Кто посеял ветер?

      Варда проходит сквозь распахнутые двери и замирает в неестественной темноте. На плечо тут же ложится рука Манвэ; он не отпускает жену ни на шаг от себя:       — Как это вообще возможно… — в его голосе искреннее непонимание. — Тем более здесь, в твоих покоях…       Варда прислушивается, присматривается:       — Только тут это и возможно… Только тут можно собрать мой звездный свет. Нигде больше он не дастся в руки никому, кроме меня.       — Я знаю… но кто посмел?! — с Повелителя Ветров спадает первый ступор. — Пойдем, здесь ты не останешься.       Он уводит Варду в свои комнаты, зовет слуг, приближенных, посылает за самым близким из своих майар — Эонвэ. Манвэ нужен его глашатай; только ему он может доверять и только ему возможно поручить найти того, кто посягнул на святая святых — его жену и ее силу.       Эонвэ является по первому же зову своего вала и тут же берет под контроль поиски вора. Манвэ почти уверен, что того уже давно нет в Ильмарине, но считает необходимым предпринять все, что возможно, даже если сама возможность мала, как песчинка на дне морском. Сам Сулимо закрывается с супругой в своих покоях. Нужно понять, кто это мог быть; об этом придется не только думать, но и говорить. Хотя каждое слово режет по живому, потому что каждое слово — это обвинение в адрес тех, кто является частью их собственного мира — светлого, чистого, безопасного. Выходит, что все не так. Гниль закралась в Валинор, и виновен в этом кто-то из своих. Эти тяжелые разговоры ведутся до самого утра, но не приносят особых результатов, так же, как и поиски, которые ведет Эонвэ. Нет ни зацепок, ни следов.       Утром Манвэ и Варда возвращаются в Валимар, чтобы проводить гостей. А еще Владычица Звезд хочет поговорить с кем-то со стороны, с тем, кто не просто видел зло, но и касался его и кого оно коснулось в ответ. Ей нужны эльдар. Ее ближайшие друзья из эльдар — это Ингвэ и его ваньяр, но не с ними она хочет говорить. Они слишком верят в валар и их безупречность, чтобы быть объективными. Есть еще Олвэ и тэлери, но те, напротив, не верят давно уже ни в валар, ни в их добрые намерения. Они тоже не смогут рассуждать трезво. Но есть нолдор и их король в Амане — Арафинвэ. Здравомыслящий, но не потерявший горячность сердца, верящий в лучшее, но умеющий принимать удары разочаровывающей судьбы. Вот кто нужен Варде в качестве советника.       Задний двор дома, в котором разместился в Валимаре король нолдор, надежно укрыт от посторонних глаз раскидистыми кронами деревьев и шпалерами, увитыми почти отцветшими розами. Варда находит Инголдо на скамье в дальнем углу двора. Он все еще тревожится из-за вчерашней встречи с Олвэ, но все же рад, что она состоялась.       — Моя Госпожа, я рад приветствовать Вас снова, — Арафинвэ поднимается навстречу Владычице Звезд.       — Здравствуй, Инголдо. И я рада тебе. Хотя причина, по которой я искала встречи с тобой, далеко не радостна, — Варда не любит ходить вокруг да около.       Нолдо возвращается обратно на скамью; валиэ садится рядом.       — Что случилось? И чем я могу помочь тебе? – Арафинвэ уходит от официального тона, чувствуя, что сейчас нужна не только его помощь, но и дружеская поддержка.       — Вчера, пока мы все были на празднике, кто-то украл звездный свет, который собирается в моих покоях, — валиэ разглядывает свои руки, после поднимает глаза на короля нолдор. Ей горько от того, что каждый раз, говоря о воровстве, она подразумевает и вора, которым может быть только кто-то из жителей Валинора или его гостей, которым она доверяла. Эту горечь Арафинвэ отчетливо видит на ее лице.       — Кто-то вторгся в твои покои и обокрал тебя?.. Прошу, расскажи подробнее. Нам, эльдар, не так очевидно устройство жизни валар. Я хотел бы лучше понимать, что происходит.       — Это свет моих звезд, который, обегая ночной мир, стремится ко мне, чтобы вновь приобщиться к силе, касаться, мерцать и снова сбегать на просторы небес. Это… мое, понимаешь? Он несет мои песни, мои послания, мое утешение тем, чей нелегкий путь ведет их сквозь ночь. И кто-то украл это все у меня и у мира. Конечно, мои звезды прольют новый свет, и он снова наполнит мои покои, но кто-то ведь посмел, решился на то, чтобы украсть у меня!       Варду не только печалит то, что случилось; в ней разгорается гнев, который прорывается белым сиянием в глубине темных глаз. И от этого сияния тени, набегающие на ее лицо, кажутся гуще и резче. Арафинвэ вспоминает о том, что Зажигающая Звезды может быть не только прекрасна и милостива, но и страшна в своей непостижимой силе и гневе. Она единственная, чьей мощи достаточно, чтобы справиться с истинным Светом; только ей Эру Илуватар доверил его. И короля волнует не только вопрос: кто посмел украсть? Не менее, если не более, важным ему кажется ответ на вопрос: зачем? Для чего вору так понадобился звездный свет, что он рискнул обокрасть самую могущественную из валиэр?       Арафинвэ не успевает задать новый вопрос — во дворе появляется Манвэ, и он не один: с ним Ингвэ, правитель ваньяр. Варда бросает на нолдо короткий взгляд; повисает неловкая пауза. Ингвэ поджимает губы, холодно смотрит на Инголдо, но кивает в знак приветствия. Вот и все, — тоскливо думает нолдо. — Зерно взаимного недоверия упало в валинорскую почву и проклюнулось первым побегом.       Ингвэ уже знает о том, что случилось; Манвэ рассказал ему все. И он совсем не уверен, что Владычица Звезд избрала правильного помощника в этом деле. Репутация нолдор и так с душком, и нет никаких причин не подозревать их же первыми:       — Моя Госпожа, меня печалят и тревожат новости, которые Вы принесли из Ильмарина. Если я могу что-то сделать, я в Вашем распоряжении.       — Спасибо, мой друг, — Варда мягко пожимает ладонь ванья. — Раз ты уже знаешь все, то, может быть, ты поделишься с нами своими соображениями на этот счет? — Валиэ догадывается, что скажет Ингвэ прежде всего, но не спросить его мнения было бы неучтиво. Кроме того, она хочет, чтобы Манвэ сам убедился в том, что ванья — неподходящий советчик, как бы близок он им ни был. Валиэ не ошибается в своих догадках:       — Все, в чем я пока совершенно уверен, так это в том, что мы не можем подозревать никого из мудрых и благородных валар. Они явили себя в Арде не для того, чтобы замышлять недоброе.       Манвэ каменеет лицом. Варда сочувственно смотрит на мужа, но что она может сделать с правдой, которая останется с ним навсегда? Каждый думает сейчас о Мелькоре. И Ингвэ думает тоже, но он упрямо смотрит в глаза Варды и гнет свое:       — Да, я знаю, что все мы сейчас вспомнили Моргота. Но он был таким с самого начала. Он — то исключение, которое не должно теперь бросать тень на остальных. Я уверен в своем мнении! — Ингвэ с вызовом обводит взглядом присутствующих.       Может ли бесконечное осмысление собственной добродетели и благочестия выродиться в гордыню? — вслух этого валиэ не говорит, и тенистый двор погружается в вязкую тишину.       Тишина все густеет и ширится. Арафинвэ вздыхает устало; он понимает, что именно ему придется сказать это вслух:       — Позволь не согласиться с тобой, мудрый Ингвэ. Моргот как раз то исключение, которое лишило нас возможности делать исключение хоть для кого-то сейчас. Быть вала недостаточно, чтобы быть вне подозрений.       — Отношения, какими бы близкими и доверительными они ни были для тебя, тоже не основание для освобождения от подозрений, я полагаю? — Ингвэ не прячет растущую неприязнь к Арафинвэ в своем голосе. — Тогда можно начать и с Владыки Сулимо.       — Нет. Но только потому, что он все время был со мной, — Варда дает понять, что поддерживает мнение Арафинвэ.       — Ну что ж… Раз и семейные узы для нас не аргумент… Хотя Вы правы в этом. Можно быть и мужем, и сыном, и, например, братом… — Ингвэ все больше распаляет в себе внезапную и необъяснимую злобу к сидящему перед ним нолдо. — Но все же пойти на предательство.       Натянутая со вчерашнего дня струна звонко лопается внутри Инголдо. Сколько еще чужой желчи ему нужно выпить, чтобы в лицо и за спиной его перестали попрекать предательством, которого он не совершал? Он порывается вскочить со скамьи, но на плечо ему ложится рука Варды, а Манвэ вступается внезапно:       — Да, и родственные узы тоже ничего не решают. Мелькор ведь мой брат. Некоторым из нас, как видишь, не повезло с братьями.       Ингвэ пожимает плечами, сдается под общим напором. Но раздражение его затухает, это видно по лицу. И Арафинвэ чувствует облегчение; меньше всего ему хочется, чтобы эльдар копили злобу друг на друга. Хватит уже.       — Нужно сказать Олвэ. Если король тэлери узнает обо всем последним, то это будет выглядеть… — Ингвэ неопределенно взмахивает рукой. — Он и так ко всем нам, мягко говоря, не расположен.       — Да, ты прав. Нужно идти к нему, — Манвэ ловит взгляд Варды, кивает ей едва заметно. Он признает, что лучшее, что сейчас можно сделать, — это не мешать ей и Арафинвэ здраво проанализировать ситуацию.       Владычица Звезд и нолдо снова остаются вдвоем.       — Что ж, я рад, что Олвэ оповестят без моего присутствия. Боюсь, если получу еще одну порцию яда сегодня, то отравлюсь окончательно, — Арафинвэ улыбается задорно, но глаза его не веселы.       — Это однажды закончится. Ты избавишься от тени Феанаро.       Арафинвэ не хочет ничего отвечать на это. Слишком сложно. Он может, и от тени брата избавляться не хочет, но тень ведь бывает разной. Иной раз она дарит прохладу и покой, и умиротворение. Но он не готов погружаться в эти объяснения. Вместо этого Инголдо возвращается к главной теме их с Вардой разговора:       — Я думаю, что мы должны начать с самого начала. Нам нужно вернуться в Ильмарин. Ты позволишь мне увидеть твои покои и поговорить с обитателями чертогов?       — Да, конечно. Я рада, что ты рядом со мной в наших поисках правды.       — Пусть эльдар пока останутся в Валимаре, Госпожа. Никто из тех, кто присутствовал на этом празднике, не успел бы добраться до Ильмарина и вернуться обратно. Ни одному эльда это не под силу. Но кто-то из гостей мог подослать вора, пока все были здесь. Я хочу иметь возможность поговорить и с ними в случае необходимости. Но сначала взгляну на твои покои, — Арафинвэ поднимается со скамьи и подает Варде руку.       — Хорошо, — валиэ встает, оправляет складки на платье. — Мы с Манвэ предупредим гостей, а после отправимся в Ильмарин.       Проводив Владычицу Звезд, Арафинвэ мнется несколько минут у дверей в дом, после заходит обратно и тоскливо смотрит на лестницу, ведущую на второй этаж. Нужно пойти к жене и предупредить ее о своем отъезде в Ильмарин. Дева-лебедь из Альквалондэ… холодна, как морские воды зимой.       Инголдо застает жену с книгой в руках. Она поднимает на него глаза и также молча опускает их обратно.       — Нам нужно поговорить, — нолдо чувствует себя так, будто выпрашивает великую милость. Это унизительно, но не это самое ужасное. Ко всему этому примешивается еще и чувство вины. Меня унижают, и я в этом виноват… Феанаро бы оценил. От воспоминаний о брате становится еще тоскливее.       