний голос, который Украина так долго пытался заглушить, теперь вопил во всю мощь: он сам виноват. Сам первым сорвался на Канаду, хотя до этого им каким-то чудом удавалось сохранять подобие мира. — Не знаю... выбесило меня всё просто, — хрипло хмыкнул украинец, наконец оторвав взгляд от своих колен и оглядевшись. Только сейчас он заметил, насколько красивым был этот грот. В свете редких молний стены, усыпанные какими-то природными кристаллами, таинственно мерцали, отражая блики воды. Камни под ногами казались гладкими, почти жемчужными, а воздух был пропитан запахом озона и мокрого мха. Это место было похоже на святилище, скрытое от посторонних глаз. Славянин даже на секунду отвлекся от своих слез, завороженно крутя головой. Кристаллы мягко отсвечивали от бликов воды — так ярко, что глаза пришлось прищурить. — Ва-а-ау, гарно як, — улыбнулся он, и эта улыбка была по-детски чистой. Наверное, Канада сейчас почувствовал бы очередной удар по самолюбию: даже неживые камни вызывали у Украины больше тепла, чем сам живой канадец со своей опекой. Так оно и было, по крайней мере, в этот момент. Славянин всегда обожал природу, поэтому, на время позабыв о сердечных ранах, полез изучать глубины пещеры. Грот оказался неожиданно длинным и витиеватым: стены, усыпанные кристаллами, сменялись узкими расщелинами. Из глубины ощутимо тянуло сквозняком — где-то там явно был другой выход. Украина хотел пройти дальше, но впереди зияла пугающая чернота, а воздух становился всё холоднее. Он обнял себя за плечи, пытаясь растереть кожу. Сказалось то, что он «удачно» попал под стену ливня перед тем, как найти укрытие. Организм не выдержал — парень громко, на весь грот, чихнул. — А вот дзуськи! Я не болел с семи лет, и в свои сто семь не собираюсь! — самоуверенно заявил он пустоте, пытаясь подбодрить самого себя. В ту же секунду прямо над водопадом прокатился оглушительный удар грома, от которого, казалось, содрогнулись сами скалы. Украина испуганно ойкнул и, поджав губы, поспешно осел обратно на холодный пол, вжимаясь спиной в мерцающий камень. Весь его боевой задор мгновенно испарился под натиском стихии. Внезапно совсем рядом с ним раздалось шуршание. Украина мгновенно напрягся всем телом, прислушиваясь к каждому звуку, перекрывающему гул водопада. Отбиваться от дикого зверя было почти нечем — под рукой только камни да пара веток, но славянин знал: в рукопашную он пойдет до последнего. Выносливости ему было не занимать, вот только мышцы предательски подрагивали, а слабость в теле мешала сосредоточиться. Но переживать пришлось не о звере. В ту же секунду джунгли вновь оглушил истошный крик: — Украина! Славянин закатил глаза. В этот момент он искренне подумал, что лучше бы это был голодный ягуар, чем Канада. Тяжело вздохнув, он прислонился затылком к холодному камню, гадая, что делать: выйти навстречу и продолжить скандал или остаться здесь, в холоде и голоде, но зато с нерастоптанной гордостью. Он — страна, он не умрет в любом случае... Но не успел украинец принять решение, как Канада сам шагнул за стену воды. «Это когда он таким следопытом стал?!» — изумился Украина, нехотя поднимаясь на ноги. — Украина? — голос канадца дрогнул от смеси ужаса и облегчения. Он заглянул за водопад, щурясь от брызг, и тут же увидел его. Украина, не проронив ни слова, направился прямо к выходу, намереваясь пройти мимо, но Канада мертвой хваткой вцепился в его локоть. — Украина! Подожди! — воскликнул он, едва ли не силой разворачивая его к себе. — Я думал, что потерял тебя навсегда! Два часа... я два часа кружил по этим зарослям. Слава богу, ты цел! Кан тараторил без умолку, лихорадочно осматривая славянина на наличие ран. Украина глянул на него искоса: в подтверждение своих слов Канада действительно выглядел жалко. Его шелковистые белые кудри превратились в мокрые сосульки, а промокшая насквозь футболка облепила мощный торс, подчеркивая каждый изгиб мускулистого тела. Славянин невольно сглотнул, тут же мысленно отругав себя за эти неуместные, постыдные мысли. — Господи, отстань от меня, мамочка беспокойная, — отрезал он холодным, как лед, тоном. Эти слова подействовали на Канаду как