Кто посеял ветер?

      Темнеющие среди заснеженных горных пиков башни Ангбанда и его мощные стены — лишь верхушка айсберга, видимая глазу. Бóльшая часть Железной крепости скрыта под горами возле трёхглавого Тангородрима. Это уже и не крепость даже, а целый подземный город, уходящий вглубь подземелий, созданных волей и силой Мелькора. Те же части крепости, что возвышаются над поверхностью — строгие, монументальные, неприступные — кажутся Тхурингветиль щемяще прекрасными. Она стоит на одной из башенных площадок, глядя на доверенную ей твердыню и будто заново открывает для себя место, давным-давно ставшее для неё домом.       — Да уж, ломать — не строить, — красоту момента убивает ворчание Готмога. — Снести башню — это одно дело. Но построить потом то, что напридумывал Майрон… — балрог тычет пальцем в будущее место стройки, которое видно с башни. — Я всё ещё утверждаю, что твоя идея — бред сумасшедшего. Ты вообще хоть раз в своей жизни что-то строила?.. Кроме злобных козней.       — Готмог, да сколько можно! Сто раз уже всё обговорено. Мы не решаем, будем ли мы вести стройку, это уже решено! Сейчас мы решаем, как мы будем это делать и с чего начинать.       — Ну и с чего начинать? — Готмог нависает над майа, уставившись на неё суровым взглядом.       — Я сказала, я не знаю! — Тхурингветиль глубоко вдыхает, успокаивается. — И поэтому мы ждём здесь лучших инженеров и архитекторов Майрона, чтобы они нам об этом рассказали, — заканчивает свою реплику она таким тоном, каким детям объясняют в тысячный раз распорядок дня.       Почти в ту же секунду из люка в полу башенной площадки один за другим появляются двое. Сначала рослый орк в засаленной кожаной куртке, с рулоном пергаментов под мышкой. А за ним, пыхтя, выбирается приземистый, кряжистый гном. Его борода, когда-то рыжая, теперь вся в проседи и заплетена в косы, стянутые стальными кольцами. Лицо покрывают старые ожоги и шрамы, а в маленьких, глубоко посаженных глазах светится ум и нескрываемое высокомерие. Он бросает короткий, оценивающий взгляд на Тхурингветиль. На Готмога смотрит настороженно.       — Бардин, — бросает он коротко, кивая Наместнице. — Это Дург, — указывает на орка. — Вызывали. Чертежи коменданта смотрел. — Он выхватывает свитки из рук орка. — Гениально и абсолютно несбыточно. Но попробовать можно.       Готмог издаёт низкое гудение, больше похожее на шум раздуваемых мехов. Тхурингветиль же улыбается. Этот Бардин с его язвительной прямотой и решительностью ей определённо нравится.       — Прекрасно, — говорит она, подходя ближе. — С «несбыточного» и начнём. Просвещайте.       — Погодите. Подождём ещё двоих, — Бардин больше не смотрит на Тхурингветиль. Он разглядывает сверху место будущей стройки, бросая иногда взгляд на чертежи и хмыкая, и бормоча что-то себе под нос. Вскоре на площадке появляются ещё двое, их наместница знает довольно хорошо. Умбрус и Игнис, близнецы-майар, что когда-то были учениками Аулэ. Своих соплеменников Майрон откровенно не жалует, но этих Мелькор принял на службу и со временем они доказали свою верность, а об их талантах комендант Ангбанда знал и до этого. На первый взгляд майар похожи, как две капли воды — темноволосые, синеглазые, с тонкими, правильными чертами — и Майрон, глумясь, называет их продуктом божественной лени. Но Игнис во всём как-то светлее, мягче, и характер его, как помнится Тхурингветиль, гибче, если не сказать покладистее. Он лучше управляется с камнем, знает все его молчаливые, холодные тайны. Умбрус резче, наглее. Он больше тяготеет к огню и металлу. Майрону он, конечно, не чета, но кое-что умеет. И помимо своих первоначальных талантов, дарованных им волей Эру, оба они отличные инженеры, за что комендант и держит их возле себя.       Тхурингветиль стоит на башенной площадке, чувствуя на себе четыре разных взгляда: напряжённый Готмога, заинтересованный и, кажется, совсем немного насмешливый — Бардина, и невозмутимо-холодноватые взгляды братьев-майар. Дург предпочитает посматривать в сторону.       — Хорошо, — Тхурингветиль потирает замерзающие без перчаток руки. — Я знаю, что Мелькор хотел расширить западное крыло к северу, в сторону Железных гор. Знаю, что он подготовил пространство внизу, под землёй, и хотел сносить одну из башен. Ещё у нас есть чертежи Майрона… О том, как воплотить в жизнь замысел одного и второго, я не имею ни малейшего понятия. Просветить меня — ваша задача. Бардин, прошу, — наместница даёт слово гному, безошибочно чувствуя, что первым лицом после неё самой на стройке станет именно он.       Лукавые глаза гнома загораются азартом:       — Если мы всё сделаем правильно, то для нашего Ангбанда это станет стройкой эпохи!       — Или катастрофой эпохи, — не скрывая скепсиса, реагирует Готмог.       Бардин не удостаивает балрога ответом, только бросает на него неодобрительный взгляд.       — Башню мы, конечно, будем не сносить, а демонтировать, — гном продолжает, чинно сложив руки на животе. — Так же, как и стену. Камни сгодятся для стройки. Но прежде, чем возьмёмся за эту работу, нужно будет укрепить основу, иначе провалимся в подземелья, не успев толком ни за что взяться.       Игнис жестом просит Бардина развернуть один из чертежей и подхватывает объяснение:       — Мы сделаем это с помощью ростверка. Зальём траншеи в основании стройки каменным расплавом, который после застывания ляжет мостом между старой и новой частями крепости, приняв всю тяжесть на себя. Работа кропотливая, но необходимая. Неверный расчёт в ней — смерть всего проекта.       — Именно, — подтверждает Бардин. — И только когда эта работа будет закончена, мы возьмёмся за строительство на поверхности. Тут тоже всё будет непросто, учитывая, что верхние постройки нужно состыковать с нижними ярусами. Контрфорсы, например, нужно будет срастить с теми опорами, что оставил под землёй Повелитель. И в конце — стыковка. Мы не приставим новую стену к старой. Мы разберём старую метров на сорок, а после сложим в новую, единую конструкцию.       Умбрус берёт слово, объясняя Тхурингветиль особенности работы в подземных ярусах… но спустя какое-то время она взмахивает рукой:       — Стоп! Я поняла последовательность наших действий и самые важные этапы будущей стройки… Позвольте переварить сначала это. Думаю, что мы не раз ещё вернёмся к деталям… даже тем, которые обсуждали, — Наместница не собирается строить из себя знатока инженерного и строительного дела. Все присутствующие знают, что это не так. И она даже готова проглотить насмешливость гномьего взгляда в ответ на свою капитуляцию перед лавиной информации. Насмешки, однако, она больше не наблюдает. Напротив, Бардин считает её готовность признать собственную некомпетентность и последовательно подходить к освоению новой для себя задачи чем-то, что заслуживает скорее уважения.       — Что ж… Я жду вас всех завтра утром в малом зале возле моих покоев. Завтра мы начнём стройку эпохи, — Тхурингветиль кивает на прощание своей новоявленной команде инженеров, подмигивает Готмогу и покидает площадку на башне. Повелитель балрогов бросает последний взгляд на нетронутый пока вид западного крыла и отправляется за ней.       Стройка — это, конечно, увлекательно, но есть вещи, которые требуют не меньшего внимания Тхурингветиль. Вечером каждого третьего дня Наместница Ангбанда встречается с неказистым, хромоногим орком, чтобы выслушать обо всём, что удалось ему увидеть, услышать, разнюхать внутри огромной крепости. Сегодня как раз такой день, и, вообще-то, это всего лишь второй раз, когда Снукка приходит к Наместнице с донесениями, но он уже обнаружил проблему, связанную с его новой негласной должностью главного шпиона Тхурингветиль. И проблема эта проистекает из той самой пресловутой огромности Железной крепости. Снукка просто не в состоянии уследить за всем, что в ней происходит. Но у него есть идея, как можно эту проблему решить, и он спешит окольными путями на встречу с Наместницей, желая скорее о своей идее рассказать.       Орк незаметно проскальзывает в комнату в одной из дальних башен, где его уже ждёт Хозяйка. Они не встречаются больше в жилых покоях Тхурингветиль, чтобы не давать никому лишнего повода шептаться, что хромой подхалим в очередной раз втёрся в доверие к хозяевам Ангбанда.       Майа сидит с ногами на жёсткой скамье, кутается в меховой плащ. Всё же не самое уютное место в крепости она выбрала для встречи со своим соглядатаем.       — Приветствую Повелительницу, — Снукка не бьёт поклоны в пол, он давно уже понял, что среди сильных лизоблюдство не в почёте.       — Здравствуй, Снукка.       Орк ждёт, когда Тхурингветиль кивком разрешит сесть, — субординацию всё же никто не отменял. Не ходя вокруг да около, Снукка докладывает о последних слухах, сплетнях и обо всём, что ему удалось разузнать о настроениях среди орков. Нигде он не слышал и не видел признаков явного недовольства властью новой Наместницы. Но так происходит не потому, что орки питают к ней особое уважение или доверие. Слишком мало времени прошло пока с ухода настоящего Повелителя. Это всего лишь инерция великого почтения. Что будет дальше — неизвестно. А потому готовыми нужно быть ко всему. Есть несколько сильных родов, главы которых стали держаться более обособленно. Меньше говорят, больше слушают. Значит, сами готовятся к неизвестному. Никто не решается даже помыслить о том, что Повелитель Тьмы может потерпеть неудачу и не вернуться. Вера орков в своего создателя — это вера в Бога-Отца. Но на сколько Бог покинул своих детей?       Тхурингветиль задумчиво разглаживает складки натянутого на колени плаща. За теми орочьими лидерами и командирами, о которых говорит Снукка, нужно бы следить повнимательнее. Орк прочищает горло, решается заговорить:       — Госпожа, чтобы следить за орками, нам нужны другие орки. Ведь быть во всех местах разом я не могу. И я знаю, что тебе служат и иные шпионы, и создания тайные и скрытные, но находиться всё время в гуще событий, слушать, смотреть и не вызывать подозрений среди моего народа может только один из нас. А лучше не один… — Снукка бросает на Тхурингветиль многозначительный взгляд.       — Предлагаешь мне создать целую сеть соглядатаев?       Снукка просто и коротко кивает головой и уточняет:       — Слово «укнуз» тебе о чём-нибудь говорит?       В ответ он получает такой же короткий кивок.       — Изгои среди твоего народа — калеки, увечные, больные с рождения. Живут отдельно, не имеют ни доступа к власти, ни голоса. Ты, насколько я понимаю, один из них, — Тхурингветиль кивает на хромую ногу орка. — Ведь твоё увечье — это не почётное ранение, полученное в бою.       — Всё так, Госпожа. Убогие и увечные, влачащие жизнь на дне, ниже которого некуда падать… И служба Наместнице даст им шанс… нам даст шанс, — поправляется Снукка после короткой паузы, — сделать эту жизнь чуть более сносной.       — Твоя жизнь не казалась мне такой уж невыносимой, — майа хочет понять орка. Ты не можешь управлять теми, чьи мотивы от тебя скрыты. Это правило, которому научил Майрон. Одно из многих правил.       — И это тоже так. Но это заслуга Хозяина. Остальным не так повезло.       — Остальные — это кто? — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, прожив бок о бок с орками чуть меньше, чем вечность, что их общество далеко от идиллической картины всеобщей любви и взаимного уважения. Но и не понять, что даже у них есть свои связи, а порой и привязанности, тоже невозможно.       — Ближнее окружение, — очень уклончивый ответ, но Наместницу он устраивает, детали она всё равно узнает после. Сейчас есть только одно уточнение:       — Значит, хочешь спасти своих, Снукка? — Тхурингветиль заглядывает в круглые, тёмные глаза орка, наклоняется чуть ниже. — Или просто хочешь почувствовать себя важным?.. Благодарность… Даже ответные обязательства… — со стороны вопросы майа могут показаться издевкой, но это не издевка, а правда. И она хочет убедиться в ней прямо сейчас.       Один раз Снукка уже сделал ставку на честность с новой Хозяйкой крепости и не прогадал. Какой смысл тогда лукавить теперь:       — И то, и другое.       Тхурингветиль удовлетворённо кивает, она не верит в чистое геройство.       — Хорошо. Я разрешаю тебе от своего имени предложить укнуз служить мне. Но я хочу и сама встретиться с ними. Я приду к ним. У тебя есть три дня, чтобы всё устроить.       Тхурингветиль уходит первой. Через какое-то время после неё башню покидает и Снукка. Он торопливо ковыляет на нижние ярусы Железной крепости. Ему хочется поскорее поговорить со своими собратьями и хотя бы попытаться что-то изменить.       