I guess Thérèse was just for me

She reminds me of memories

Sleeping off the growing pains

We were seeing enemies

spelling out each others names

Whispering inside our red house

While the adults were asleeping

I guess Thérèse is just for me

A quiet I keep on keeping

Thérèse does not belong to you

The horses, cars, and cowboys do

It's tactless, it's a test

It's just Thérèse

Комнату неизбежно заливает чем-то густым и вязким, объема совсем скоро будет достаточно, чтобы они захлебнулись в этой жиже. Нэнси паникует — варианты действий мелькают перед глазами, сменяясь один за одним, но все оказываются бесполезными. Она борется, как привыкла бороться — сжав зубы и проглотив слезы, пытается выломать дверь, хочет вынести ее напролом, пока ноги путаются в мерзкой расплавленной что-это-вообще-такое. Все становится только хуже. Из двери прорывается новый поток жижы, еще более напористый, чем тот, что льется с потолка. Пространства в комнате становится все меньше и меньше, а паника разрастается из заснувшей тревожности, раскидываясь в ее груди колючим ветвистым кустом, обвивает ребра, тугим кольцом собирается вокруг горла. — Туда, на стол, скорее, — капитуляция для нее постыдна, но Нэнси не может придумать ничего лучше. Даже стол для них ненадежен — ножки утопают в серой массе, и он кренится в бок, заставляя их обоих медленно, но не избежно сползать по поверхности все ближе и ближе к риску быть утопленным в инопланетной жидкости. Они кричат до сорванных глоток, пока не обрывается всякая надежда. Вдруг Стив услышал? Они с Дастином уже бегут их спасать, верно? А что если они сами угодили в серую ловушку? Что если это их надо спасать, что если они тонут точно так же? Нэнси во всем виновата. Глупая бесстрашная Нэнси. Глупая, трусливая Нэнси. Они умрут только по ее вине. Так же, как по ее вине умерла Барб. Она звала Нэнси, когда ее утаскивал демогоргон? Кричала ее имя, пока он разгрызал ее плоть с отвратительно чавкающими звуками? Как ей было страшно, правда, Нэнси? Глупая, трусливая Нэнси. Она, должно быть, так хотела домой. Жалела, что поверила подруге, что поехала на глупую вечеринку с этой глупой Нэнси. А теперь она сама погибнет, так и не искупив свою вину. Перед Барб и ее родителями, перед Джонатаном и Стивом, перед мамой, Холли и Майком, перед отцом, которого она даже не навестила в больнице. Нэнс чувствует, как вина целого тысячелетия висит на ее плечах, как она не может с ней справиться. Она должна была быть сильнее, прервать порочный круг глупости, которая творилась в ее семье, в ее городе, в ней самой. Она должна была быть достаточно умной, быстрой, настойчивой и хитрой, она должна была стать всем. Она думала, что сможет, но, кажется, ее время закончилось, она снова не успела. Кажется, они действительно умирают. Глупая смерть для глупой Нэнси. — Я ненавижу Clash, — она выдыхает, как самую огромную тайну в мире. И себя. — Что? — в глазах у Джонатана так много грусти, сколько не сможет вместить в себя целый океан. — Я ненавижу Clash. Меня тошнит каждый раз, когда ты их включаешь. На понимание уходит доля секунды. Он улыбается и решает подыграть ей. — А я ненавижу читать твои статьи, — удар ниже пояса, — Тебе не так интересно услышать реальную критику, ты просто хочешь похвалы. — Потому что она заслуженная! — она смеется, а не обижается, потому что обижаться сейчас глупо, а она уже сделала достаточно глупых вещей. Они перекидываются правдой, которая так давно валялась на самом видном месте, но никто не хотел ее замечать. С каждой новой дышать становится больнее. Он всегда был рядом, чтобы ее подхватить. Сломанный мальчик, у которого у самого-то нет твердости под ногами, клялся, что будет рядом. Он бежал за ней, как собачонка, закатывая глаза от усталости. Следовал за ней с самой искренной любовью, даже когда знал, что она ведет