пощечина. Он замолчал на полуслове, и в гроте повисла тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь ревом воды за их спинами. — Ах, прости, забыл... Тебе же, оказывается, садисты по душе, — ядовито процедил Канада, и в его голосе прорезались театральные, драматичные нотки, так напоминавшие Францию. — Прости, прости меня, любимый, что я, как последний дурак, беспокоился о тебе. Он картинно вздохнул, и этот жест, такой чужой в сыром, холодном гроте, заставил Украину болезненно поморщиться. Славянин опустил голову, чувствуя, как внутри всё выгорает. Он просто не знал, как склеить эти отношения, которые трещали по швам с каждым новым словом. — Я не хотел обидеть, — едва слышно выдавил Украина, и его голос сорвался на хрип. — Просто... я смертельно устал. — А в тот день тоже? — Канада не собирался отступать, его задетое самолюбие требовало реванша. — Ты тоже был «просто уставшим», когда вышвырнул меня из своей жизни? — Да что ты придираешься ко мне?! — Украина вскинул голову, и в его глазах, подернутых влагой, вспыхнула ярость пополам с отчаянием. — У тебя в стране война? У тебя революции, геноцид, вечная боль и апатия, от которой хочется лезть на стену?! Я просто устал, Кан! Устал так, что сердце из груди выплюнуть хочется, лишь бы оно не ныло! Он шагнул к канадцу, почти вплотную, тыча пальцем ему в грудь. — Честно? Мне до тошноты надоела серая повседневность. Ты предлагал мне уют и чай с кленовым сиропом, когда мой мир разлетался на куски! Мне не нужны были твои ангельские крылья, мне нужно было, чтобы кто-то разделил со мной этот ад. А ты... ты просто слишком «хороший», Канада. Скучно быть с тем, кто боится даже повысить голос, когда всё вокруг рушится! Канада замер. Его лицо, мокрое от дождя, в неверном свете кристаллов казалось бледной маской. Слова Украины ударили под дых сильнее любого физического оскорбления. В гроте повисла тяжелая, душная тишина, нарушаемая лишь грохотом водопада. — Значит, моя любовь для тебя — это просто «скучный сироп»? — голос Канады стал пугающе спокойным. — А я-то думал, что дом — это место, где тебя лечат, а не добивают. Этот момент стал переломным. В воздухе, пропитанном запахом озона и соленой влаги, повисло невысказанное «прощай». Канада смотрел на Украину, и в его взгляде больше не было той привычной «ангельской» покорности — только бесконечная, холодная усталость. — Понятно, — Канада сделал шаг назад, разрывая ту опасную близость, которая еще секунду назад искрила между ними. — Значит, пока я пытался быть твоим тылом, ты просто ждал, когда я превращусь в кого-то другого. В кого-то более… поломанного? Чтобы тебе было не так одиноко в твоем аду? Украина хотел выкрикнуть что-то дерзкое, но холод камня под босыми ногами вдруг стал невыносимым. Его начало трясти — мелко, неумолимо. Гнев уходил, оставляя после себя лишь пустоту и сырость. — Ты не понимаешь… — прошептал славянин, обхватив себя руками. — Никто из вас не понимает. — Я понимаю одно, — отрезал Канада, подбирая с земли лампу, который он поставил, когда входил. — Я пришел сюда за тобой в шторм не потому, что мне «скучно» в моей безопасной стране. А потому что я, идиот, всё еще считаю тебя частью своей. Но раз тебе приятнее мерзнуть в компании своих драм, чем греться в моей «скучной повседневности»… Он резко развернулся к выходу, к ревущей стене воды. Но прежде чем он сделал шаг, Украина громко, надрывно чихнул, и этот звук в тишине грота прозвучал как сигнал бедствия. Славянин пошатнулся, его ноги, и без того слабые от голода и лихорадки, подкосились. Он начал оседать на пол, задевая плечом острый выступ скалы. — Черт! — Канада в один прыжок оказался рядом, подхватывая его под мышки. Украина был горячим, как печь, несмотря на промокшую одежду. Его дыхание стало прерывистым, а щеки, еще минуту назад горевшие от гнева, теперь приобрели болезненный, восковой оттенок. — Пусти… — вяло пробормотал Украина, пытаясь оттолкнуть канадца, но его руки были как ватные. — Уходи к своему… папочке… — Заткнись, — внезапно жестко бросил Канада. — Просто замолчи, Украина. Поспоришь со мной, когда у тебя температура упадет ниже сорока. Он не стал слушать