Ангбанд — одна из самых внушительных крепостей, которые видела Арда. Мелькор ревностно следит за величием своей твердыни, Майрон — за её функциональностью. В самых глубоких и мрачных подземельях её не осталось ни того, ни другого. Ставшие убежищем для отвергнутых и презираемых, подземелья эти постепенно превратились в хаотичное нагромождение отсыревших, кривобоких хибар и петляющих между ними узких, душных коридоров. Но есть те, кто называет это место своим домом, а значит, есть застиранные тряпки на оконцах, изображающие из себя шторы и пытающиеся создать иллюзию приватности и личного пространства, есть рубленые, угловатые узоры на дверных косяках и карнизах, есть те маленькие признаки не совсем ещё сдавшейся жизни, которая упорно цепляется за остатки чувства собственного достоинства.       Спускаясь всё ниже, Снукка чувствует, как его захлёстывает привычная смесь стыда, жалости, брезгливости. Здесь, в этих пропахших плесенью и унынием переулках, он не работник главной Ангбандской кузницы, отмеченный благосклонностью Хозяина, и не соглядатай новой Наместницы, он просто хромой и жалкий укнуз. Каждый встречный взгляд, пустой или враждебный, напоминает ему об этом. Снукка опускает руку в карман и сжимает в кулаке пропуск в неизвестное, но, может быть, лучшее будущее — маленькую, прохладную пластинку с выгравированной печатью Наместницы. Это единственное подтверждение для живущих здесь, что слово его чего-то стоит.       За углом небольшой кузни, работающей на нужды местных жителей, пристроился низкий, широкий дом. По здешним меркам он считался бы даже роскошным, если бы не был битком набит таким большим количеством обитателей, что они даже не могут в нём спать все одновременно. Сейчас время работы и дом почти пуст. На скамье у самого входа сидит, низко опустив голову и задумчиво ковыряясь в мелкой лужице палкой, девчонка-орк. Снукка знает, что совсем скоро она вступит в первую пору зрелости, но каждый раз удивляется, видя её — такая она мелкая и тщедушная.       — Зура! — хромой орк окликает девчонку издалека, хотя уверен, что она давно уже услышала его шаги и поняла, кто идёт. Любой тут скажет, что острее слуха Зуры только её язык.       Зура поднимает голову, открывая чужому взгляду перекошенное с рождения лицо с одним мутным глазом в окантовке сморщенного, тёмного века; второй её глаз, однако, выдает и ум и нахальство.       — Одноногий господин Сну-Сну пожаловал к нам собственной персоной! Чем обязаны? — девчонка-орк беззлобно насмехается над Снуккой, но тот не обращает внимания на её подначивание.       — Мать Гнарт дома?       — Дома. Пошли провожу, — ни в каком сопровождении Снукка, конечно, не нуждается, но Зура очень уж хочет узнать, зачем столь редкий гость появился в их доме, и орк решает не отказывать ей в этом.       В дальнем углу тёмной, полупустой комнаты дремлет на старой, вытертой почти до дыр шкуре Мать Гнарт. Снукка подходит ближе и усаживается на пол, Зура пристраивается в ногах Гнарт.       — Мать, вставай. Хромоногий Сну-Сну притащился сам и притащил с собой вести с верхов… И он притащил ещё что-то интересное, правда же? — Зура сверлит Снукку хитрым взглядом единственного зрячего глаза.       С раздражённым кряхтением, сопением и надрывным кашлем Мать Гнарт приподнимается на своей драной подстилке. Из-за спины её показывается однорукий, заспанный орчонок.       — Брысь отсюда, — шипит Гнарт на орчонка и выпихивает его со шкуры. Тот, бормоча что-то жалостливо под нос, отползает подальше, шарит рукой возле стены и, не найдя того, что искал, неуверенно поднимается. Постояв немного на шатких ногах, орчонок ковыляет в сторону выхода и исчезает в черноте коридора.       — Зачем пришёл? — Гнарт не любит долгих вступлений.       — Я принёс шанс на лучшую жизнь, — Снукка решает начать эффектно, но он недооценил старую Гнарт. В ответ ему раздаётся низкий, сиплый смех.       — Чем вас там наверху поят? Или Хозяин опробовал на тебе неведомое зелье?       — Хозяин Майрон ушёл. Как и Повелитель. Неужели даже такие вести не доходят сюда?       — Такие доходят, — Гнарт всё ещё посмеивается.       — А о том, что они оставили вместо себя Наместницу Тхурингветиль, тут знают? — в лице Снукки проступает таинственная многозначительность.       — И об этом знают, — Гнарт начинает раздражаться, а Зура нетерпеливо ерзает. — Говори, зачем пришёл, иначе выставлю тебя вон.       — Я служу теперь Наместнице. Я её соглядатай среди орков, но одного меня мало. Она хочет создать целую сеть для слежки за неверными, и я предложил ей помощь укнуз.       В тёмной комнате повисает тишина, задумчивая и опасливая. Снукка слышит, как взволнованно дышит Зура и как напряжённо сопит Гнарт:       — Хочешь, чтобы остальные уруки сняли с нас шкуры, когда узнают, что мы хозяйские крысы?       — Они не узнают! — хромой орк придвигается ближе. — Они давно смотрят на нас как на хлам. Видят настолько убогими, что даже не задумываются о том, что мы можем проявить свою волю и пойти против устоявшихся правил. Считая нас пустым местом, они не следят ни за своими словами, ни за своими делами, когда мы рядом. Это ли не то, что нужно для идеальной слежки?!       — Но ты говорил, что принёс шанс на лучшую жизнь, — Мать Гнарт изображает напыщенный тон Снукки. — Значит, ты предлагаешь нам просить награду за нашу службу… И вот тогда… Как мы это объясним тем другим?       — Это будем объяснять не мы! Нас наградят за службу Наместнице, и мы останемся под её защитой.       — Ты правда думаешь, что всё наше общество можно сломать и перестроить одной только волей новой Наместницы? — в глаза орка вперивается тяжёлый и острый взгляд. — Зачем ей понадобились крысы среди нас? Не затем ли, что там наверху, среди сильных и упрямых зреет сомнение и недовольство? И ты веришь, что она способна защитить тех, к кому обращается за помощью, чтобы, в свою очередь, защитить свою власть?       Снукка знал, что этот вопрос будет задан, и у него есть только один ответ на него:       — Она исполняет волю Повелителя Мелькора. Этого тебе недостаточно? Мы дождёмся его возвращения, и тогда никто не посмеет сказать ни слова против.       В единственном зрячем глазу Зуры вспыхивает глубокий, трепещущий огонёк. Она шепчет одними губами имя Повелителя, не решаясь, однако, выпустить на волю ни одного звука этого имени: Мель-кор. Но Мать Гнарт умеет читать по губам. Она отвешивает девчонке звонкий подзатыльник:       — Не смей!       