их к еще большим проблемам. А затем пропал. Раздавился под весом собственных мыслей, трусливо избегая самой девушки, не давая ей даже шанса понять. Он нашел способ легче — накуриваться так, чтобы раскалывающаяся наутро голова и невыносимая сухость в краснющих глазах не давали времени подумать о будущем и проблемах, которые там его поджидают. Она не может его в этом винить — сама пристрастилась к отцовскому виски и той бурде, которой их тогда споил Мюррей. Водка ей нравится больше — от нее девушка пьянеет быстрее, хоть и вкус у неё отвратительным. Иногда приходится мешать с соком. Нэнси знает, что пахнет в такие моменты как его отец. Что на вкус она, как похмелье, что тушь под глазами у нее всегда поплывшая, что под горячим душем она проводит слишком много времени, распаляя кожу кипятком до красных пятен и темнотой перед глазами, пытаясь смыть с себя прошедший день. Пытаясь смыть с себя себя. Они друг друга изжили. Что-то, что строилось на травме не могло не изжиться. — Нэнси Уилер, — кольцо подрагивает в ее пальцах, — Не выходи за меня замуж. Джонатан смотрит на нее, и наконец-то в его глазах только правда. Не наркотическая туманная поволока, не отсутствующий сон и широкие зрачки, а чистая и неприглядная искренность. Та самая, в которую она когда-то давным-давно влюбилась. Ту самую, которую она теперь готова благодарно отпустить. — Ты примешь мое не-предложение? Нэнси плачет, кивая. Вопреки всему здравому смыслу, они выживают. Оправиться после такого сложно, но ей приходится. У нее снова нет времени на горе, потому что плечи пригибаются от взвалившейся на нее ответственности за Холли и Майка, за маму, за Стива, Джонатана и Дастина, за всех детей и всех взрослых. Она старается отвлекаться на что-то, что дарит ей хоть долю спокойствия, и натыкается на Робин. Робин всегда слишком много. Слишком громко, слишком размашисто. Нэнси долго думает, что хочет быть такой же. Но скоро понимает, что это не зависть. Что ей достатосно просто быть рядом с Робин, не обязательно быть ей самой, чтобы грудь не разрывало от зависти. Чуть позже она думает, что спутала зависть с ревностью. — Я оставалась сегодня у Стива. У него куча стремных футболок в шкафу, я решила, что они теперь мои, — Робин улыбается на напряженно молчаливую Нэнс, рассматривающую принт на заношенной до ужаса вещи, в которую девушка умудрилась вырядиться этим утром, — Что, не нравится? Нэнси не нравится, но она закусывает язык. — Вы довольно близки для платонических отношений. — С заглавной «П». Стива, по мнению Нэнси, слишком много в жизни Робин. Он подвозит ее куда угодно, ей даже не приходится его об этом просить. Он покупает один обед на двоих, он варит им одинаково приторный кофе, и поддерживает любую, даже самую неудачную шутку Робин. Со стороны они не кажутся парочкой — они выглядят чем-то сросшим, функционирующим как единый организм, нежели как два взрослых самостоятельных человека. Нэнс понимает, что гораздо больше ночей Робин проводит дома у Стива, чем у себя. Понимает, что они сменили уже третью совместную работу и не планируют менять положение дел в дальнейшем. Замечает, как Стив машинально вертит волосы Робин, пока задумчиво рассматрвает карту тоннелей, прорытых под Хоукинсом, перед очередной вылазкой Хопа. Видит, как периодически они отрубаются вместе на диване, слышит, как они перешептываются и хихикают на выдуманном языке во время собраний, как подсовывают друг другу самые ненавистные песни, чтобы поиздеваться и поставить их на трансляцию радио, как они молча держатся за руки, когда вылазки и тайные интриги под носом у вооруженных военных выматывают до тошноты. Стив украшает радио станцию постерами с фильмами, которые любит Робин — Нэнси не знает ни одного из них, просто потому что не смотрит фильмы — и говорит «мы» вместо «я». Иногда им даже не нужно разговаривать, хватает