Объект наблюдения

У моего старшего брата, Кристофера Бан Чана, много друзей и знакомых, но самый странный из них — Хан Джисон. Всего то старше меня на два года, в отличии от брата. Вроде, он был обычным парнем, но иногда я ловила его на том, что он рассматривает меня. Как-то долго и тягуче, будто я сладкий нектар запретного плода. Он и Чан в последнее время стали общаться намного больше и виделись чаще, в частности, у нас дома. И Хан пользовался этой возможностью, он продолжал быть где-то поблизости, но ощущалось это так, будто он всегда прямо за моей спиной, и я дышу одним воздухом с ним. Он мне тоже был симпатичен, и это странное молчание, натянутое между нами, привлекало ещё больше. В тот день мы ехали в машине все вместе: Чан, его девушка Рина, я и наша младшая сестра Хёна. Ребята собрались для того, чтобы поддержать меня на университетском конкурсе, закончили мы довольно рано, поэтому часам к пяти уже ехали по шоссе. Играла весёлая музыка, Хёна смотрела тик ток, Чан и Рина о чём-то тихо переговаривались, пока я смотрела на город через стекло. Улицы сменяли друг друга, люди спешили по своим делам, никому нет дела до проблем других.  Мы свернули направо, когда машина остановилась у корпуса университета, в котором отучился Чан. Он был ещё открыт, а совсем рядом с ним находились здания общежития, в котором жили некоторые из друзей Чана.  Но я знала только одного конкретного человека. Он заглушил мотор, но оставил ключи в замке зажигания. — Девчонки, я прям быстро загляну, ладно? А то ностальгия бьёт в последнее время, а тут случайно проезжали, ну грех не зайти, — он вышел с водительского, закрывая дверь. Рина через стекло показала ему палец вверх и достала телефон. Девушка приоткрыла свою дверь, чтобы тёплый весенний ветер проник внутрь.  — Хёна, открой тоже дверь, — взглянула на сестру. Та медленно повернулась в мою сторону, строя хмурую гримасу. — Почему я? — в этот момент она уже дёрнула ручкой от себя, приоткрывая дверцу. Младшая сестрёнка любила сначала возникать и отнекиваться, а потом всё же делать то, что ей говорят. Она продолжила просмотр бесполезной фигни, когда я отвлеклась на голос Рины. — Юна, ты отлично сегодня выступила, — она обернулась и тепло улыбнулась мне. Смущённо поджала губы и закинула прядь волос за ухо. — Спасибо, Рина, ты уже говорила это примерно десять раз, — взглянула вперёд, где перед машиной стояли группки студентов, иногда поглядывающие на нас. Что-то мне показалось странным, как: — И скажу ещё столько же, а то и больше, чтобы ты знала, насколько мы гордимся тобой и твоим талантом. Твой голос — очарование, просто мёд для ушей, — она коснулась моей руки в нежном жесте. Девушка говорила всегда искренне и открыто. Ещё раз тихо поблагодарила её и слегка кивнула головой. Рина встречалась с Чаном уже два года, третий пошёл. Брат сделал недавно ей предложение, и вся наша семья была очень рада за них. Они действительно подходят друг другу, и являются оба хорошими людьми. С Риной мы стали общаться чуть ближе, не совсем как друзья, но и не простые знакомые. Главное, что нам было комфортно в обществе друг друга.  На телефон пришло сообщение от Дахёна, это парень с моей параллели, который тоже участвовал в конкурсе. Я ему нравлюсь, это очевидно, как пример два плюс два в математике. Ну и, в целом, парен симпатичный, хорошо воспитан, интересный собеседник, как бы хороший кандидат для отношений, однако я частенько его игнорила. Из-за кого-то конкретного… Хан Джисона. У нас с ним ничего не было, мы толком и не общались наедине. Только я не могу выкинуть из головы его образ: такой отстранённый, красивый, глубокий взгляд, и его вечное присутствие. Где бы я не была, мне всегда казалось, что он рядом, но на расстоянии, которое мне хотелось стереть. Однако я упорно молчала, игнорируя беспочвенные чувства.  — Это что за чертовщина? — раздражённый голос Рины заполнил машину, но среагировала на него только я. Хёна так и продолжила глупо улыбаться эдитам в тик токе. Я подняла глаза и сразу поняла, о чём, а точнее — о ком, говорила девушка. Вокруг нашей машина начала ютиться ненормальная. Она всё обходила её с разных сторон и старательно заглядывала в стёкла, пытаясь разглядеть наши лица. В её чертах я начала что-то узнавать. Чон Ханыль — бывшая девушка Криса. Она кардинально отличается от Рины. Очень грубая, дерзкая, я бы сказала даже ненормальная, но до ужаса красивая. Наверное, лишь последним она и привлекала толпы парней, Чан сразу это понял. Они провстречались не больше двух месяцев. Девушка продолжала гадко обходить машину и нахально улыбаться, пока остальные кучки студентов расходились домой. Ханыль остановилась у двери Рины, заглядывая внутрь. — Новая сучка Криса? — противный голос разрезал тишину. Я невольно состроила гримасу раздражения. Рина вскинула бровь и повернулась к ней. — Невеста, а вот кто ты такая, мне неинтересно. Следи за своим языком и уходи, здесь тебе не рады, — Рина убрала телефон, предчувствуя, что Ханыль так просто не отстанет. — Какая дерзкая, за словом в карман не полезешь? — она стояла и буквально сочилась ядом, ещё больше позоря себя в наших глазах. Вот какой смысл стоять и разговаривать с нами? — Слушай, я не собираюсь с тобой спорить и обмениваться гадостями, просто открыто говорю: свали отсюда, — Рина уже стала заводиться. Я осторожно положила руку на её плечо в успокаивающем жесте, и это не скрылось от глаз Ханыль. Она едко улыбнулась и пошла ближе к задним сидениям, где была Хёна и я. Ханыль, как ненормальная, взглянула в щёлочку и, я встретила её необузданный и безумный взгляд, аж дрожь прошлась по всему телу. Потом она взглянула на Хёну и криво улыбнулась, никто не успел ничего понять, как она протянула руку через приоткрытую дверцу и схватилась за волосы моей сестры, оттягивая их на себя. Хёна резко крикнула, распахивая глаза от боли и ужаса. Рина подорвалась, не сразу понимая, что происходит. А я почувствовала, как сердце летит куда-то вниз. Эта ненормальная сука причиняла вред моей младшей сестрёнке. Волна страха отступила, когда я схватилась за ручку дверцы и с силой начала её закрывать. Специально, чтобы прижать руку Ханыль и сделать ей больно. Она завопила, пытаясь отдёрнуть пострадавшую конечность, но я позволила это не сразу. Последний разок хорошенько припечатала её предплечье холодным металлом и только тогда успокоилась. Ханыль отбежала от нашего сиденья, пока Хёна со слезами прижалась к моему телу. Я успокаивающе гладила её по спине, шепча, что всё закончилось. А сама наблюдала, как Рина с силой оттолкнула Ханыль подальше от нас. Я не слышала их разговора, однако понимала, что ни чем хорошим это всё не закончится. Рина готовила кулаки для удара, это уж крайняя мера. Ханыль извивалась как змея, что-то зло кричала и чуть ли не плевалась ядом от эмоций. Её глаза были застелены пеленой слёз. Вдруг слева от машины появилась чья то фигура, сначала я подумала, что это был Чан, но потом поняла ошибку. Водительская дверь открылась и внутрь опустился парень, только через лобовое стекло я узнала в нём Хан Джисона. Он выглядел чуть уставшим, но, в общем, как всегда. Я не успела спросить, какого чёрта происходит, как он сказал простое: — Привет, — такой низкий красивый голос, будоражащий внутри и сводящий с ума до чёртиков. Он обернулся, смотря как Хёна плачет, и перевёл взгляд туда, где Рина прогоняла Ханыль. Парень поджал губу. — Она тебе что-то сделала? — он смотрел только на меня. Он спросил так, будто переживал только за меня. Я дёрнулась от дрожи во всём теле и вновь опустила руки на Хёну в защитном жесте, осмелилась взглянуть на него. Утонула в его глубоких красивых глазах. — Не меня, Хёну, — гладила сестру по волосам, пока она всхлипывала, но уже тише.  — Ясно, — протянул парень как-то сухо и твёрдо. Его ладонь легла на руль, нежно обводя натянутую кожу пальцами. Сегодня он выглядел, как всегда, потрясающе и со вкусом. Хотелось рассмотреть поближе. Внутри вспыхнул огонёк тревоги с одновременным желанием, и мне показалось, Хан разглядел это. Его брови чуть опустились, неточно, но, думаю, он переживал за что-то. — Хёна, выйди пожалуйста к Рине, хорошо? — сказал я сестре. Не знала, что сейчас произойдёт, но внутренне хотела, чтобы это никак не затронуло младшую. Хёна подняла голову и потупила глаза. Я перестала смотреть на Хана. — Зачем? — она подтёрла личико от соплей, непонятливо хлопая глазами. Однако беспрекословно двигалась к дверце, собираясь выйти. Перед тем, как она окончательно покинула салон, я шепнула ей, чтобы она передала Рине предупреждение. Им срочно надой найти Чана, происходит что-то странное. Сестра неспешно пошла в сторону Рины, а я вновь взглянула на Хана. В ту же секунду парень повернул ключ в замке зажигания, и двигатель ожил с тихим рычанием. Я не успела ничего сказать, как он плавно тронул с места, отъезжая от тротуара, где Рина, обняв Хёну за плечи, с расширенными от непонимания глазами смотрела на нас. В боковое зеркало я мельком увидела, как к ним подбегает Чан, но мы уже сворачивали за угол. Сердце учащённо и громко забилось где-то в груди. Что-то острое и щекочущее нервы, смесь паники и странного, запретного предвкушения заполнили меня. — Джисон, что ты делаешь? — голос прозвучал тише, чем я ожидала. Глупый вопрос в никуда. Он не ответил сразу. Его руки, уверенно лежащие на руле, казались такими спокойными. Мы выехали за пределы университетского квартала, но вместо того, чтобы набирать скорость на шоссе, он свернул в лабиринт узких дорог между корпусами общежитий. Здесь было тихо, почти безлюдно в этот час. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные сиреневые тени от кирпичных стен. Он просто, не спеша, ехал, петляя между одинаковыми зданиями, будто давая нам или себе время. — Она могла причинить тебе боль, — наконец произнёс он. Голос был низким и ровным, — твоя сестра — лишь средство добраться до тебя. Я видел это в её глазах всегда, ненависть и зависть. Сжала пальцы на коленях. Воздух в машине стал густым, наполненным древесным, холодным ароматом, с оттенком чего-то дымного. Им было тяжело дышать, но я не хотела открывать окно, не хотела разрушать эту хрупкую, напряжённую обстановку, принадлежавшую только нам. — Ты наблюдал? — спросила я, глядя на его профиль. Мягкая линия скул, милый нос, нежные губы, слегка поджатые. — Всегда, — ответил он просто, и от осознания его слов по спине пробежали мурашки, — я всегда наблюдаю за тобой, Юна. Молчание снова натянулось между нами. Он сделал ещё один плавный поворот, и мы въехали в тупиковую аллею, заросшую молодыми клёнами. Здесь он нажал на педаль тормоза, и машина мягко остановилась. Заглушил двигатель. Абсолютная и оглушительная тишина обрушилась на нас. Я слышала, как зашуршала ткань его одежды, когда он повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались ещё темнее. В них не было ни злости, ни сумасшествия, которое было в глазах Ханыль, — лишь сосредоточенное, неотрывное внимание. То самое, от которого у меня перехватывало дух. — Почему? — прошептала я, и мой вопрос повис в воздухе, касаясь сразу всего. Почему ты увёз меня? Почему всегда смотришь? Почему я не могу перестать думать о тебе? Он медленно потянулся к моему лицу. Я замерла, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Его пальцы не коснулись