Зура поджимает губы, упирается взглядом в пол. Раз Наместница исполняет Его волю, то разве можно отказать ей? Разве можно ей не поверить? Зура оказалась в подземельях укнуз сразу после рождения и наверху бывала нечасто. Всю жизнь она была мелкой и тощей, и для неё никак не находилось работы, а потому и наверху ей делать было нечего. Но однажды она видела там Повелителя. Всего один раз, но она помнит тот раз до сих пор и так, будто это было вчера. Он прошёл по широкой, открытой галерее в сопровождении рыжего коменданта Ангбанда и нескольких командиров. Все в Ангбанде знают, что Он — Бог. Но Зура убедилась в этом, увидев его воочию. Таким может быть только Бог. Высокий и сильный, в чёрном доспехе и с такими же чёрными волосами. С чёрными глазами на бледном лице. Он был так красив, что Зуре захотелось плакать. Она и плакала потом, когда вернулась домой. Плакала до самого утра, упиваясь мыслями о божественной красоте и силе создателя орочьего племени и терзаясь вопросом о том, почему же творения так не похожи на своего Творца. Слёзы лились из одного только глаза, но Зура была уверена в том, что если она увидит Повелителя ещё хоть раз и сможет посмотреть на него немного подольше, совсем немного подольше, то слёзы прольются и из второго, мёртвого глаза, и, может быть, он даже прозреет.       — Собери наших, Гнарт… Дай нам шанс. Наместница придёт сюда сама через три дня. Выслушайте её. О большем я не прошу, — хромой орк знает, что ещё одной такой возможности у них не будет, и не скрывает почти отчаянной мольбы в голосе.       — Прошу, Мать! — Зура набирается смелости и встревает в разговор. — Всё что угодно лучше, чем прозябание в этой помойке до конца дней.       Как это ни удивительно, одноглазая девчонка даже не получает очередного подзатыльника. Гнарт снова натужно кряхтит, трёт подбородок:       — Хорошо. Я соберу, кого смогу. Здесь же через три дня.       Снукка не может сдержать улыбки. Он достаёт из кармана пластинку Тхурингветиль, кладёт на край шкуры-подстилки:       — Покажешь, если станут сомневаться, что она вообще придёт и станет говорить с нами.       Мать Гнарт прячет пластинку куда-то за ворот:       — Не радуйся слишком, Снукка. Может статься, что вместо лучшей жизни ты загонишь нас между молотом хозяйского безразличия и наковальней гнева остальных уруков.       — Но мы попробуем всё же попасть в лучшую жизнь, Гнарт. Мы должны попробовать, — орк смотрит куда-то поверх лохматой орочьей головы напротив.       — Мы должны попробовать, — вторит торопливо Зура. Она видит гордо расправленные плечи, чёрное полотно длинных волос, бездонные глаза на бледном лице. Может быть, возможность видеть Бога вживую — это тоже часть лучшей жизни?       В начале стройки нет ничего грандиозного, ошеломительного, вообще хоть сколько-то впечатляющего. Тхурингветиль убеждается в этом в первый же день. После новой порции громких слов о «стройке эпохи» в малом зале, где команда инженеров выложила перед ней ещё больше чертежей и цифр, Наместница выходит на место будущих работ в ожидании… она сама не знает, чего. Зрелища, вероятно. Вместо этого она видит три десятка сонных орков, переминающихся с ноги на ногу, да пару телег с инструментами. Спустя четверть часа суеты и окриков каждый находит себе дело. Бардин деловито снуёт между орками со свитками в руках, время от времени что-то громко и недовольно выясняя с Дургом. Близнецы-майар, Умбрус и Игнис, осматривают площадку, и в воздухе явственно разносятся отголоски их силы, которую они время от времени аккуратно запускают в каменную толщу под ногами. Тхурингветиль начинает чувствовать себя тем самым статусным и бесполезным персонажем, присутствие или отсутствие которого не меняет ровным счётом ничего.       — Итак, — говорит Тхурингветиль, вклиниваясь в центр этой суеты. — С чего начнём?       Бардин отрывается от очередных выяснений с Дургом:       — С разметки, Госпожа, — бурчит он. — Траншеи под ростверк нужно разметить с точностью до толщины пальца. Иначе всё пойдёт наперекосяк раньше, чем мы уложим первый камень. Это займёт день. Может, два.       — Два дня? Чтобы нарисовать на земле линии? — вырывается у Тхурингветиль прежде, чем она успевает прикусить язык. Бардин поднимает седую бровь, но от едких комментариев воздерживается:       — Чтобы нарисовать правильные линии, — поправляет он. — Чтобы вес будущей стены лёг именно туда, куда надо, а не провалился в подземелья, засыпав нас всех, как щенков в яме. А потом — копать. Ещё неделя, если грунт не подбросит сюрпризов. А он подбросит, ставлю на отсечение правую руку.       Тхурингветиль лишь молча кивает. Работа начинается. Орки с измерительными лентами и верёвками, окрашенными сажей, ползают по земле, ожесточённо споря с Дургом из-за каждого колышка. Бардин мечется между ними, сверяясь со своими чертежами и хрипло ругаясь на чём свет стоит. Игнис то тут, то там опускается на колени, прижимает ладони к мерзлой поверхности, и тогда Тхурингветиль чувствует далёкую и гулкую дрожь земли под ногами. Умбрус же задумчиво разглядывает развёрнутые перед ним общие планы и делает пометки на огрызке старого, жёлтого листа. Но Наместнице всё время кажется, что взгляд его, отрываясь от чертежей, падает не на строительную площадку перед ним, а на её профиль. Она предпочитает не думать об этом сейчас. К концу первого дня грандиозная стройка эпохи представляет собой поле, утыканное десятками кривых колышков, соединённых сажевыми верёвками, и гору сломанных лопат.       Второй день ещё более однообразен, чем первый. Зато к его концу поверхность оказывается расчерчена первыми траншеями, за каждый локоть которых приходится вести настоящую битву с промёрзшей землёй и камнем. Победу в этой битве значительно ускоряют силы братьев-майар, позволяющие справляться с неуступчивой породой быстрее и проще. Тхурингветиль находит глазами их обоих, стоящих чуть поодаль. Ровная спина Игниса, затянутая в серую замшу, аккуратная тёмная коса. Умбрус шепчет ему что-то, заправляя свои слегка растрёпанные к концу дня волосы за ухо. Вдруг он бросает взгляд через плечо — Наместница натыкается на беспокойное, синее море. Сама глаз не отводит. Ещё не хватало. Синий взгляд сдвигается выше, остывает. Тхурингветиль оборачивается с облегчением и видит почти плывущего в сполохах пламени Готмога. Она с удовольствием поменяет молчаливый расстрел глазами на занудное ворчание балрога.       — Готмог, — Наместница кивает приветственно головой.       Балрог отвечает ей своим стихающим при приближении огнём — в его случае это высшее проявление вежливости.       