несколько секунд проницательных до самых костей взглядов и вопросительных кивков, будто они оба настроены на какую-то отдельную радиоволну, недоступную всем остальным. Нэнси бесит до глубины души, что ей не все равно. Она не хочет, чтобы он ее касался, чтобы постоянно был рядом и называл глупым прозвищем, не хочет, чтобы она приезжала на радиостанцию в его одежду на него машине. Сперва она думает, что это вспыхнули старые забытые и, такое ощущение, что никогда не существовавшие чувства к Стиву. Лишь затем понимает, что проблема далеко не в нем — это она хочет быть на его месте. Хочет совместные шутки, которые поймут только они, хочет поездки от дома до радиостанции и обратно, хочет ночевки и завтраки вместе, хочет знать, какие Бакли любит бутерброды, а от какой еды ее тошнит, хочет спросить, стала бы она поливать свой омлет кленовым сиропом. Хочет, чтобы Робин было много в ее жизни, хочет, чтобы ее было неуместно громко и смешно, хочет, чтобы она кривлялась, пока Нэнси говорит что-то серьезное, хочет «мы» вместо «я», чтобы она говорила с ней на франзуцском с этой ужасной хрипотцой, хочет ее долговязость и неумение справляться с длинными руками, хочет, чтобы смотрела на нее с вызовом и искоркой в глазах из-под своей челки, она хочет, чтобы Робин больше больше больше. Она хочет Робин. Эгоистично и наивно. Прийти к этой мысли было невыносимо сложно, но теперь плечи не тянет груз вины перед Джонатаном, поэтому вывод всплывает в голове сам собой. Глупая глупая Нэнси. И почему в тебя все влюбляются, Нэнси Уилер? Она не знает, не хочет знать. Ее от самой себя тошнит, ей хочется из своей кожи освободиться, содрать ее с себя голыми руками, лишь бы больше ничего не чувствовать. Нэнси прячет усталость от самой себя за напускной увереностью, она сжимает в руках дробовик, как единственное предсказуемое и надеждное в ее жизни, что-то, что она может контролировать. Она скрывается за злостью и сарказмом, лишь бы никто не заметил, как ей на самом деле страшно. Носит носит что-то всегда больше ее самой. Кучу слоев одежды, за которыми пряталась тоненькое костлявое тельце. Кофты на пару размеров больше, чтобы занимать пространство как можно шире. Волосы, вьющиеся до самой Аризоны, чтобы прибавить роста своей фигуре в комнате. Чтобы доказать, что она не невидима, что у нее есть голос. Этот голос пропадает у нее во время одного из походов в больницу — проведать маму, которую все еще не собираются выписывать. Нэнси видит знакомое каре и большую куртку, мелькнувшую среди персонала и пациентов. Ноги несут ее сами, и про себя она думает, что идет лишь поздороваться, но сердце чует что-то гораздо большее, что-то, неподвластное ей самой. В дверном проеме — чужая тайна. Сладкая, но такая весомая. Всего слишком много, все слишком интимно, чтобы она успела сообразить, что на самом деле происходит. Руки Робин лежат на копне оранжевых волос (должно быть, они пушистые и приятные на ощупь), губы смеются в чужие — ей приходится сильно наклонится, чтобы достать до них (наверное, они не такие сухие и искусанные, как у Нэнси), кожа к коже (должно быть, у этой рыжей девушки она мягкая), локти чередуются, а колени утопают где-то в складках чужой юбки. Нэнси, кажется, умирает. Должно быть, она преувеличивает, но почему тогда так сложно дышать, а в груди так сильно колет? Ей нужно уйти отсюда, срочно, она не должна тут быть, не должна это видеть, ей нужно уйти уйти уйти. Но она стоит на месте, застывшая с распахнутыми глазами, как олень при свете фар, не в силах пошевелиться. Глупая глупая Нэнси. Бездна встречает их пустынной неприязнью. Она не кишит монстрами, их не поджидают зубастые твари на каждом шагу, а воздух не отравлен едкими спорами — и это пугает ее до чертиков. Майк ноет об отсутствии оружия, на что Нэнси остается только закатить глаза — дай этому