кожи, они остановились в сантиметре от моей щеки, и я почувствовала исходящее от них тепло. — Потому что с того дня, как ты вошла в комнату, где я разговаривал с Чаном, и улыбнулась, поправляя очки… с того дня всё вокруг меня стал другим, — его слова звучали тихо. Будто с каждой фразой мы падали куда-то вниз, окончательно, без права на попытку начать сначала,  — ты стала точкой отсчёта. Тишиной между нотами, в которой слышен смысл музыки. Я зажмурилась, пытаясь осмыслить его слова. Они были красивыми, как стихи, но от них становилось страшно. Страшно, потому что они находили отклик где-то в самой глубине. — Ты друг моего брата. Это… неправильно, — выдохнула я, открывая глаза. Он был так близко, впервые. — Правильно и неправильно — это условности, — возразил он, и его палец, наконец, коснулся моей кожи, проведя по линии скулы. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но оно обожгло, — а то, что я чувствую, когда вижу тебя, когда слышу твой смех из другой комнаты, когда ловлю твой взгляд, украдкой бросаемый на меня. Это не условность, а самая реальная вещь в моей жизни. Признание повисло в воздухе, смешиваясь с ароматом его кожи. Я дрожала, но не от холода. — А что ты чувствуешь, Юна? — спросил он, когда его взгляд скользнул к моим губам, а затем снова встретился с глазами, — когда я рядом и смотрю? Когда наша тишина говорит громче любых слов? Я не смогла солгать, отвернуться. В его глазах было что-то гипнотическое, что-то, что тянуло меня на опасную глубину, где уже не было здравого смысла и возможности вынырнуть. Были только он, я и сладкое напряжение. — Страх, — прошептала искренне, — и желание одновременно. Не понимаю, как это возможно, — на его губах появился едва уловимый изгиб. Не улыбка, а тень понимания. — Это возможно, — он сказал так, будто это был единственный закон вселенной. Его рука опустилась, и парень откинулся на своё сиденье, разрывая магию момента, но не напряжение, — потому что я чувствую то же самое. Он снова завёл машину. Свет фар выхватил из темноты красную кирпичную стену. Хан выехал из тупика, и мы поехали обратно, к шоссе. Однако внутри машины, в воздухе, которым мы дышали, оставалось нечто новое — признание, высказанное вслух. Я смотрела в боковое окно на мелькающие огни вдалеке, но видела только отражение его профиля в стекле.  И тут страх заполнил голову, руки задрожали, когда я наконец поняла, что происходит. Он ненормальный, как и я. Однако я хотя бы знаю, что от себя ожидать, а от него? Куда он меня везёт… Последние попытки оставить всё, как есть, встретили сопротивление в лице разума и страха. Парень уже собирался выруливать на выезд к шоссе, как я поняла, что это единственная возможность не разбиться в случае чего. Мои руки тихо окольцевали его шею и резко сдавили, лишая кислорода. Машина остановилась, и не покатилась. Я вцепилась в него со всей силой отчаяния, не пытаясь душить сразу, а лишь перекрывая дыхание. Лишая возможности крикнуть, сконцентрироваться. Мои пальцы впились в тёплую кожу его шеи, я чувствовала под ними пульсацию крови. Он издал хриплый, прерывистый звук — удивлённый выдох, перекрытый давлением. Его руки сорвались с руля и потянулись к моим, но машина, к счастью, всё ещё стояла на месте, а нога его, вероятно, рефлекторно ударила по тормозу.  