Эарвен откладывает книгу и обводит бесстрастным взглядом мужа:       — Слушаю тебя.       Арафинвэ рассказывает супруге обо всем, что случилось в Ильмарине. Кажется, это не вызывает у нее особого волнения, потому что в ответ на рассказ Инголдо следует только один вопрос:       — Отсылаешь меня одну?       — Я не отсылаю. Ты возвращаешься в наше королевство потому, что кто-то должен управлять Тирионом.       — Им бы мог управлять его король.       — Эарвен…       — Я потеряла семью по крови, теперь окончательно теряю семью, которую должна была обрести в браке.       Нет, нет, нет. Только не начинай снова, — Арафинвэ стыдно за свои мысли, но все, что он хочет, — это поскорее сбежать от собственной жены. И он сбегает самым позорным образом:       — Я уверен, что ты прекрасно справишься со своими временными обязанностями, — он подходит к Эарвен, целует ее в светлую макушку. — Я скоро вернусь в Тирион.       Не дожидаясь ответа жены, Арафинвэ выходит из комнаты. Он избегает ее до самого отъезда в Ильмарин. Но всю дорогу до чертогов Манвэ и Варды его преследует тонкий силуэт в проеме окна, который он успевает заметить перед тем, как трогается в путь.       Четыре дня Ангбанд живет по последним приказам своего коменданта, отданным еще до его ухода. К началу пятого Тхурингветиль понимает, что пора взять управление в свои руки по-настоящему. Она решает начать с обхода крепости и готовится к нему так, будто это бал в честь конца света. Слуги суетятся в ее покоях, бегают туда-сюда с ворохом шелка и бархата, раскладывают перед ней футляры с украшениями. Через час, примерно, сборов из высокого зеркала в витой раме на Тхурингветиль смотрит женщина прекрасная, но недовольная. Высокая прическа тянет виски, в тяжелом темно-синем платье уже начинает потеть спина. Слишком… претенциозно, — думает майа и велит слугам вытащить ее из всего этого унылого великолепия.       Снова суета, беготня, шорох тканей и позвякивание золота. Тонкие шелка, скрепленные изящными цепочками и лентами, собираются в наряд, который надевают для того, чтобы уже через несколько минут красиво снять в приятной компании. Тхурингветиль мечтательно вздыхает, представляя Майрона и Мелькора… в спальне… в мягком полумраке… Стоп! Не время сейчас! — Тхурингветиль не без сожаления прогоняет из головы сладко-горькие мысли.       Третья попытка заканчивается отражением, которое подозрительно похоже на Майрона, и узким черным одеянием, застегнутым под горло, и тщательно зачесанным тугим хвостом. Нет! Я не Майрон, не Мелькор и не кто-то еще… Я — это я. И сейчас это моя крепость!       Тхурингветиль прогоняет слуг и берет с кресла обычное свое платье, то же, в котором она была вчера. Она одевается, стряхивает с подола невесть откуда взявшуюся пыль, расчесывает гребнем темные кудри. Через несколько минут наместница Ангбанда выходит из своих покоев, готовая отдавать приказы, карать и миловать, и не пытаться быть кем-то иным.       За первым же поворотом широкого коридора Тхурингветиль встречает Повелителя балрогов, пламенная мощь которого заполняет собой весь проход.       — Готмог! — майа приходится повышать голос, чтобы он не тонул в гуле слепящего огня. — Притухни, немедленно!       Балрог бубнит недовольно что-то, но уменьшается в размерах, а пламя его будто втягивается внутрь темнеющего и твердеющего тела.       — Хватит тут коптить потолок! Это жилые покои, а не кузнечные цеха, — Тхурингветиль знает, что Майрон много раз просил Готмога не являться в горящем виде на верхние этажи, но тот регулярно нарушает договоренность. Раздражает!       — Кстати о кузнице… — девушка деловито подпирает бока руками. — Начну свой первый осмотр крепости с нее. Пойдем. Тебе Майрон доверил следить за порядком в своей святая святых — ты мне и покажешь, что там у тебя делается.       Балрог мнется на месте какое-то время, задумчиво разглядывает стену, наконец будто нехотя отвечает:       — Ну пойдем. Хотя ничего там не делается особенного. Горны горят, кузнецы куют. Но если так хочешь…       В кузнечные цеха они спускаются молча. Перед огромными дверями Готмог выпускает обратно свое пламя. Тхурингветиль не возражает. Здесь — царство огня и металла, и здесь Повелителя балрогов привыкли видеть именно таким. Обход кузницы занимает добрых два часа. Готмог все рассказывает и рассказывает что-то о работе мастеров, произведенном оружии и инструментах, завезенном недавно сырье. Поначалу Тхурингветиль внимательно слушает и вникает во все, о чем повествует балрог. Но скоро у нее складывается впечатление, что он нарочно тянет время, подолгу задерживая ее то тут, то там. Тхурингветиль молчит о своих подозрениях, хочет увидеть, чего добивается Готмог.       Наконец, кузница исхожена вдоль и поперек, все в ней рассмотрено и изучено, никаких причин для нареканий к ее работе не найдено. Наместница готова двигаться дальше:       — Что ж, Готмог. Я довольна тем, что увидела здесь. Думаю, что Майрон был прав, когда именно тебе доверил кузницу. Теперь меня ждут другие места Ангбанда.       Тхурингветиль направляется к главному выходу из цехов; Готмог тащится следом за ней на небольшом расстоянии. Вдруг он окликает майа:       — Куда пойдешь теперь?       Девушка прячет усмешку, поворачивается к балрогу:       — В темницы. Хочу посмотреть на пленников и лично отобрать тех, что пойдут на корм мелькоровым драконам.       Готмог недовольно кривится, подходит ближе:       — Я провожу тебя. Мне все равно нужно туда же… Есть там некоторые дела.       Балрог выпускает Тхурингветиль в коридор и следует за ней, обдавая жаром ее спину.       — Готмог, давай договоримся: в кузнице ты можешь пыхать огнем хоть до потолка, но в остальных местах будь добр выглядеть прилично, — майа специально давит на балрога.       — С Майроном мы договаривались, что я гасну только на жилых этажах, — Готмог возмущенно вспыхивает, но после приглушает огонь своего тела.       — Я не Майрон.       — Ненавижу эту кастрированную форму! — кажется, вся мощь подавленного пламени бьется сейчас в яростном взгляде Готмога.       — Ты можешь остаться в кузнице и не пользоваться ей, — Тхурингветиль пожимает плечами.       Балрог рычит глухо, но следует за наместницей, не споря больше. Что же такого ему понадобилось рядом с ней, что он готов терпеть и такое обращение, и ненавистную ему форму?       Тюремные этажи встречают наместницу Ангбанда и ее стража холодом, отчаянием и страхом. Это тоже вотчина рыжего майа, и все тут тоже подчиняется его порядкам, но с кузницей эти порядки не имеют ничего общего. Здесь Майрон систематизирует боль и смерть, превращая и то, и другое в до зевоты унылые процедуры. Тхурингветиль видела несколько раз, как он пытает пленников, видела его изощренные методы и манию эффективности. Но только один раз он ее удивил. Тогда майа оказался в своих пыточных застенках одетым в светлую, тонкую тунику. Взявшись уже за длинный стилет и зажав в железной хватке подбородок жертвы, Майрон вдруг бросил взгляд на свой рукав, поморщился и раздраженно вздохнув, остановился. Он снял тунику, повесил ее на край дыбы, расправил аккуратно складки, а после вернулся к пленнику и за полчаса узнал от него все, что хотел, превратив его лицо в кровавую пародию на него самого. Тхурингветиль передергивает каждый раз, когда она вспоминает ту светлую ткань туники, тщательно расправленную на пыточном станке.       