болвану пистолет, и он прострелит себе ногу или еще что похуже, поэтому она отваживает его, гордо всучив ему в руки безобидную ракетницу. — Хэй, — ей не приходится оборачиваться, чтобы узнать этот голос, — Как ты, Уилер? Нэнси борется с желанием ответить грубо. Эта злость никак не адресована Робин, она даже не напрвлена на Викки-или-как-ее-там. Она просто живет в Нэнси, подпитывается страхом и неуверенностью, благополучно множится на такой плодородной почве. Глупую ревность приходится проглотить, но мозг так и подкидывает в воспоминания ту самую картину из больницы. Это же так глупо, почему ей больно? — Хочу убить этого подонка. — Да-да, верно. Убить подонка, — Робин мельтешит и мнется. У нее на лице написано, как она подбирает слова, которые хочет сказать следующими, и Нэнси ждет, — Вы с Джонатаном поссорились? Что случилось между вами двумя? Какое ей вообще есть дело? Почему Нэнси не может спросить то же самое про нее с Викки, почему именно ей приходится объясняться? Почему она снова чувствует себя глупой? Почему она снова хочет делать глупые вещи? — Я не вмешиваю личные отношения в нашу борьбу с Генри. И кому-то тоже стоило бы, — гадость выливается из ее рта быстрее, чем она успевает об этом сообразить, но уже поздно. — О чем ты? — девушка останавливается, преграждая ей дорогу. — Неважно, давай просто пойдем, — Нэнси огибает Робин и ускоряет шаг, лишь бы быстрее отдалиться. Глупая глупая Нэнси. Пыль забивается в легкие, сердце бешено колотится в груди после бега. Мясной паук в десятках метрах от них угрожающе распахивает свою пасть с отвратительно громким чавкающим звуком. — Нам нужно решить, кто будет приманкой. — Я, — ответ рождается сам собой, она даже не тратит силы на колебания. Нэнси уже давно все решила. Может быть, хотя бы это смоет с твоих рук кровь Барб, глупая Нэнси. Может, это спасет твою мать и твою сестру? Или ты просто хочешь так думать? — Чего же вы стоите, бегите! — Нэнс отдает приказ, хоть и голос дрожит. Взгляд Робин пронизывает ее насквозь. Ей хочется извиниться за поршлую грубость, хочется сказать что-то напоследок, но язык не поворачивается. — Робин, иди! — она хотела бы, чтобы в голосе было меньше стали, но это все, на что ее сейчас хватает. Нэнси сжимает ружье — оно лежит в руках привычной и уже слишком знакомой тяжестью. Огромный паук приближается к ней, стремительно перебирая всеми восемью мерзкими трухлявыми конечностями, после того, как она палит по нему. Девушка бежит в ущелье, не зная, на что надеется. Их план — это очень плохая импровизация, полная отчаяния и несбывшихся надежд. она готова к тому, что умрет — эта смерть больше не кажется ей глупой. У нее хотя бы есть шанс побороться за жизнь. Стены ущелья сжимаются над ней, она загнана в ловушку. Патроны закончились, и пистолет разряжен, все кктейли Молотова лежат в рюкзаке Майка, а маленький складной нож, кажется, ничем ей не поможет. Громадная пасть раскрывается над ней с ужасающим звуком, сердце колотится в самом горле, а в крови циркулируют последние капли адреналина, пытаясь выжать из нее последние секунды жизни, дать возможность убежать, проскользнуть в крошечную трещину, вскарабкаться вверх по стенам ущелья, сделать что угодно, лишь бы не стоять на месте просто так, принимая свою кончину. Она закрывает глаза, готовясь к боли. Наверное, умирать от съедения огромным монстром больно? Так же больно, как было умирать Барб? Глупая глупая Нэнси. Она надеется, что хотя бы встретится с Барб на том свете. Вопреки всему здравому смыслу, она снова выживает. Они случаются спонтанно. Нэнси слишком пьяна, а Робин — непривычно молчлива. Они отмечают победу над смертью, и пьют все — даже ее брат с его друзьями, но Нэнси благородно закрывает на это глаза, совсем неблагородно надираясь в стельку так, что из дома Харрингтонов ее приходится выносить под