Я не сводила взгляда с его профиля. Видела, как его глаза, секунду назад глубокие и проникновенные, расширились от шока, затем сузились, наливаясь не болью, а… пониманием и чем-то ещё. Чем-то, отчего по моей спине пробежал леденящий холод. Он не боролся яростно. Его пальцы обхватили моё запястье, но не чтобы сорвать, а будто, чтобы почувствовать. Взгляд встретился с моим в зеркале заднего вида, в нём не было гнева. Только холодное любопытство. — Достаточно… — просипел он, и в его голосе сквозь хрипоту пробилось всё то же нечеловеческое спокойствие. Это было именно то, что нужно — подтверждение временной беспомощности. Я отпустила его, отпрянув назад. Мои пальцы онемели, на них будто остался отпечаток тепла его кожи. Одним движением я нащупала ручку, дёрнула на себя и вывалилась на асфальт. Вечерний воздух, пахнущий выхлопами и пылью, ударил в лицо, такой знакомый и реальный после густого, опьяняющего аромата в салоне машины. Я сделала два шага, спотыкаясь, и тут же угодила в крепкие, пахнущие цветочными духами объятия. — Юна! Боже мой, что случилось? Мы увидели, как вы остановились, — голос Рины дрожал от паники. Она сжала меня так сильно, что перехватило дыхание. За её спиной я увидела Хёну, всё ещё бледную, но уже без слёз, и Чана. Лицо брата было искажено такой яростью, которую я видела впервые в жизни. Он пронёсся, как ураган, мимо меня, его единственной целью была открытая дверь водительского места. Хан к тому моменту уже откинулся на спинку сиденья, одной рукой растирая шею, на которой проступали красные следы моих пальцев. Он смотрел прямо перед собой, и даже сейчас, в его позе читалась некая отстранённость. Чан не стал говорить и кричать. Он рванул дверцу на себя так, что та заскрежетала на петлях, впился длинными пальцами в грудки футболки Хана и с нечеловеческой силой выдернул его из машины. Парень не сопротивлялся, позволил себя вытащить, и это отсутствие борьбы, казалось, лишь распалило Чана ещё сильнее. — Ты, — прошипел брат, прозвучало как животный рык, — что ты с ней сделал? Хан попытался что-то сказать, открыл рот, но в ту же секунду кулак Чана со всей дури обрушился ему в лицо. Звук был отвратительный. Голова Хана дёрнулась назад, он споткнулся, потерял равновесие и рухнул на колени, а затем тяжело осел на асфальт. Тишина. Только тяжёлое дыхание Чана и далёкий гул города. Из разбитой губы Хана по подбородку, капля за каплей, потекла алая кровь. Она падала на серый асфальт, растекаясь маленькими тёмными лужицами. Он не застонал и не попытался встать. Просто сидел на коленях, слегка согнувшись, вытирая тыльной стороной ладони кровь с подбородка, и поднял взгляд. Сначала на Чана, стоящего над ним с сжатыми кулаками, дрожащего от невысказанной ярости, затем — на меня. Сквозь пелену шока и объятия Рины, его взгляд нашёл мой. Однако в нём не было ни упрёка, ни боли, было то же самое внимание или фиксация. Как будто удар, кровь, крик брата — всё это было просто шумом или помехой, где существовали только он и я.  Мне показалось, что в этом взгляде читалось неопровержимое знание: ты коснулась меня, оставила на мне след. Теперь мы связаны ещё сильнее. Чан сделал шаг вперёд, возможно, для второго удара, но Рина резко крикнула: — Чан! Хватит! — брат замер, его плечи всё ещё ходили ходуном. Я закрыла глаза, спрятав лицо в плече Рины, стараясь не видеть эти лужицы крови на асфальте и пронзительный, всевидящий взгляд. Когда мы вернулись домой, я отказалась от полиции. Родители были в шоке, Чан до сих пор злился, Рина волнительно поглядывала из стороны в сторону, даже Хёна притихла. Однако я упёрто стояла на своём — Хан не сделал мне ничего плохого, чего не могу сказать о себе. Я его душила. Вскоре, старший брат сказал, что всегда на связи, как и Рина, и они уехали домой. Родители отправили Хёну в постель, сами засыпая беспокойным сном от переживания. А вот я уснуть так и не смогла. Тишина ночного района была густой и звонкой после дневного гула. Воздух, остывший, пахнул мокрым асфальтом и сиренью из чужого палисадника. Я вышла, не надеясь ни на что, просто потому, что не могла оставаться в  четырёх стенах, где воздух казался спёртым от немых вопросов и тревожных мыслей. И он был там, как будто ждал. Стоял под