Кто посеял ветер?

      Примечание: эта глава двигает сюжет и раскрывает героев и бла-бла-бла...Но главная ее задача - быть отдохновением для души автора))       Все ниже спускается дорога, которая ведет Мелькора и Майрона прочь из Железных гор. Погода становится заметно теплее, вокруг пахнет ранней и все еще ветреной весной. Выбравшись из неглубокого ущелья, они наконец-то оказываются в предгорьях Эред Ветрин. С одной стороны теперь станет проще – перестанет мучить лютый холод, с другой стороны – это территория, за которой следят эльфы Второго дома. Но Майрон все равно рад. Даже Финголфин с личной гвардией лучше, чем грёбаный мороз!       Пейзаж хоть и не роскошный, но может похвастаться бОльшим разнообразием, чем пройденные благополучно скалы. Каменистые осыпи, поросшие лишайником, чередуются с участками горных лугов и редкими рощами низкорослых, корявых сосен и можжевельников, цепляющихся за склоны. Всюду видны следы недавнего таяния снегов — промоины и неширокие ручьи, сбегающие с гор.       Майрон нашел сухое местечко на маленьком, поросшем низкой, жесткой травой пригорке, и теперь валяется на расстеленном плаще, щурясь от еще бледноватого, но все же теплого солнца. У основания пригорка, в мелком, прыгучем ручейке, упорно отмывает сапоги Мелькор.       — Мелькор… — майа подбирает камушек и кидает его в сторону ручья так, что он пролетает над головой вала и плюхается в воду, обдавая его лицо мелкими, холодными брызгами. Мелькор подпрыгивает от неожиданности, Майрон за его спиной ехидно посмеивается. С недовольным сопением, но молча, вала поднимается наверх, присаживается на край майронова плаща. С тех пор, как у майа случился последний приступ, Мелькор постоянно, как перетянутая струна — того и гляди лопнет. Он все еще считает, что чуть не убил Майрона. За последние дни они обсудили это раз десять и перебрали все разумные доводы, почему никакой вины за Мелькором нет, но внутри у него все равно скребет и ёкает. Майа понимает, что нужно просто набраться терпения, это пройдет скоро. Ага, и в припадках тоже желательно больше не биться – на Майрона наваливаются было невеселые мысли, но он гонит их подальше. Слишком хороший день. Он садится и прижимается к Мелькору со спины, обнимая за талию.       — Знаешь, чего хочу? — майа дует легонько Мелькору за ухо. Тот дёргает головой.       — Подоставать меня или потрахаться?       — Я бы, может, и потрахался, но ты в таком настроении, что боюсь умереть под тобой от тоски и уныния. — Судя по тону, Майрон слегка обиделся.       Мелькор снимает со своей талии одну его руку, целует в ладонь:       — Ну так чего же хочешь тогда?       Майа укладывает подбородок на плечо вала и тянет мечтательно:       — Мяса. Хочу кусок сочного, жареного мяса.       — Насчёт жареного ты погорячился. Разводить костёр под носом у эльфов… так себе идея. — Мелькор через плечо поворачивается к своему майа. — Трахаться ты отказался, так что из удовольствий могу предложить только доставать меня.       — Я серьёзно. — Майрон отстраняется и хмуро смотрит на вала. — Я хочу нормальной еды. И не будет никакого дыма, уж с костром я как-нибудь справлюсь.       — Допустим. Мясо ты где брать собрался? Дичь я тут не наблюдаю.       — Зато я наблюдаю! — майа воодушевлённо вскакивает на ноги. — Ну, не дичь — следы её. Но найти будет несложно. — Майрон достаёт из-под плаща вала, брошенного на их вещи, короткий лук. — Я зря, что ли, тащу его всю дорогу?       Мелькор знает эту азартную улыбку, что прорезается остро на майроновом лице, — теперь его не отговорить от этой дурной затеи. Вала вздыхает напряжённо, но заставляет себя отпустить раздражение.       Майрон достаёт одну стрелу, натягивает тетиву и замирает на секунду. Мелькор замирает вместе с ним. Снизу вверх он смотрит на майа и видит его таким, каким не видел уже давно. В нём проступает тот дух, что был до крепостей, до корон, до титулов. Его лицо, расчерченное пыльными мазками; выбившиеся из когда-то идеальных кос волосы, в которых путается весеннее солнце; взгляд, такой же острый, как наконечник стрелы, готовой сорваться в полёт. Вся его поза — в этом так много свободной силы, дикости даже.       — Из меня хреновый помощник на охоте, — вот и всё, что может выдохнуть Мелькор.       Улыбка майа становится ещё острее и шире. Он опускает лук, так и не выстрелив.       — Тогда просто тащи вещи и восторгайся моими талантами.       Вала закатывает глаза и качает головой — это бессмысленно комментировать.       Но вещи он, действительно, тащит за двоих. Потому что Майрон берётся выслеживать серну, следы которой вскоре обнаруживает чуть выше по склону.       Воздух в предгорьях сухой и прозрачный, солнце припекает камни, с которых уже сошла утренняя роса. Где-то в вышине парит коршун, выписывая на бледном небе терпеливые круги. На каменистом выступе, залитом солнцем, застыла серна. Тонкая, изящная; желто-коричневая шерсть отливает в бронзу, а небольшие, тёмные рожки устремлены вперёд. Серна бдительна — одно её ухо повёрнуто чуть назад и чутко улавливает каждый шорох, раздающийся снизу. Ноздри вздрагивают, пытаясь почуять в воздухе запах волка или эльфа-охотника.       Майрон — ни то, ни другое. Он — тень. Он уже четверть часа движется против ветра, используя каждый элемент рельефа: промоину от ручья, заросли колючего можжевельника, валун, покрытый серыми лишайниками. Он перетекает с камня на камень, обходя хрустящие сухие ветки. Пальцы его уверенно сжимают лук. Мелькор идёт ниже и чуть позади, и для него это пытка похуже любой осады. Вся его титаническая воля сжата до острия иглы, на конце которого одна задача: быть тише.       До серны остается меньше ста шагов. Майрон застывает в пол-оборота, поднимает сжатую в кулак руку — жест, ясный и властный. «Стой. Не двигайся». Мелькор останавливается как вкопанный, вжимаясь в ствол сосны. Он видит лишь профиль Майрона, напряжённую линию его спины и тетиву лука, натянутую до предела. В мире не остаётся ничего, кроме этого лука, этой стрелы и глаз, прикованных к ничего не подозревающей добыче. В руках у Майрона смерть, но в нём самом сейчас самая суть жизни – цепкой, опасной и прекрасной в своей жестокой эффективности. Серна поворачивает голову, и солнце вспыхивает в её тёмных глазах. Майрон не дышит. Не обнаружив угрозы, животное опускает голову и делает несколько шагов вдоль склона, подставляя бок. Сейчас. Раздаётся тихий, почти неуловимый щелчок тетивы. Серна падает беззвучно, сражённая одним точным выстрелом. Даже не вскрикивает. Зато раздается победоносный возглас Майрона. Мелькор облегчённо выдыхает и сбрасывает вещи на широкий низкий камень, сам садится рядом. Майа стаскивает добычу вниз, присаживаясь на корточки, достает из ножен на поясе длинный охотничий нож. Он вспарывает тушу, и его руки заливает густой, тёплой кровью. Вала подаётся чуть вперёд, сверлит его обжигающим взглядом. Майрон поднимает глаза, склоняет голову набок, поводит по-звериному плечом. А после встает на четвереньки и медленно подбирается к Мелькору, оставляя на сухих, светлых камнях кровавые отпечатки ладоней. Сердце вала постепенно разгоняется в тяжёлый галоп. Майрон совсем близко, ведет носом вверх по мелькоровой шее, втягивая в себя запах, пробует кончиком языка на вкус. Его ладонь, измазанная кровью, придавливает член Мелькора через штаны. Майа добирается языком до уха, касается мочки и где-то на самой границе между низким, хрипловатым звуком и едва ощутимой вибрацией, раздается вдруг животное рычание, отправляющее тягучую волну по спине вала и заставляющее толкнуться пахом в давящую ладонь.       Мелькор расстегивает и сбрасывает с себя куртку, стягивает через голову рубашку. Он хочет, чтобы этот зверь сожрал его. Майрон трётся виском и скулой о его плечо, потом снова возвращается к шее, прикусывает сбоку, у самого основания. Вала изгибает шею, заставляя мышцу натянуться, сильнее выступить под кожей. Дыхание его затаивается на дне грудной клетки, рот приоткрывается в предвкушении собственного болезненного вскрика. Майрон вцепляется в него зубами. Он сжимает зубы всё сильнее, вгрызается в живое мясо, пуская струйки крови по спине и груди Мелькора. Тело вала непроизвольно дёргается от боли. Боль и похоть, как вода с кислотой — шипит, брызгается, разъедает изнутри. Зная, что сам Майрон не остановится, Мелькор хватается за растрёпанную косу и отдергивает майа от себя. Золото в майроновых глазах потускнело и отливает ржавчиной и взгляд, кажется, просит ответной порции боли, но тёмный вала выпускает из руки медные волосы, гладит кончиками пальцев безумное лицо и нежно целует окровавленный рот. Зверь напрягается всем телом, настороженно прислушивается, и вот