возражений. Сбросив с себя промокшый, тяжелый жакет, он остался в одной футболке и силой накинул куртку на плечи украинца. Затем, игнорируя слабые попытки сопротивления, он сел на пол, прижавшись спиной к самому гладкому камню, и рывком усадил Украину к себе между ног, спиной к своей груди. — Отпусти… это унизительно, — прохрипел славянин, хотя его тело предательски прижималось к чужому теплу. — Унизительно — это найти тебя здесь трупом утром, — Канада обхватил его руками, сцепляя пальцы в замок на его животе и накрывая их обоих мешковиной. — Сиди тихо. Если не хочешь моего тепла, воспринимай меня как «скучный» обогреватель. Украина замер. Гул водопада за стеной пещеры казался теперь чем-то далеким. Он чувствовал, как мощно и часто бьется сердце Канады за его спиной, чувствовал, как тепло мускулистого тела медленно просачивается сквозь мокрую ткань. Больше не было сил кричать. Больше не было сил ненавидеть. Он закрыл глаза, и первая слеза — уже не от гнева, а от абсолютного бессилия — упала на сцепленные руки Канады. — Прости… — едва слышно сорвалось с его губ. Голос прозвучал гулко под сводами грота, когда они уселись в самой глубине, подальше от ревущей водяной стены. Канада глубоко вздохнул, чувствуя, как его собственные силы улетучиваются вместе с уходящим гневом, и тяжело опустил голову на широкое плечо Украины. — Почему ты такой?.. — спросил он едва слышно, прикрывая глаза. — Какой? — вдруг прозвучали игривые, едва уловимые нотки в усталом голосе. Канада невольно улыбнулся, хотя губы всё еще дрожали от холода. — Такой невыносимый. Толкаешь меня в спину, кусаешься, а когда я уже готов сдаться — вдруг становишься... вот таким. Украина тихо хмыкнул, и эта вибрация отозвалась теплом в груди канадца. Славянин чуть склонил голову набок, касаясь своими мокрыми волосами лба Канады. — Это называется «национальный колорит», Кан, — прошептал Украина, и его рука, до этого неподвижно лежавшая на колене, медленно, словно пробуя почву, накрыла ладонь Канады. — Со мной никогда не бывает просто. Тебе ли не знать. Они замолчали, слушая, как дождь снаружи превращается в мерную, убаюкивающую дробь. Грот, усыпанный кристаллами, больше не казался холодным склепом. — Знаешь, — Украина заговорил снова, и в его голосе больше не было яда. — Наверное, я злился на тебя только потому, что ты единственный, перед кем мне действительно хочется быть слабым. А это чертовски пугает, когда ты привык только выживать. Канада приоткрыл глаза и посмотрел на профиль украинца, подсвеченный слабым сиянием кристаллов. В этот момент он понял, что все его мускулы, территории и влияние не значат ничего по сравнению с этой минутой, когда «упрямый славянин» наконец позволил себе просто прислониться к нему в ответ. — Тебе не нужно быть сильным со мной, — Кан осторожно переплел их пальцы. — По крайней мере, не сегодня. Украинец слегка улыбнулся и повернул к нему голову — в мягком, дрожащем свете керосиновой лампы его лицо казалось неземным. Исчезла колючая гордость, стерлась многолетняя усталость, оставив только нечто... обезоруживающе простое, милое и до боли родное. Канадец невольно приподнялся, затаив дыхание в предвкушении. Чего он ждал? Очередной колкости? Холодного взгляда? Но в этот раз никакой «пощечины» не последовало. Напротив, славянин сам едва заметно подался вперед, подставляя свои мокрые, пухлые и слегка приоткрытые губы навстречу. Канада больше не раздумывал. Он сократил последние сантиметры расстояния, нежно, почти невесомо накрывая губы Украины своими. Поцелуй на вкус был соленым от дождя и слез, горьковатым от недавних слов, но в нем было столько накопленного, нерастраченного тепла, что грот, казалось, перестал существовать. Украина тихо выдохнул в этот поцелуй, его ладонь, холодная от ливня, поднялась и зарылась в мокрые шелковистые кудри канадца, притягивая его ближе. Все обиды, все крики о «мягкости» и «дистанции» утонули в этом жесте. Сейчас не было стран, не было политических амбиций и бесконечных войн — были только двое мужчин, нашедших друг друга в самом сердце шторма. Канада целовал его осторожно, словно боялся, что Украина вдруг опомнится и снова превратится