фонарём на противоположной стороне улицы, куря. Силуэт был знаком до боли. На лице не осталось и следа крови, лишь лёгкая тень, возможно, будущий синяк на скуле. Он выглядел невредимым, отстранённым, как всегда. Сердце ёкнуло, застучало с новой силой. Я перешла улицу, чувствуя, как бетон тротуара отдавал холодом. Он не шелохнулся, лишь проследил за моим приближением взглядом, в котором отражался тусклый свет фонаря. Остановилась в двух шагах. Слова, которые я прогоняла про себя, встали комом в горле. — Прости, — выдохнула я наконец, и это прозвучало жалко и глухо, — я не хотела, чтобы всё так закончилось, чтобы тебя били, — он медленно выдохнул дым, наблюдая, как серый клуб растворяется в ночном воздухе, затем бросил окурок и раздавил его подошвой. — Не за что извиняться, — его голос тихий, ровный, без единой нотки обиды или гнева, — ты защищалась. Это… рационально, инстинктивно. Я уважаю это. Его слова не принесли облегчения. Они лишь вогнали клубок вины глубже, потому что были лишены нормальной человеческой реакции. Другой бы разозлился или испугался. Он же — анализировал. — Но это же неправильно! — голос мой дрогнул, выдав отчаяние, — я причинила тебе боль, потом натравила брата. — Чан защищал тебя, и это тоже правильно, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь я видела его глаза без искажения темноты. Они были чистыми, тёмными, всевидящими, — а боль… она быстро проходит. Остаётся только причина. — Какая причина? — прошептала я, уже чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Причина, по которой ты вышла ко мне сейчас, — он сказал это так просто, как говорил бы о погоде, — не из-за вины. Вина — лишь удобный предлог. Ты вышла, потому что не могла иначе, потому что то, что было сегодня в машине… оно не закончилось, а только началось. Он был прав. Мой больной, предательский разум жаждал продолжения. Жаждал снова окунуться в тот омут запретного влечения и леденящего страха. — Я боюсь, — призналась я, и это была чистая правда. — И я, — ответил он, что стало самым неожиданным. В его глазах мелькнуло что-то уязвимое, — боюсь спугнуть, боюсь, что ты снова оттолкнёшь. Боюсь этого чувства, которое сильнее меня. Он поднял руку и очень медленно, давая мне время отпрянуть, коснулся кончиками пальцев моей щеки, там, где, должно быть, лежала тень от его пальцев днём: — Но больше я не боюсь его отрицать. Его прикосновение заставило всё рухнуть внутри меня. Барьеры, преграды, голос разума рухнули под тяжестью этого признания и невыносимого напряжения, что разрывало грудь. — И я тоже, — сорвалось с моих губ, тихо, но с абсолютной ясностью. Больше слов и не требовалось. Он наклонился, и я подняла лицо навстречу. Поцелуй был нежным и неотвратимым, как падение или капитуляция. Его губы, такие нежные, прикоснулись к моим сначала с осторожностью, будто пробуя на прочность, а затем — с уверенностью, с голодом, который отражал мой собственный. В нём не было сладости первых признаний. В нём была горечь осознания, солоноватый привкус ещё не забытой крови, холод ночного воздуха и пожирающее тепло, которое шло из самой глубины. Это было нереально. Как будто мы оба зависли вне времени, в пустоте, где существуют только эти прикосновения. Я слышала только стук собственного сердца, сливающийся с ритмом его дыхания, и огонь, разливающийся внутри. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, мир не встал на место. Он сдвинулся, исказился. Я смотрела на его лицо, губы, тронутые влагой от моего поцелуя, и понимала — пути назад нет. Мы перешли черту. Он не сказал «всё будет хорошо». Хан просто прижал своими губами к моему лбу. Мы были соучастниками в этом единственно возможном для нас чувстве. Ночь поглотила целиком, и мы даже не пытались вырваться из её оков.