уже послушно подставляется под ласкающую руку и готов замурлыкать. Майрон снимает с себя ремень, затягивает на собственной шее. Мелькор наматывает на руку импровизированный поводок. Он ложится спиной на холодный, колкий камень и тянет Майрона на себя. Майа наклоняется ниже, чтобы вылизать залитую кровью правую сторону груди частыми мазками языка. Если бы крови было больше, он лакал бы её, как воду из лужи. Когда-нибудь, может к концу очередной вечности, Мелькор научится не утекать в Майрона всем своим существом просто от прикосновения тела к телу. Пока не научился. Он выпускает майa ненадолго на свободу, давая возможность раздеться, стаскивает с себя штаны.       Пряжка ремня позвякивает на шее майa, когда он залезает на Мелькора сверху, льнёт к нему, наклоняется за быстрыми, рваными поцелуями. И вала ждёт, что проникновение будет тугим, сухим и долгим, но Майрон как-то оседает весь, будто подтаивает, выдыхает длинно, прикрывает глаза и плавно впускает в себя чужую плоть. Металлический звон пряжки вторит негромким стонам. Майрон приподнимается на члене Мелькора, тот дёргает за поводок, заставляя опускаться обратно. Мелькор тянет сильнее, майa разъезжается коленями шире, опускается ниже. Теперь его движения такие короткие и он вжимается промежностью в вала так сильно, что это больше похоже на ритмичную, горячую пульсацию. Пытаясь притиснуться ещё ближе, Мелькор садится, впивается пальцами в спину майa. Перед глазами его белое, как молоко, горло, сдавленное чёрным, кожаным ремнем. Взгляд вязнет в этой картинке. В молоко проливается кровь, разворачивает в белой толще завитки алых узоров, они вьются и вьются, утягивают за собой в глубину, путаются, превращаются в кровавый хаос, затапливающий Мелькора изнутри — по бёдра, по шею, с головой — Мелькор кончает в Майрона. Майa пожирает взглядом лицо напротив, сдавливая собственный член у основания. Мелькор меняет его руку на свою, второй рукой затягивая ремень. Дикая, животная алчность смотрит на вала глазами Майрона, он закидывает обе руки Мелькору на шею, вжимается пахом в его горячий живот и выплёскивает эту алчность отрывистыми, густыми струями.       Мелькор ложится спиной обратно на камень, утягивая за собой майa. Майрону мокро, липко и хорошо. Кажется даже, что он уснёт сейчас прямо так. Но чего-то не хватает ему для полного удовлетворения:       — Я все еще хочу свой кусок мяса, — тягучий, ленивый голос майa нарушает идиллию.       — А я думал, тебе хватит, — усмехается вала, трогая пульсирующий болью укус на шее.       Майa приподнимается выше, касается укуса языком. Он зализывает аккуратно следы от зубов, а Мелькор проскальзывает двумя пальцами между его ягодиц и подумывает, а не зайти ли на второй круг. Но Майрон бьёт несильно по настойчивой руке, слезает с вала, одевается и возвращается к подстреленной серне.       Когда они снова трогаются в путь, майa разве что не пританцовывает. Он получил всё, что хотел: дозу адреналина, секс, дичь и остатки грога, который был пущен в дело под хорошее настроение.       К концу дня у Мелькора остаётся только одно стойкое желание – спать. Они находят подходящее для ночлега место и майa берёт на себя роль дозорного. Неожиданно тёплая ночь разливает в предгорьях густые туманы, пряча реальность за бледно-опаловыми завесами. Майрон ежится от сырости и вслушивается в звуки, рождающиеся где-то в туманной глубине. Вглядываться в неё бессмысленно, даже айнурские глаза не видят ничего дальше нескольких метров. И хотя звуки ни о чём особенном не говорят, майa чувствует какое-то волнение. Что-то приближается к нему и спящему за его спиной Мелькору. Осторожничает, не торопится, не угрожает, пока просто любопытствует. Майрон знает, что это, точно знает, только уловить никак не может. Нет, не что, а кто — вдруг припадает к земле, берёт след... Их несколько... Майрон знает. Теперь уже точно. Он улыбается слегка, закрывает глаза. Чувствует острее. Это волки. С тех пор, как майa занялся разведением и пестованием волколаков, с которыми у него легко и быстро возникла особая связь, он стал чувствовать и волков тоже. И хотя физически между волками и волколаками нет прямого родства, может быть есть между ними родство по духу или суть их схожа. Как бы то ни было, но Майрон знает наверняка — приближается волчья стая и эта стая вышла на след добычи, которая, судя по всему, бежит прямо на него и Мелькора. Вскоре ощущения подтверждаются звуками осыпающихся где-то совсем рядом камней, потом треском ломающихся веток.       — Мелькор, — майa зовёт вполголоса, одновременно вставая и вынимая из ножен меч.       Вала просыпается сразу, занимает место рядом с Майроном. Звуки становятся ближе, вот в туманной белизне проступают очертания силуэта, а после перед ними появляется эльф. Он чуть не налетает на них с разбега, резко тормозит, размахивая руками:       — Там… волки! — эльф пытается отдышаться, жмётся ближе к Мелькору и Майрону. Майa делает пару шагов вперёд. Волки обступают полукругом, крадутся в тумане и также, как Майрон чувствует их, они чувствуют его.       — Нам нужен огонь! — эльф дёргает Мелькора за руку.       — Тшшшш! — вала в ответ кладёт ему руку на плечо, прижимая палец к губам.       Так тихо вокруг, что всё еще тяжёлое дыхание эльфа слышно, кажется, на целую милю. Неверные очертания волков мелькают совсем близко, они припадают к земле на мягких лапах, но не торопятся нападать. До Майрона доносятся отголоски их настороженности, голода, любопытства. Сзади раздаётся лязг доставаемого оружия. Но майa не собирается убивать волков, правда и сожранным оказаться он тоже не хочет. Не очень понимая, что следует делать, Майрон просто импровизирует – он аккуратно касается своей силой разума одного из животных, собирает в нём образы, ощущения, нагоняет немного страха, убеждая, что эта жертва им не по зубам. Протягивает нити силы к следующему волку, ему кажется, что это вожак, а значит дело должно пойти быстрее. Если он отступит, то за ним последуют и остальные. Ощущения майa спутываются с ощущениями животных — у него под ногами-лапами сырой камень, остро бьёт в нос запахом эльфа и самого Майрона, а от Мелькора на загривке поднимается дыбом несуществующая шерсть. Волки смиряются с превосходящей силой противника, отступают медленно назад и, наконец, растворяются в туманной зыби.       Первая опасность миновала, и эльф задаётся вопросом: кто его невольные союзники и можно ли им доверять? На всякий случай он делает несколько шагов в сторону от Мелькора. Кроме того, его что-то беспокоит в отступлении волков. Да, эти животные умны и знают, что три эльфа – это далеко не лёгкая добыча. И всё же… Кажется, их спугнул тот рыжий, только вот неясно как.       Майрон с Мелькором тоже незваному гостю не особенно рады. По одежде и снаряжению видно, что он из Второго дома. Но что он забыл тут один? Или где-то рядом есть другие? – это то, что нужно выяснить в первую очередь, так считает Мелькор. Майрон считает, что нужно свернуть эльфу шею и скормить тем самым волкам, которые все еще не успели далеко уйти. Вала касается осанвэ мыслей своего майa, просит не торопиться. Тот не отвечает, только хмурится ещё больше, но оставляет решение за Мелькором.       — Что ж, друг мой, расскажешь нам, кто ты? — Мелькор старается звучать дружелюбно и мягко, он вкладывает свой меч в ножны и вопросительно смотрит на эльфа.       Эльф разглядывает его ещё какое-то время, потом переводит взгляд на Майрона, который тоже демонстративно убирает меч. Кажется, убивать они его не собираются. Да и от волков ему без них не удалось бы спастись.       — Я Эремо из Хитлума.       Снова мыслей Майрона касается осанвэ. Теперь в его голове два имени – для него и для Мелькора, который решил поиграть в синдар.       — Спасибо за помощь… без вас… меня бы уже доедали, — Эремо несмело улыбается Мелькору, — можно узнать имена тех, кому обязан?       — Я Арандор, а это — Курувиль, — Мелькор протягивает руку в сторону Майрона, приглашая его подойти ближе, — Мы из Дориата.       — Я так и понял, что вы синдар, — улыбка эльфа становится шире, — но не думал, что прям из Дориата. Великое королевство Тингола… Никогда там не был, — Эремо подаётся ближе к Майрону, распахивает широко глаза, — У нас говорят, что синдар из тамошних лесов обладают особыми умениями. Ты поэтому так сумел с волками… ну… — эльф машет в воздухе рукой, изображая какие-то неведомые синдарские способности.       Майрон усмехается:       — Да, у нас особая связь с природой.       Эремо, кажется, довольно простодушен и открыт. Это удобно, конечно. Вон сам для себя придумал хорошее объяснение. Но зачем он им в принципе нужен, Майрон до сих пор не понимает.       — Ты, как я вижу, один тут? Не лучший вариант для похода по ночным предгорьям, — Мелькор задаёт критически важный для них вопрос.       — Да… — Эремо прячет взгляд, — Я иду из Хитлума… на юг.       — Один? Ночью? — вала приправляет свои настойчивые вопросы обезоруживающей улыбкой.       Снова неуверенное топтание эльфа на месте. Не надо бы выкладывать всю подноготную незнакомцам… Но улыбка Мелькора такая понимающая и такая задорная:       — Скажем так, я не ставил своих в известность о том, что собираюсь в небольшое путешествие.       — То есть ты сбежал из Хитлума, — Мелькор ставит точку в расплывчатых объяснениях Эремо.       — Да, — эльф предвкушает расспросы, которых совсем не хочет, но никто не собирается его пытать дальше. Наступает неловкое для эльфа молчание.       Майрон подкидывает Мелькору мысль о том, что от эльфа все же пора избавиться. Он один, куда и зачем пошёл, очевидно, никому не сказал. Так что проблем с его смертью не будет. Вала согласен с Майроном — эльф им не нужен.       — А вы куда направляетесь? Я подумал, что если нам по дороге, то мы могли бы идти вместе. Так безопаснее ведь, — Эремо решает, что у него есть козырь в рукаве, — Я вообще-то разведчик Второго дома, знаю тут все тропы и опасные места.       Убийство эльфа откладывается. Мелькор поглядывает на майa, потом снова обращается к Эремо:       — И дозоры, и маршруты других разведчиков знаешь, как обойти? — вала задаёт вопрос прямо в лоб, но ему надо знать прямо сейчас, сможет ли эльф быть им действительно полезен или его все же проще убить.       Во взгляде Эремо появляется ожидаемое опасение:       — А что? Вы прячетесь от Второго дома?       — От Первого, — Мелькор уверенно смотрит эльфу в глаза.       Тот расслабляется немного. Не то чтобы он считал Первый дом совсем чужим, но… историю с Хелькараксэ просто так не вычеркнешь. И все же Эремо не может не спросить причину:       — Почему же?       — Мы украли у них кое-что, — вала невозмутимо отвечает Эремо непонятной, конечно, ему двусмысленностью, а Майрон еле удерживается от того, чтобы не рассмеяться в голос. Да уж… «кое-что».       Эремо в замешательстве. С одной стороны, его самого эти двое не мучали расспросами, и они честны перед ним, что не может не нравиться… С другой стороны, правда эта какая-то уж слишком скользкая. Как бы ни относился Эремо к Первому дому, воровать – это… неправильно. Замешательство эльфа написано у него на лице, и Мелькор понимает, что именно сейчас разум его наиболее уязвим. Вала делает ставку на Майрона и его умение путать других своими иллюзиями. Давай, — раздаётся у майa в голове, и он берётся за дело. Тонко и аккуратно тёмная, обманчивая сила проникает в чужой разум, перемешивает воспоминания, подкладывает ложные образы и слова. И вот уже у Эремо в голове стройное и вполне устраивающее его объяснение того, как Арандор и Курувиль оказались у подножий Эред Ветрин, что произошло между ними и Первым домом и почему всеми силами нужно помочь им избежать встреч с патрулями нолдор. Сам Майрон не слишком доволен, потому что знает, что вся эта конструкция, которую он нагромоздил у эльфа в голове, не так уж и надёжна, нуждается в постоянной подпитке силами майa и вообще может в любой момент рухнуть, но ничего лучше у них все равно нет.       У эльфа ощущение, что он хотел что-то сказать, но потерял вдруг мысль. Ну да ладно, потом вспомнит. Сейчас он должен обсудить маршрут со своими новыми друзьями и успокоить их тем, что эльфийских разведчиков здесь не так уж и много, а тех, что есть, он поможет им обойти.       До середины следующего дня Эремо ведёт Мелькора и Майрона самыми безопасными, но и самыми неудобными путями. Майa время от времени пролезает незаметно в голову эльфа, чтобы убедиться, что тот пребывает все в том же блаженном заблуждении относительно их с Мелькором персон. Убедившись в очередной раз, что иллюзии его работают безупречно, Майрон расслабляется и позволяет себе, забавы ради, коснуться сознания Эремо чуть глубже. Он не пытается вызнать его сокровенные мысли, хочет лишь немного покопаться в его ощущениях. То, что он обнаруживает, вызывает у него насмешливое фырканье себе же под нос: Курувиля эльф опасается, считает непредсказуемым и непонятным. А вот Арандор ему нравится — спокойный, уверенный, кажется, что и в диких горах он чувствует себя как дома. Ай, малыш, если бы ты знал, к кому жмёшься поближе, думая, что рядом с ним ты в большей безопасности... — Майрон улыбается собственным мыслям.       