руки. Проветриться. — Ро-о-о-о-о-бин, — Нэнси тянет с неприкрытой нежностью, цепляясь за руки девушки тонкими пальцами, совсем непослушными от количества выпитого, — Ро-о-о-о-о-бин. — Что тебе надо, Уилер? Мы вышли, чтобы ты смогла подышать, — Робин садит ее на одну из скамеек рядом с домом, нависая строгой фигурой над пьяно улыбающейся девушкой. — Почему здесь нет Викки? Ты разве ее не позвала? — Нэнси ненавидит свое любопытство, но пьяная смелость берет верх. Робин склоняет голову вбок, чтобы посмотреть на девушку, пялится долгие тридцать секунд, и лишь потом выдает: — Мы решили разойтись. Наверное, мы оказались для нее слишком чокнутыми. Это нормально — она не обязана была впутываться в этот кошмар. Нэнс кивает, но не понимает. Она отвыкла от того, что можно жить без кошмара, теперь он кажется ей более естественным, чем простая бытовая размеренность. Скучная до скрипа зубов. — А вы и Джон.? Сердце больно колет. — Он хороший, — Нэнси говорит после секунды тишины, — Но мы решили, что так будет лучше. Она любила его, правда. Она была готова за него умереть и прекрасно знала, что он сделал бы ради нее тоже самое. Но не все отношения клеятся на жизни и смерти — их стали большим исключением. — Ты красивая, — Нэнси выдает с самой большой искренностью, с которой вываливаются нетрезвые признания, — Ты мне нравишься. Робин торопеет. Ее лицо плохо видно в лунном свете, но Нэнси может представить его выражение — поднятые брови и приоткрытые губы, зрачки скачущие из стороны в сторону, пытающиеся прочесть какой-то сигнал, уловить подсказку, чтобы понять, как дальше действовать, и что говорить. — Ты знаешь, что у вас, Уиллеров, есть вот эти глаза? — Что? — Несчастные щенячьи глаза. У всех вас. Это семейное, или вас кто-то этому обучил? Поцелуй на вкус горький, потому что Нэнси пила водку, но Робин, кажется это не смущает. Нэнси жадная и резкая, ее руки везде — в волосах, на плечах, на шее, снова плечах, на бедрах и спине. Робин спокойнее — она улыбается в поцелуй, пока ее нижнюю губу бессовестно кусают и оттягивают. Они стоят так целую вечность, забыв о всяких переживаниях, о Генри и Хоукинсе, об оружии и военных, о глупом поступлении и переезде, о том, что их могут увидеть. Все становится так неважно, потому что весь мир вмиг сужается до одной Робин, обнимающей ее за тонкие плечи, дарящей ей шепот на губах. Будущее вдруг перестает быть таким пугающе туманным. Они уезжают из этого проклятого города вместе. Нэнси ходит по их забытой крошечной квартирке в богом забытых закоулках Бостона бесстыдно голой, не утруждаясь запахнуть при этом жалюзи на окнах. Она все еще угловатая и острая, но больше не отрицает в себе эту хрупкость. Она принимает ее и просто позволяет ей быть. Робин давится завтраком каждый раз как в первый, когда видит вылезшее заспанное гнездо, только что вылезшее из их общей постели, босыми ногами шлепающее по холодному полу, даже не собираясь прикрывать ничем полную наготу, такую простую и уязвимую. Они часто опаздывают на занятия, обе. Единственная кровать в их квартире односпальная, а на продавленном и изъетом моли диване никто даже не думает спать, поэтому это решение даже не обсуждается — они толкаются острыми коленками на узком матрасе, каждую ночь норовясь скинуть друг друга на пол. Нэнси спит как кошка — тревожно и урывками, прислушиваясь к каждому шороху. Робин спит крепко, как медведь, вот только за ночь умудряется сменить столько положений, что на утро оказывается на противоположной половине кровати в перекрученном одеяле и подушкой, болтающейся где-то в ногах. Обе они отвратительно бесполезны в готовке — Нэнси ненавидит проводить хоть какое-то время, стоя у плиты, а Робин умудряется устроить апокалипсис, едва взяв в руки сковородку. Стив приезжает каждый месяц. В такие дни они с Робин не отлипают друг от друга совсем