Они обсуждают стройку, неторопливо обходя площадку, и скепсиса в Готмоге на порядок меньше, чем прежде. Он сегодня вообще в удивительно благостном расположении духа. Что ж, самое время предупредить его насчёт планов на завтра, — думает Тхурингветиль и принимает максимально непринуждённый вид:       — Готмог, ты зайди завтра к вечеру на стройку, проверь, как тут идут дела. Мне будет не до того.       Абсолютно искусственная пауза обрывается гулким вздохом Готмога:       — Говори, что на самом деле хотела сказать, не томи. В молчалки и гляделки играй с другими.       — Я собираюсь завтра в подземелья укнуз. Снукка предложил создать сеть соглядатаев из его собратьев. Хочу говорить с ними лично, — Наместница останавливается, смотрит в лицо балрога уверенно и спокойно. — Что ты думаешь об этом? — Ну, почти спокойно. Не станет же он спорить при всех.       Готмог и не спорет, но гул его пламени становится громче, а на груди и спине расцветают маленькие, злые протуберанцы. Длится это всего несколько секунд, которых, однако, оказывается вполне достаточно, чтобы все свидетели нашли себе вдруг дела на противоположной стороне стройки.       — Я думаю, что Снукка — хитрая, хромоногая крыса, а укнуз продадут тебя при случае за кусок гнилого мяса.       — Понятно, — Наместница всё так же спокойна. — Не забудь завтра зайти на стройку.       Готмог, очевидно, ждал если не спора, то какого-то диалога:       — Зачем сказала, если моё мнение ни на что не повлияет?       — Из уважения, Готмог… И чтобы знал, где искать меня, если что.       Балрог качает головой, но жар его и гул становятся, кажется, ещё немного мягче.       — Так давай, пойду с тобой, и «если что» точно не случится.       — Нет. Меня никто не увидит. Спрятать же тебя… — Тхурингветиль обводит Готмога красноречивым взглядом. — А если другие орки узнают, что я встречалась с укнуз, то начнут относиться ко всем им настороженно. Тогда и смысла в этой затее нет.       Готмог что-то бурчит себе под нос ещё с минуту, но не спорит. Он кивает коротко, почти незаметно, разворачивается и уходит, оставляя после себя лёгкий запах разогретого камня. Тхурингветиль смотрит ему вслед, чувствует, как становится и легче, и тревожнее одновременно. Легче — потому что он знает. Тревожнее — потому что завтрашний день становится вдруг реальнее и ближе. Она не боится укнуз, она вообще не боится за свою безопасность и, тем более, жизнь. Она знает, чего стоит она сама и её сила. Но она ведь идёт не для того, чтобы применять силу. На самом деле нет ничего проще, чем запугивать, угрожать, продавливать. Только на этом по-настоящему не держится ничего, кроме пустого тщеславия и мимолётных иллюзий власти. Настоящая власть стоит на другом. И об этом другом она пойдёт договариваться.       Поначалу путь вместе с Эремо кажется Майрону вполне терпимым. Его помощь и опыт действительно повышают шансы избежать встреч с эльфийскими патрулями, а уморительная реакция на внезапные похабные реплики майа за завтраком повышает настроение на пару часов уж точно. Глупо, да, Майрон и не поспорил бы, но обстоятельства развлечениями не балуют, так что выбирать не приходится. Однако напряжение в пути растёт по мере приближения к Тол-Сириону, и шутки постепенно обретают привкус нездорового, надрывного веселья. Редкий сон по очереди, вечно взведённые нервы и никаких костров. Какое-то количество проблем можно было бы решить с помощью использования силы айнур, но при Эремо это исключено. На то, чтобы каждый раз подправлять ему память или наводить на него иллюзии, ушло бы слишком много внутренних ресурсов майа, а он и без того не в лучшей своей форме.       С самого сегодняшнего утра Майрон брызжет язвительностью, которая ударяется о мертвецкое спокойствие Мелькора и иногда рикошетом бьёт по Эремо. Эльф не раздражается, но чувствует, что ему стоит побыть одному, а его спутникам — вдвоём. На ближайшем привале он вызывается осмотреть местность вокруг их стоянки и исчезает среди деревьев.       Майрон берётся помогать Мелькору обустраивать место для привала, но вдруг бросает это дело. Укладывается спиной на толстый поваленный ствол, свешивает руку вниз и задумчиво водит ею по верхушкам редких, жёстких травинок. Мелькор садится у него в ногах. Молчание не угнетает.       — Здесь ты другой… — Мелькор искоса поглядывает на майа, тот в ответ неопределённо хмыкает. — Положение коменданта крепости без крепости явно разбалтывает, — вала кладёт руку Майрону на колено.       — Я, может быть, в нашу крепость больше и не вернусь… А значит, я уже не её комендант. Можно расслабиться и начать получать удовольствие от жизни, — в голосе Майрона смесь наигранной радости и тоски, которую, кроме Мелькора, никто бы и не расслышал.       — А до этого ты удовольствие, значит, не получал? — пустой вопрос Мелькора остаётся без ответа.       Майа садится, придвигается ближе. Он срывает тоненький стебель с бледно-жёлтым, нежным соцветием, заправляет его за ухо Мелькора.       — Как думаешь, как это будет?       Мелькору не нравится этот вопрос. От него во рту как будто вот-вот появится колкий, противный привкус. Это привкус беспомощности, и Мелькор не готов с ней мириться. Но Майрон хочет говорить о смерти, и здесь нет никого, кроме Мелькора, кто мог бы разделить с ним этот разговор. Во всём мире вообще нет никого, кроме него, кто мог бы это сделать.       — Просто исчезну, превращусь в кучу гниющего мяса? Какая пошлость… — снова наигранные смешки. Вдруг Майрон замирает, опускает глаза в землю. — Нет, не пошлость… Невозможность. То, что невозможно представить. Просто ничто. Мы удивительно ограниченны в собственных представлениях о себе. Правда же? А мы же к Эру Илуватару ближе, чем кто бы то ни было ещё. Слепые, потому что бессмертные… — голос Майрона падает до ровного шёпота, будто текст зачитывает себе под нос. — Или особый путь в неизведанное? Нет, это не для меня. Это же только для его вторых детей. Не пойму до сих пор — с его стороны это великая милость, отпускать их из этого мира? Или великий садизм — держать их до самого конца в неведении о том, куда он их отпустит? А может, вернусь к самому Эру? — Майрон морщится, и это, кажется, не притворство. — Лучше уж в ничто. Я не готов ничего объяснять, а с меня, очевидно, спросится.       Майа поворачивает лицо к Мелькору, и вала готов встретить в его взгляде страх, мольбу, отчаяние. Но нет, конечно, нет. Это же Майрон. В его глазах холодное любопытство и вызов.       — Я не знаю, как это будет. И я не хочу знать, — Мелькор действительно не знает. Майрон парадоксально прав — они созданы как существа почти всесильные, полные знания о самых тонких и высоких материях… и не имеющие понимания вещей самых обыденных. Смерть ведь, в той или иной форме, — обыденность этого мира. Но что им смерть? Невозможность для всех других айнур, новая реальность для одного. Первооткрыватель Майрон… Из Мелькора рвётся невесёлый смешок. — Но я могу не дать твоему телу умереть, пока у тебя в боку это… — вала аккуратно прикасается к тому месту, где под слоем одежды цветёт болезненной, лоснистой краснотой в окантовке мертвенной бледности шрам майа. — Твои дух и тело нужно отвязать друг от друга… вот тогда можешь «умирать» сколько хочешь.       Задумчивый взгляд Майрона скользит по пальцам вала:       — Знаешь… — майа берёт паузу, Мелькор подаётся чуть вперёд. — Не хотелось бы умирать ни так, ни этак… Вдруг следующая фана будет… похожей на кривоногого нолдо?.. Или сделаюсь женщиной! — широкая улыбка на этот раз абсолютно искренняя.       — Кривоногого нолдо не надо. Женщина — это обсуждаемо, — усмехается Мелькор. — Но думаю, что ты сам сможешь решить, какой ей быть, — он легкомысленно пожимает плечами. Из экзистенциального кризиса они, видимо, на сегодня выбрались.       — Я еле-еле справляюсь с ковырянием в мозгах жалкого эльфа, не то что уж решать, каким быть моему телу.       — Это пройдёт. Сила вернётся, — хочется почему-то запустить руку в майроновы волосы и растрепать их, но такого он не простит. Мелькор благоразумно держит руки при себе.       Майа кивает будто собственным мыслям:       — Я не хочу умирать, — это не жалоба и не попытка ещё пострадать, просто признание. Второе признание после того, что смерть всё же идёт по пятам. Кризис точно миновал.       — Так сильно не хочешь расставаться со мной? — Мелькор решает всё же рискнуть и треплет Майрона за затылок. В ответ он ожидаемо получает гневный взгляд и шлёпок по руке.       — Не смешно! — что именно не смешно, вала так и не ясно.       В рёбра Мелькора ещё пару раз втыкается чужой локоть за выходку с волосами. Вдруг Майрон будто сникает, поводит плечом и закрывает глаза:       — Посмотри… — Майрон касается двумя пальцами виска, глаз так и не открывает.       — Мы договорились так не делать.       — Не делать так без разрешения, — Майрон нетерпеливо встряхивает головой. — Давай, я хочу.       И Мелькор смотрит:       Тьма. Холод. Снег на скалистых пиках. Глаза чёрные — не поймёшь, где граница зрачка. Смех. — Мелькор впервые слышит свой смех со стороны. Ему странно. Собственные ощущения тонут в чужих. Другому не странно — ему тревожно, но не от самого смеха, а от того, как щекочет под рёбрами, и не замечаешь, что сам смеёшься непонятно над чем.       Волосы. Тоже чёрные. Разбросаны по подушке. Как бы не придавить локтем случайно.       — Мелькор, ты спишь? — в ответ молчание. Кончики пальцев по шраму, через лоб и бровь. Тёмная шёлковая бровь.       Бесконечные коридоры темниц. За стенами — утро. Хоть там и темно, как на дне самой глубокой пучины. Да что ты стоишь в проходе, мимо тебя не протиснуться!.. Чего ты ещё хочешь от него узнать? Я от бедолаги оставил один мясной обрубок. Ничего он больше не скажет…       — Пошли спать, пожалуйста. Уже утро.       Кровавый росчерк на левой скуле — тебе так идёт красный.       Бесконечные своды тронного зала. Всполохи света. Гул толпы. На лице тоже всполохи. Сильмариллы. В их свете спокойное кажется мёртвым. Твоё мёртвое лицо. Эти три слова не могут стоять в одном предложении. По спине мурашки. Передёргивание плеч. В сердце тупое, тоскливое, слезное… нечто. Всё глубже и глубже. Вдохнуть невозможно. — В Мелькоре живо и ярко отдаются чужие мыслеощущения, он торопится пропустить, пролистать эту фантомную боль.       Звонкий хрусталь в холодных пальцах. На одном — моё кольцо. Мне нравится, когда твои пальцы оказываются во мне. Но сейчас не так. Я хотел бы взять тебя за руку. Прямо сейчас взять тебя за руку. Как много присутствующих за этим столом подавятся вином? Плевать… Удивление в чёрных глазах. Тень улыбки. Рука остаётся в руке. Вином подавиться никто так и не осмеливается. — Дни, века и эпохи, в которые Мелькор смотрит не своим золотым взглядом. И везде он видит себя: в запылённом доспехе, в тонком шёлке, сбегающем с плеч, уставшего, злого, шального от радости, безумного от похоти.       Пустая кузница. Круг света. Шея затекла. Осталось немного. Тонкая гравировка по чёрной глади нагрудника. Тихо, под нос себе незамысловатый мотив. Мелькор вслушивается — это не квенья, не синдарин и точно уж не тёмное наречие… Давно он не слышал этого языка. Металл в ответ отзывается ровным, едва слышным гулом. С пальцев соскальзывают капельки синеватого огня, исчезают в извивах узора. Стойка с доспехом — это тот, что теперь носит Мелькор.       — Майрон, он прекрасен!       В щеках и пальцах колет восторгом от твоего этого «Майрон!». Прижимаешь одной рукой так, что рёбра трещат. Всё. Упасть в кровать и умереть на целые сутки.       Мелькор выныривает из водоворота чужих воспоминаний, образов, чувств. Пальцы подрагивают, голова как хмельная. Он сглатывает, пытается проморгаться. Обычно бывает не так.       — Прости, переборщил, — голос Майрона доносится будто из далека.       Мелькор на ощупь притягивает его к себе, чуть не роняя с дерева, на котором сидят. Тишина. Майрон затихает в его руках. Эремо, стоящий неподалёку, решает, что нужно погулять ещё минут этак двадцать.       Когда эльф возвращается окончательно, атмосфера в их маленьком лагере больше не угнетает привкусом тоски и былого раздражения. Эремо докладывает, что сейчас в этой местности относительно безопасно и свежих следов эльфийских патрулей он не нашёл, но всё говорит о том, что они тут всё же бывают, и когда нагрянут в следующий раз — неизвестно. Всё это к долгому рассаживанию не располагает — ночь ещё прячет в густой темноте очертания леса, а они уже снимаются с места, чтобы продолжить свой путь.       Утреннее солнце выкладывает лесную опушку мозаикой из розоватого света и тонких, прозрачных теней. Пятеро эльфов стоят вокруг шестого, сидящего на корточках и разглядывающего низкую, светло-зелёную траву, поблёскивающую крупными каплями алмазной росы.       — Мы говорили, что их трое. И никакие это не путники, мирные путники такими дебрями не ходят, — эльф поднимается на ноги, отбрасывает за спину тугую пшеничную косу.       — Может, ягоды собирают… — конец фразы почти тонет в долгом, усталом зевке одного из его товарищей.       — Со скоростью тридцать миль в день? — эльфийская разведчица поворачивается к зеваке, окидывает его насмешливым взглядом. — Четыре дня назад они были у Зелёного Ручья. Это почти сто двадцать миль по прямой, а они шли в обход, через каменистые осыпи! — она тыкает пальцем в землю. — Их следы здесь — вчерашние. Они покрывают расстояние, на которое у нас уходит два дня, всего за один. Они не идут, а бегут. И ты хочешь сказать мне, что они бегут, словно за ними гонятся бешеные волки, чтобы собрать ягоды?       Ещё один долгий зевок, и засыпающий на ходу эльф раздражённо передёргивается:       — Хорошо! Вы с Калдором были с самого начала правы. Ты это хотела услышать? Теперь что? Нам нужен привал. Мы еле стоим на ногах.       — Ну, кто как, Регил, — эльфийка явно пытается уязвить.       — Дорогая Лалиэль, я каждый раз зарекаюсь идти с тобой в разведку, но почему-то снова иду… иначе как колдовством объяснить это невозможно. Но знаешь, прямо сейчас… иди к балрогу. А я пойду спать, и командир, думаю, меня поддержит.       Калдор окидывает взглядом изрядно потрёпанный долгой дорогой отряд:       — Регил прав. Привал нам необходим. Полтора часа и двигаемся дальше. Лалиэль недовольно фыркает, но с командиром не спорит, остальные члены отряда облегчённо выдыхают.       Недолгий отдых заканчивается удручающе скоро.       — Подъём! — звонкий голос эльфийки прорезает завесу неглубокого сна. Регил приоткрывает один глаз, наблюдает, как его покладисто-дисциплинированные товарищи собираются в путь.       — Ау! — Лалиэль наклоняется сзади почти к самому лицу, щёлкает пальцами перед глазами. — Будем ждать тебя до завтра?!       — Я готов, — Регил вытаскивает из-под головы свёрнутый плащ, поднимается на ноги, застёгивает узкую куртку. Он обводит обманчиво ленивым взглядом край леса, коротким жестом указывает направление. Калдор за его спиной утвердительно хмыкает.       — Я буду ждать вас до завтра? — не поворачиваясь, бросает упрямый эльф.             Лалиэль качает головой, но предпочитает сейчас не ввязываться в очередную перепалку. Эльфийский отряд тонет в густом подлеске.       Они медленно, но неумолимо сокращают расстояние между собой и неведомыми беглецами. Несколько раз эльфы теряют след, но сначала Регил, а после Лалиэль снова находят зацепки, позволяющие продолжить погоню. Иногда Калдор подумывает о том, что этих двоих надо бы разогнать по разным отрядам, но в такие моменты радуется, что до сих пор не сделал этого — порой их желание досадить друг другу оказывается лучшим стимулом для того, чтобы выдавать чудеса наблюдательности.       Вот и сейчас они идут нога в ногу и, наверное, перешли бы на бег, если бы не кучи валежника под ногами. Часы сменяют друг друга, время подходит к полудню. Деревья становятся выше, толще, кроны их гуще, в их тени растёт только совсем низкий кустарник, а где-то и вовсе один только мох. Идти становится проще.       — Мы близко, — Лалиэль искрит нетерпением. — Давайте же. Скоро нагоним! Вдруг впереди, по правую руку, раздаются голоса. И голосов этих больше трёх. Отряд замирает, ощетинивается мечами и стрелами, взятыми на изготовку луков. Голоса всё ближе, и их хозяева явно не прячутся. Наконец, между деревьями вырисовывается первый силуэт. Калдор опускает лук.       — То же мне патруль, — один из разведчиков вкладывает меч в ножны, неодобрительно поджимая губы.       — Это же Эйтагар и его «отряд мечты», — Лалиэль усмехается и тоже убирает меч. — Скорее зачистка, чем разведка.       Невысокий эльф с коротко обрезанными рыжеватыми кудрями первым выходит к Калдору:       — Хэй! От кого крадётесь? — он лукаво прищуривает глаза, один из которых серый, а второй ярко-зелёный, как ряска на летней воде.       — И тебе здравствуй, Эйтагар, — Калдор невозмутимо приветствует своего соратника, которого всё же рад видеть, несмотря на всю его взбалмошность и дерзость.       Кудрявого эльфа обступают остальные члены его отряда. После коротких приветствий Эйтагар повторяет свой вопрос:       — Так куда направляетесь? Не помню, чтобы вы заходили на эту территорию раньше.       Калдор переглядывается с Регилем, тот пожимает плечами:       — Выслеживаем неуловимую троицу. Кто такие — не знаем. Но что трое — это точно. До сих пор двигались на юг. Вы, я полагаю, не с той стороны идёте, иначе заметили бы. Хотя… они могли и проскользнуть.       Разноцветные глаза возмущённо вспыхивают:       — Не мимо нас!.. Впрочем, мы и не оттуда. Мы только что с предгорий.       Возмущение сменяется азартом:       — Ну что? Загоним дичь?       Отряд Эйтагара отвечает одобрительными возгласами. Эльфы Калдора же куда более сдержанны. Сам он вовсе не против подкрепления, но от слова «дичь» его коробит:       — Мы будем рады, если вы присоединитесь к нам… Но давайте полегче.       Он похлопывает Эйтагара по плечу и чувствует под рукой скрытую твёрдость металла. Отряд разноглазого эльфа — единственный, что носит кольчуги, отправляясь в дозор.       Утомительный день в пути снова раскачал внутри тревожное чувство, как раскачивает наливающееся штормовой угрозой море хрупкий корабль. Эремо ведёт своих спутников-синдар через стремительно тонущий в сумерках лес, и у него всё свербит и свербит между лопаток в обманчивом ощущении, что кто-то выглядывает из-за деревьев за спиной, следит пристальным взглядом. Недавно совсем они видели следы эльфийского отряда, ушедшего в предгорья на запад. И эта близость разведчиков Третьего дома заставляет подозревать каждую лесную тень в том, что она прячет в себе молчаливую опасность.       Вдруг Майрон отстаёт на пару шагов, прислушивается к себе. Только не сейчас. Только не сейчас… — бьётся в голове бессмысленным заклинанием — от шрама ползёт скользкий холодок, просачивается слабостью в ноги. Мелькор оборачивается. Без всякого осанвэ майроново «Только не сейчас» гулко звучит в мыслях тёмного вала. Эремо замирает, и вся его поза — один вопрос: что случилось?       Над головой раздаётся хлопанье крыльев, Майрон невольно пригибает голову. Тишину леса разрывает громкое карканье: «Кто посеял ветер?»       Это не бред и не галлюцинация. Так уже было! Точно было!       — Ты слышал? — майа хватает Мелькора за локоть.       — Да, — ответный шёпот Мелькора отдаёт недоумением.       — Быстрее! — преодолевая подступающую слабость, Майрон рвётся вперёд. Его может скрутить болью в любой момент.       