в неприступную крепость. Но славянин только теснее прижался к его груди, позволяя чужим рукам собственнически обхватить себя за плечи. Этот момент был честнее любого «люблю», громче любого спора. В тишине пещеры слышалось только их сбивчивое дыхание и мерный гул водопада, который теперь надежно охранял их общую тайну от всего мира. Руки Украины сами потянулись к шее Канады, влажные ладони скользнули по затылку, зарываясь в намокшие кудри, и он потянул канадца на себя. На миг поцелуй разорвался, оставляя их тяжело и часто дышать друг другу в губы. Воздух в гроте стал густым, наэлектризованным, а шум водопада за стеной превратился в глухой, далекий рокот. — Не будешь жалеть потом?.. — голос Канады сорвался, в нем слышалась неуверенность человека, который слишком привык оберегать то, что ему дорого. Украина не дал ему договорить. Он приложил палец к его полураскрытым, горячим губам, заставляя замолчать. — Т-ш-ш... Ты слишком много говоришь. Можешь просто помолчать эту ночь? — прошептал украинец. В его озорных глазах плясали отблески керосиновой лампы, делая их похожими на два глубоких синих озера. Он был так близко, что Канада мог рассмотреть каждую золотинку в его радужке, чувствовать каждой клеточкой кожи его лихорадочное дыхание. Канада судорожно вздохнул. В вопросах плотской любви он, несмотря на свою мощь и статус «великой державы», чувствовал себя совсем юным. Украина был для него первым и, чего греха таить, единственным — с его-то географическим положением и характером не заводить случайные связи. Но с Украиной всё всегда было по-особенному: это не была политика, это была стихия. Дрожащими пальцами Канада коснулся талии славянина, чувствуя под мокрой тканью рубашки рельеф его мышц и жар кожи. Он медленно потянул край одежды вверх, его ладони, привыкшие к  холодному климату, сейчас казались ему самому слишком грубыми для такой нежности. Украина коротко выдохнул, когда пальцы Канады коснулись его поясницы, и подался навстречу, прижимаясь всем телом к крепкой груди канадца. Его губы снова нашли губы Канады, но теперь поцелуй был другим — требовательным, глубоким, лишенным всякой осторожности. Ласки стали смелее: Канада осторожно опустил Украину на расстеленный жакет (который Франция отдал перед тем своему сыну), нависая сверху и не разрывая контакта. Эмеральдовые глаза канадца медленно, почти благоговейно прошлись обнаженным телом напротив. В тусклом свете керосиновой лампы кожа Украины казалась золотистой, а каждый изгиб — совершенным. Белые, длинные пальцы Канады, обычно уверенные и крепкие, сейчас едва заметно дрожали. Он осторожно, только кончиками, коснулся теплой кожи, впервые так открыто любуясь телом славянина. Его рука скользнула по рельефному прессу, задерживаясь на родимых пятнах, мелких родинках и россыпи веснушек, покрывавших плечи и грудь партнера. — Не знал, что у стран бывают веснушки, — Канада удивленно поднял белые брови, не прекращая своих нежных исследований. Его прикосновение походило на дыхание ветра — невесомое, но заставлявшее сердце Украины пропускать удары. – Пожалуй, я бракованный, – тихо и слабо улыбнулся славянин, глядя на него сверху вниз. В этом взгляде уже не было крика, только мягкая усталость и неожиданная уязвимость. – Ты удивителен, – возразил Канада, поднимаясь на локтях, чтобы оказаться еще ближе. — Каждая эта точка... это как созвездие на твоей коже. Он наклонился и прижался губами к одной из веснушек на ключице, чувствуя под ними учащенный пульс Украины. Славянин вздрогнул, и его пальцы крепче вцепились в плечи канадца, притягивая его к себе. Мир вокруг – с его дождем и опасностями – окончательно растворился. Остался запах мокрого камня и невероятное, почти электрическое притяжение между ними. Их ласки становились смелее, а дыхания — все тяжелее. Канада действовал осторожно, словно боялся сломить этот хрупкий момент доверия, но Украина сам направлял его, требуя большей близости, больше тепла, которого ему так не хватало все эти долгие годы. Рука Канады скользнула с груди ниже, и Украина невольно затаил дыхание. Крупная ладонь легла на его сильное бедро, медленно поглаживая, и даже сквозь