буквально, функционируя только вместе, слепившись в один комок из травм и бессмысленных шуток. Нэнси закатывает глаза и говорит им повзрослеть. Они работают иногда без выходных, но все равно часто доедают последний кусок хлеба, который уже успела тронуть плесень (Робин визжит и ругается, перечисляя весь список возможных болезней, который можно такими темпами заработать), а из развлечений могут позволить только взятый в прокат дешевый ужастик и самодельный попкорн, который, к их общему удивлению, получается вполне съедобным. Но все это неважно — они живут вместе, засыпают и просыпаются. Нэнси варит Робин приторно-сладкий кофе и загружает их вещи в стирку, Робин жарит им тосты и фальшиво подпевает Кейт Буш в радио. Они моют посуду, скинувшись на камень-ножницы-бумага, а свободные от работы часы проводят настолько тесно друг к другу, насколько это возможно. Кожа к коже, голые бедра Нэнси, закинутые на колени Робин, ее рука в кудрявой гриве Уилер, губы к губам, смешки и разделенные на двоих тайны, самые маленькие и самые постыдные. Нэнси просыпается посреди ночи с неприятным тянущим ощущением в груди. Вторая половина кровати пустая и холодная, хотя засыпали они вместе. На кухне горит свет. — Роб? Девушка сидит прямо на полу, обхватив руками колени, рядом — стакан с водой, полный до самых краев. Она неотрыво пялится в ящики кухонного шкафа, никак не реагируя на чужие слова. — Робин? Поговори со мной, — Нэнси присаживается около нее, мягко и беззвучно, пытаясь заглянуть девушке в глаза. Физически она здесь, сидит напротив, поджав губы и нахмурив лоб, но разум Робин витает где-то очень далеко, дальше, чем Нэнси сможет ее найти. Она берет ее руки в свои — вечно холодные — и тихонько сжимает. — Сегодня три года, как его нет. Эдди. Никто даже не знает, как он умер. Черт. — Мы знаем. Они молчат ещё долго, каждая думает о своём. — Это так странно, — Робин говорит монотонным тихим голосом, — Общаться со всеми этими людьми на работе и в универститете, слышать, как они жалуются на своих парней, на погоду, на цены за такси. Сразу хочется сказать: «Хей, а мы думали над тем, как спасти гребаный мир от поехавшего придурка, который решил поиграть в бога и убить всех своим огромным эго. А еще схлопнув наш мир с миром кровожадных монстров, но это не так важно.» Из груди Нэнси вылетает смешок, потому что Робин озвучивает и ее мысли тоже. — И ты должен кивать и притворяться, что ты правда им сопереживаешь, хотя на самом деле до сих пор, думая о близком человеке, машинально вспоминаешь его любимую песню, чтобы включить ее, если он вдруг решит взлететь в воздух и, ну не знаю, жестоко умереть у меня на глазах? — Робин продолжет свою тираду, — И самой большой проблемой моей старшей школы было не поступление, и даже, блять, не признание моей маме, что мне нравятся девушки, а составление тайного шифра, который можно было бы безопасно передать под носом у кучки вооруженных военных, чтобы под их же носом провести вылазку в параллельный страшный мир, где на каждом шагу тебя подстерегает страх быть съеденным огромным страшным чудовищем. — Я ненавижу, что не могу спать с ружьем под подушкой, — Робин смеется на ее слова, и Нэнси продолжает, — Это правда! Я разучилась нормально спать. Я не могу ходить по улицам, не озираясь. Ненавижу торговые центры и бассейны. Я бы с удовольствием провела неделю под одной крышей с демогоргоном, чем еще раз пыталась бы убедить моего придурка-босса согласиться с моей редактурой его статьи. Уже даже не заикаюсь про публикацию моих собственных. Они молчат пару мгновений. Тишина не давит. В этой тишине столько понимания, сколько не сыщешь ни в одних словах. — Они никогда нас не поймут, и это нормально. Пока мы есть друг у друга, мы точно знаем, что не сходим с ума. Робин кивает и тянется к девушке за поцелуем. Нэнси встречает её на пол пути.