Эремо шагает вслед за Мелькором, время от времени бросая взгляд на его спину и длинную, чёрную косу, покачивающуюся между лопаток. Он, действительно, думает о том, что синда вызывает в нём чувство странного успокоения, словно эти земли принадлежат ему и что бы ни случилось, он знает, что делать. Приятное чувство, — признаётся себе Эремо.       Сумерки оседают в низинах и горных впадинах, усталость наваливается на плечи путников. А от шрама Майрона пульсирующими волнами снова расплывается по телу тошнотворная слабость. Он не зовёт Мелькора, просто касается его через осанвэ этим своим мерзким ощущением. Вала понимает без слов. Через полчаса они уже обустраивают место для привала. Эремо старается не привлекать к себе лишнее внимание, видя, что Курувиль становится все нервознее, а Арандор всё мрачнее. Он замечает только, как аккуратны прикосновения тёмноволосого синда к своему другу, как внимателен его взгляд, почти неотрывно следящий за бледным лицом. Эльф не выдерживает, спрашивает, не нужна ли помощь. Он готовится к тому, что рыжий огрызнется на него и отправит подальше, но тот удивительно спокойно и даже мягко отвечает, что все в порядке, приваливается спиной к куче сложенных вещей и устало закрывает глаза. Наступает тишина и Эремо погружается в дрему. Он открывает глаза, когда ночь уже окончательно вступает в свои права и не может сообразить сразу, что его разбудило. Потом слышит смех, который явно пытаются сдержать, но он снова и снова прорывается наружу искристыми всплесками. Это точно Курувиль. Значит, всё наладилось — Эремо облегчённо вздыхает и, повернувшись на другой бок, снова собирается заснуть. Но почему-то не выходит. Он переворачивается на спину, открывает глаза. Из темноты снова доносятся смешки и перешёптывания. А потом эльф отчётливо слышит звуки поцелуев, от которых ещё шире раскрывает глаза и таращится в безлунное небо, не замечая, как затаил дыхание. Что там происходит?! — глупый вопрос самому себе. Что происходит, Эремо, конечно, понятно. Доносятся звуки возни, шорох ткани, вдруг возмущённый возглас, тишина, и короткий стон — эльф вздрагивает, зажмуривается, как будто станет от этого меньше слышать. Снова шорохи и поцелуи. Тишина. На этот раз окончательная. В этой тишине эльф мучается без сна почти до самого утра.       Поспав все же несколько часов, Эремо чувствует себя на утро на удивление отдохнувшим. События минувшей ночи всплывают в слегка сонном разуме почти мгновенно, но не воспринимаются уже как повод для паники. В конце концов, все знают, что синдар ведут чуднУю жизнь. И вообще, это его не касается. Но где-то в глубине души все же плещется еще смущение, а если быть совсем уж честным, то и любопытство.       Эремо и Мелькор успевают перекинуться парой слов и собрать на травянистом пятачке простой завтрак, когда просыпается Майрон. Сначала из-под плаща показывается рыжая макушка, потом зажмуренные от света глаза и наморщенный нос, а потом и весь майа. Он садится, приоткрывает один глаз, потом второй, потом замечает Эремо, и заспанное лицо его наливается таким колким ехидством, что Мелькор, наблюдающий картину его пробуждения, понимает мгновенно: бедного эльфа ждет что-то... особенное.       Майрон вылезает из походной постели, одетый в одну только рубашку Мелькора. Он подходит к вала, наклоняется и замирает в ожидании поцелуя в качестве утреннего приветствия. Эремо, сидящий напротив, опускает взгляд. Мелькор усмехается про себя этой дурацкой провокации, но... Почему бы и нет? Он аккуратно обхватывает шею майа одной рукой, сам тянется выше и целует так, как тот и ждет, – не скатываясь в похабное представление, но достаточно откровенно, чтобы эльф начал потихоньку краснеть. Майа не собирается игнорировать их нового друга, это ведь невежливо, поэтому он с дружелюбной улыбкой выдаёт ему свое «Доброе утро» и одновременно стаскивает через голову рубашку, подставляя обнаженное тело утреннему солнцу и совсем уж потерянному взгляду эльфа. Только шрам свой он скрывает иллюзией от чужих глаз. Конечно, эльф видел обнажённых мужчин, видел, например, как переодевались его товарищи, сам делал это при них не раз, но сейчас всё иначе. Это не просто отсутствие