Мелькор первым замечает силуэты преследователей среди деревьев впереди. Они сжимают полукольцо, и Мелькору понятно, что единственный возможный путь — к реке. Эльфам, конечно, это понятно тоже, а значит, побег в сторону воды — это именно то, чего от них ждут. Меньше всего Мелькор хочет быть овцой, самостоятельно идущей на убой, но ничего больше сейчас они сделать не могут. Он стискивает зубы, толкает застывшего Эремо в плечо, дёргает Майрона за руку и срывается к Сириону.       Кажется, что до реки они не добегут никогда, потому что нет впереди никакой реки. Есть только тьма, которая снова и снова прорастает деревьями на пути, хлещет ветками по груди, плечам и лицу. Звонкий и чистый, в спину бьёт звук охотничьего рога. Мелькор захлёбывается бешенством. Его гонят по лесу, как зверя, как дичь во время охоты. И всё внутри него требует остановиться и превратить охотников в мясо, чтобы скормить этому своему бешенству. Но остановиться сейчас — значит убить Майрона. Мелькор не знает, сколько эльфов их преследуют, есть ли рядом другие. Зато он знает, что рядом Тол-Сирион и лучшие воины Третьего дома.       Майрон спотыкается первый раз, но ему удаётся удержать равновесие. Второй раз он падает на одно колено, они теряют драгоценное время. Спину обжигает ощущением неотвратимого приближения эльфов — ещё немного, и под лопатку воткнётся чужая сталь. Дыхание Майрона срывается на хрип. Всё. Это бессмысленно. Он останавливается, дёргая на себя Эремо. Оба они чуть не падают. Мелькор проглатывает истеричный кульбит собственного сердца в горле. Он не успевает ничего сказать. Майрон хватает Эремо за плечи и шепчет взахлёб ему в лицо:       — Я не смогу, не успею. Тебя они не тронут. Ты должен бежать один, в другую сторону. Ты поможешь?!       Эремо хлопает глазами, испуганно смотрит на Мелькора.       — Да что ты смотришь на него! Они убьют нас, если догонят. И меня, и его! Ты поможешь?! — Майрон встряхивает нолдо так, что, кажется, сломает этой тряской ему шею.       — Как помочь? Они же увидят, что мы просто разделились! Всё равно догонят и меня, и вас.       — Не увидят! Я привяжу к тебе иллюзию. Они будут видеть, что нас трое. Но без тебя, с пустой иллюзией я не справлюсь, мне не хватит сил, — Майрон мучительно остро чувствует, как утекают секунды и вместе с ними шансы сбежать.       Мелькор заглядывает Эремо в глаза:       — Поверь ему.       Эльф съёживается весь, зажмуривает глаза.       — Вы не синдар… — его шёпот звучит как-то по-детски.       — Нет, — Мелькор бросается в омут.       — Шпионы Моргота? — Эремо не может придумать ничего хуже этого.       — Точно нет, — в голосе вала абсолютная честность.       Эремо открывает глаза и силится разглядеть что-то во взгляде Мелькора, который сливается с ночной темнотой.       — Хорошо, — эльф сам не понимает, как соглашается на безумное предложение тех, о ком он не знает ни капли правды.       Мелькор вдруг притягивает его к себе за шею, врезается в его губы одним, коротким поцелуем:       — Никогда не сожалей!       Майрон разворачивает Эремо за плечи и толкает в спину:       — Просто беги!       Эльф бросается вперёд, вдоль ряда приближающихся разведчиков Третьего дома, чьи голоса уже доносятся из тревожной лесной темени. Только бы проскочить.       Несколько бесконечных секунд и порядочная порция сил уходит у майа на то, чтобы создать иллюзию и привязать её к Эремо, а после Майрон и Мелькор снова срываются в сторону реки, больше уже не останавливаясь и не оглядываясь. Лес внезапно заканчивается. Короткий травянистый берег обрывается прямо в тёмную воду, маслянисто поблёскивающую в свете высоких, ясных звезд. Майрон успевает коротко выругаться прежде, чем инерция бега и притяжение, против которого бессилен даже он, заставляют его почти рухнуть в ледяную реку. Уши противно заливает водой, одежда и сумка с вещами превращаются в балласт. Майа выныривает на поверхность, ищет глазами Мелькора. Тёмный Вала рядом — и вынужденному купанию он не рад еще больше Майрона. Он чувствует в воде остатки силы Улмо, а значит, и сам Улмо почувствует, что тьма нарушила покой великого Сириона. Наверняка побежит рассказывать другим, поднимется суета. Всё это не заставит Валар высунуть нос из своего благословенного края и встречу с Манвэ никак не приблизит, но вот мелких неприятностей может создать. Понашлют своих цепных питомцев. Кто там у Улмо на подхвате? Рыбы? Крабы? Жабы? В большие реки, короче говоря, лучше больше не лезть. Под эти унылые мысли Мелькор загребает колкую воду руками, всё больше отдаляясь от берега. Майрон, посапывая возмущенно, плывёт рядом; преследователей за спиной не слышно, и всё идёт в целом лучше, чем могло бы быть.       Но майа вдруг дёргается с тихим, отчаянно-злобным шипением сквозь зубы, всплескивает руками и уходит с головой под воду. Река ускоряет свой бег, беспокоится, закручивает в ногах хваткие ленты подводных течений. Макушка Майрона показывается над водой и снова исчезает. Мелькор ныряет в поисках своего майа — перед глазами только непроглядная муть и пузырящаяся водяная толща. Он шарит руками вокруг — ничего. Хочешь повоевать со мной? Давай! Мелькор слишком долго прятал в добровольных оковах свою тёмную силу. Он с яростным, острым наслаждением отпускает её наружу. Вала погружается под воду, медленно выпуская из лёгких весь воздух и позволяя ледяной, упрямой воде залиться доверху внутрь. Секунды тают под мерный, горячий стук сердца, исходящего густой, оживающей тьмой. Мелькор ногами касается песчаного дна.       Река бурлит, покрывается чёрной, плотной пеной, исторгает из себя мёртвую рыбу и других речных тварей. Тёмный Вала вздымает водную толщу, превращая её в высокую стену, у подножия которой на открывшемся дне лежит Майрон, кашляющий стылой, почерневшей водой. По песчаной полосе этой лёгким шагом идёт к нему Мелькор — и только тёмная кровь, капающая у него из носа, да стремительно сереющее лицо говорят о том, как много его силы пожирает эта необходимость держать в узде великую реку. Он протягивает Майрону руку, помогая подняться, а тот смотрит на него в упор и просит:       — Отпусти её... Отпусти, немедленно! — Он знает, что утекающая из вала сила больше к нему не вернётся.       — Отпущу... Только сначала выведу нас отсюда.       Майрон рвётся вперёд, к берегу, виднеющемуся в конце водяного ущелья. Но он, в отличие от Мелькора, вязнет в мокром песке, в кучах спутанных, опавших на воздухе водорослей. Майа сжимает до белой, почти невидимой полоски губы, тянет за руку Мелькора так, что вот-вот вывихнет ему пальцы. До берега всё ещё вечность пути.