грубую, промокшую ткань джинсов это прикосновение обжигало, словно к коже приложили что-то раскаленное. Славянин нахмурился — дискомфорт от липкой, облепившей тело одежды смешивался с нарастающим жаром и глухой пульсацией в висках. Но прерывать этот момент он не собирался. — Ну же, будь смелее, — Украина чуть толкнул канадца коленом в бок, и в его охрипшем голосе снова прорезались те самые колючие, насмешливые нотки. — Я не сломаюсь и не растаю, Кан. Канада на мгновение замер, а затем театрально закатил глаза, хотя его дыхание уже давно сбилось. — О боже, какой ты неугомонный, — выдохнул он, нависая над партнером. — Нетерпеливый, как ребенок. Помолчи уже, хотя бы сейчас. Украина хотел было съязвить в ответ, защищая свою гордость, но слова застряли в горле. Он видел, как потемнели изумрудные глаза Канады, как дрожат его пальцы, расстегивая пуговицу на поясе. Славняин решил оставить последнее слово при себе, не желая разрушать хрупкую красоту этой ночи. Тем более, что Кан тут же пресек любые попытки возразить, накрыв его губы своими в глубоком, собственническом поцелуе. «Неплохо целуется для девственника», — промелькнуло в голове у Украины, пока он отвечал на поцелуй. — «Хотя чего удивляться, родители у него те ещё знатоки искусства любви, явно было в кого пойти генами». Канада, словно считав эту ироничную мысль по глазам, коротко хмыкнул. Его движения мгновенно утратили излишнюю осторожность, став резче и увереннее, он сильнее прижал славянина к мерцающим камням грота, заставляя того вздрогнуть. Золотистые, длинные и стройные ножки Украины собственнически обвили крепкий торс канадца. Под одеждой Кана скрывалась настоящая мощь — та самая тяжелая, северная сила, которую он отчасти унаследовал от отца. Его белесое тело и широкая грудь в полумраке пещеры казались высеченными из мрамора. Украина невольно потянулся руками к этим изгибам, завороженный чистотой цвета. Сколько стран в мире имеют белый цвет на  флаге? Много, но славянин каждый раз заново восхищался именно этим оттенком — кожей и волосами, напоминающими свежее парное молоко. Когда достоинство Канады скользнуло в жаркую, податливую глубину, Украина весь сжался, выгибаясь в его руках. Свод грота отразил слащавый, сдавленный стон, от которого покрасневшие кончики ушей Канады вспыхнули ещё сильнее. Украина никогда не умел — да и не хотел — скрывать эмоции в такие моменты. Он просто отключал разум, позволяя стихии вести себя. Он вцеплялся в плечи Канады, прижимая его к себе всеми силами, стремясь заполнить каждую щелочку между их телами. Кан не отставал: его руки, тяжелые и горячие, надежно фиксировали бедра славянина, а глаза были блаженно прикрыты. Голос, от которого внутри у Канады ликовали все чувства, отзывался на каждое его движение. Этот звук — надрывный, искренний, лишенный всякой привычной колючести — заставлял канадца окончательно терять голову. Он двигался уверенно, ведомый инстинктами и той огромной, накопившейся за годы нежностью, которая теперь выплескивалась в каждом толчке. Все наполнилось эхом их сбивчивого дыхания и вскриков, которые тут же тонули в рокоте водопада, надежно скрывающего их от остального мира. Украина, закинув голову, вцеплялся пальцами в плечи Канады, оставляя на бледной коже красные отметины. Канада замер на мгновение, вглядываясь в лицо славянина, ставшее в полумраке почти родным до боли. Он чувствовал, как бешено бьется сердце Украины под его ладонью, и понимал, что этот момент — самый честный за всю их долгую и запутанную историю. Постепенно буря внутри начала утихать, оставляя после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и всепоглощающее тепло. Канада из последних сил притянул Украину к себе, укрывая их обоих своей курткой, и они повалились на камень, тяжело и синхронно дыша. — Ты... — выдохнул Канада, утыкаясь носом в мокрую макушку украинца. — Ты всё-таки невозможный. Украина ничего не ответил, лишь сильнее прижался к его груди, впервые позволяя себе просто уснуть, чувствуя себя под защитой. Дождь снаружи начал стихать, превращаясь в мерную капель, а в кристальном гроте воцарилась тишина, прерываемая лишь двумя спокойными дыханиями.