стеснения между эльфами одного пола. Это открытая, естественная сексуальность без стыда за нее. Эльфу совершенно понятно, что Курувиль разделся специально, ему назло, потому что понял, что ночью Эремо все слышал. Но также понятно ему, что синда мог бы раздеться и посреди городской площади и не испытать при этом ровным счетом ничего. И не от распущенности вовсе, а от абсолютного принятия себя, этой своей сексуальности и чего-то еще... Эльф никак не может поймать прыгающую от смущения мысль. И Арандора он, наверняка, мог бы целовать на той же площади. И эльф тоже не может пока объяснить себе – почему, знает только, что сам бы он так не смог, даже если бы захотел. Ему горько и муторно от понимания этого. Он поднимает на Майрона взгляд и говорит честно:       – Ты очень красивый... – и он все продолжает смотреть, без вожделения и без похоти, а только с искренним восхищением его красотой и смелостью.       Мелькор хмыкает и с интересом поглядывает на майа. Кажется, его план по измывательству над эльфом только что был разрушен изящно и просто. А Майрон не злится и не пытается глумиться дальше, он также честно отвечает: «Спасибо» – и не торопясь идет одеваться.       Еще одни сутки и день после они снова проводят в пути. Эремо предупреждает, что скоро они достигнут истока реки Сирион, а вместе с тем и земель, которые находятся под неусыпным надзором Третьего дома. Основные их силы в этой части Белерианда сосредоточены, конечно, ниже по течению, в крепости Минас Тирит, но уже скоро стоит ожидать появления эльфийских разведывательных отрядов. И если до этого Эремо точно знал, какой путь выбрать, чтобы шансы на встречу с патрулями были минимальны, то чем ближе они к крепости, тем меньше эльф знает о том, как устроена здешняя разведка.       Спать всем одновременно становится опасно. В эту ночь первым вызывается дежурить Майрон, которого через пару часов сменяет Мелькор. Эремо спит беспокойно, вздрагивает от каждого шороха. Наконец, устает ворочаться в мучительных попытках отдохнуть, встает и идет к вала. Тот замер словно изваяние, укрытое бархатным пологом ночи. Он сливается с ночной темнотой, и не разберешь, то ли он ее продолжение, то ли она его. Эльф тихонько садится рядом:       – Можно?       Мелькор только хмыкает в ответ. Эремо пожимает плечами и принимает это за согласие. Он думает, что они так и просидят в молчании все время, но вала вдруг спрашивает:       – Почему сбежал из Хитлума?       – От унылой жизни, – этой ночью, в этой тьме, рядом с незнакомым совсем, по сути, синда, Эремо хочется признаться во всем наконец вслух. – Не могу больше по кругу проживать один и тот же день по одним и тем же правилам. Сначала я сбежал в сторожевой лагерь на самой границе с Ард-Гален, думал, что возьмут в тамошнюю разведку. Но не взяли. Сказали, что слишком молод и опыта мало. А откуда ему взяться, если на действительно опасные территории не отпускают? Там, где я ходил со своим отрядом, я и орков-то даже не видел. Не то что уж… – эльф вздыхает с досадой.       – Не то что уж что?       – Не знаю… Говорят, у Моргота полно всяких тварей. И он их выпускает иногда. Сам он не выходит, это понятно, силы ведь давно растерял. Даром что огромный и жуткий, но трусливым стал.       Мелькор в темноте закатывает глаза. Эти эльфийские истории про самого себя его попеременно то забавляют, то раздражают – зависит от настроения. Сейчас он вдруг задумывается о том, что даже если ворвется в эльфийскую крепость и заявит, что он и есть Моргот, то ему, видимо, никто не поверит. Удивительное дело.       – А ты, значит, хотел бы встретить морготовых тварей?       – Я хотел бы встретить что угодно, что хоть на толику изменит мою жизнь.       – За этим ты отправился на юг?       – Да… И вот… встретил тебя и Курувиля.       – Надеешься, что мы изменим твою жизнь?       – На самом деле, да, – Эремо невесело усмехается. – Видишь, жалкое существование в Хитлуме сделало жалким и меня. Я надеюсь, что мою жизнь изменит кто-то другой.       – Но ушел из Хитлума ты сам. Был бы жалким – не решился бы.       Эльф не ожидал, что его желание просто скоротать бессонное время приведет к самому откровенному, наверное, за последние несколько лет разговору. Он решается спросить:       – Арандор… А то, что происходит между тобой и Курувилем, в Дориате никого не смущает?       – А что между нами происходит? – в тоне Мелькора заинтересованность.       – Я неправильно задал вопрос, прости. Но я слышал вас в одну из ночей. И сейчас имею в виду только это, – Эремо чувствует неловкость.       – Спрашиваешь, потому что это смущает тебя?       – Не то чтобы лично меня… Просто у нолдор это не принято, – эльф тушуется еще больше, каждая его новая реплика кажется ему нелепее предыдущей.       Мелькор, однако, невозмутим:       – Почему?       Эремо впадает в ступор, потом даже раздражается: «Какой глупый вопрос!.. Или это я сам глупый?» У него снова нет никакого объяснения, кроме совершенно идиотского:       – Так заповедал Эру Илуватар… – в интонации Эремо вовсе нет никакой уверенности.       – Это он тебе сказал?       – Нет, конечно. Это то, что передают нам старшие эльфы, а их научили валар, а они, конечно, знают это от самого Всеблагого.       – Длинновата цепочка, тебе не кажется?       – У него самого-то не узнаешь.       – А зачем?       – Так ты же спросил, сказал ли мне это Эру Илуватар?!       – Ну так я спросил «сказал ли он тебе лично». Я ничего не говорил о том, что это в принципе необходимо. Ты можешь сам решать.       – Но как я пойму, соответствует ли мое решение замыслу?       – А должно обязательно соответствовать?       – Но хорошо ли оно?       – Хорошо лишь то, что соответствует замыслу?       Эльф совсем теряется. Его тревожит эта беседа. Он сбежал от нравоучений и правил, но оказывается, что даже разговоры о том, чтобы отринуть их по-настоящему, пугают.       Тяжелая, многозначительная пауза все длится и длится. Наконец, раздается голос вала:       – Ты никогда не узнаешь на самом деле, что там за замысел.       – И что тогда делать?       – Научиться принимать собственные решения и не сожалеть о них.       – Но если решение жить в соответствии с замыслом Эру и тем, что известно о нем от старших эльфов и валар, – мое собственное?       – О, тогда все в порядке... Только что насчёт сожаления?       – С чего ты взял, что я сожалею?       – А если нет, то почему ты оказался здесь?       Тревога звучит внутри эльфа, как гулкий колокол, все громче и громче:       – Знаешь, а я всего лишь спросил, нормально ли у вас относятся к тому, что мужчины спят друг с другом, – эльф улыбается, надеясь избавиться от тревоги.       – Более или менее. В целом никому нет до этого дела... А что до соответствия божественным замыслам, – Мелькор поворачивается к эльфу, и тот видит его глаза, которые даже на фоне окружающей их ночи выглядят осколками бездонной тьмы. Вала переходит на шепот, – только тебе открою тайну, – он посмеивается, а по телу эльфа проносятся ледяные мурашки, – Эру ни одного слова не говорил о том, кто и с кем может трахаться.       У эльфа язык присыхает к нёбу, а в висках остро и больно покалывает. Он хватается руками за траву, на которой сидит, чтобы не провалиться окончательно во тьму мелькоровых глаз. Все внутри зачем-то вопит о том, что нужно бежать, но оторваться от этих глаз невозможно. Вдруг Мелькор отводит взгляд, потягивается непринуждённо:       – Я, пожалуй, пойду спать. Сменим тебя через пару часов.       Темное наваждение отпускает эльфа. Он отсиживает свои два часа, потом его снова сменяет Мелькор, на этот раз без всяких разговоров.       Утром Эремо молча жует свой завтрак, украдкой наблюдая за спутниками. В них есть что-то… Что-то жуткое, сказал бы эльф после ночного разговора, но тут Майрон чуть ли не изо рта выдергивает у Мелькора кусок лепёшки, бубнит что-то с набитым ртом и делает вид, что не замечает сурового взгляда, которым его одаривает Мелькор. Мысли Эремо о жутком спотыкаются об обыденность. Они почти готовы выдвигаться в путь, и Майрон стоит, низко склонившись над сумками и укладывая в них последние вещи. Мелькор проходит мимо, просто мимо. Нет, это выше его сил – в рощице раздается звук смачного шлепка всей ладонью по заднице, туго обтянутой темно-зеленой кожей штанов. Сразу за ним раздается громкий вопль возмущения и ругательства. Много ругательств на разных языках, половину из которых эльф не понимает, но точно знает, что с таким лицом и таким тоном можно только ругаться. Эремо невольно улыбается и окончательно прогоняет от себя мрачные мысли. Ему кажется, что там, дальше на юге, обязательно случится что-то, что изменит его жизнь по-настоящему.