Наместница шагает по тюремным коридорам; Готмог не отстает от нее ни на шаг. Она выбирает нескольких пленников и велит отправить их на корм драконам. В каком виде они будут туда доставлены, не ее забота. Уж точно она не собирается разделывать их самостоятельно. Хотя Мелькор иногда изощряется подобным образом… Тхурингветиль снова напоминает себе, что она не темный вала.       Поняв, что в драконье логово девушка не собирается, Готмог заметно расслабляется. Она больше не спрашивает, пойдет ли балрог с ней дальше. Бросает только:       — Теперь на кухню, — и не торопясь отправляется в хозяйственное крыло. Готмог снова тащится следом.       На огромной ангбандской кухне стоит густой дух вареного мяса, свежей закваски для теста, а еще почему-то ругань и грохот. Это кухарки гоняют какого-то несчастного орка, который мечется между разделочными столами и голосит что есть сил.       Тхурингветиль присматривается внимательнее — это Снукка. Он служит в кузнице, но там девушка его сегодня не видела. Майрон хорошо отзывается о нем и считает толковым орком, что в целом для коменданта Ангбанда явление из ряда вон выходящее.       Увидев новую наместницу крепости, и кухарки, и Снукка замирают на месте, а после склоняются в приветственных поклонах. Одна из кухарок, однако, успевает еще раз хлестнуть орка мокрой тряпкой, шипя возмущенно:       — Хромоногое отродье, повадился ошиваться на нашей кухне… Придешь ты у меня еще!       — Что происходит у вас?! — Тхурингветиль не злится вовсе, но напускает строгости в голос.       — Да вот… этот ходит и ходит уже третий день на кухню. Работать не хочет, а есть ему подавай! — кухарка, лупившая Снукку, машет в его сторону рукой и снова грозит тряпкой.       — Но я же объяснил… — Снукка пытается оправдаться перед Тхурингветиль и Готмогом.       — Что ты объяснил?! Ты врать горазд!.. — орку не дают вставить слово.       — Тихо! — Готмог вспыхивает на секунду, и на кухне наступает гробовая тишина. — Не сметь горланить, когда перед вами правительница Ангбанда!       Балрог отступает немного назад, вновь уступая главную роль Тхурингветиль:       — Возвращайтесь к работе, — девушка кивает кухаркам. — А ты… Пойдем со мной, — она жестом показывает Снукке идти следом.       Оказавшись за пределами кухни, она оборачивается к понурившемуся орку, который готовится к тому, что ведут его на убой:       — Что тут случилось? Почему трешься на кухне уже который день? Я знаю, что ты помогаешь Майрону в кузнице, но почему теперь, когда сохранение порядка особенно важно, ты не на своем месте?       Орк жалобно вытаращивает глаза, прижимает к груди руки:       — Госпожа, никогда я не подводил Хозяина. Кто угодно может это подтвердить! Но третий день мне нездоровится. Как поплохело, так до сих пор и не отпускает. Но мне не дают покоя, шпыняют, гоняют, поесть спокойно не дают. Мне бы отлежаться несколько дней, и я буду как новенький. Только у меня ни угла, ни пристанища. Как Хозяин ушел, так одни издевки… — Снукка опускает глаза в пол. Он не любит жаловаться, но сил терпеть свое бедственное положение уже не осталось.       Тхурингветиль задумчиво крутит на палец волнистую прядь, щурит глаза:       — Иди наверх, займи гостевые покои рядом с комнатами Майрона. Скажи слугам, что я велела ждать меня там. Зайду к тебе позже. Только не болтай никому! Не хватало, чтобы вся ваша орочья братия зарилась на жизнь на хозяйских этажах. Через пару дней все равно выгоню обратно, — девушка вздергивает подбородок и хмурит брови, чтобы орк особенно не расслаблялся.       Но тот разве что не пляшет от радости. Полный признательности, он бросается к Тхурингветиль и хватает ее ладонь, чтобы поцеловать. Готмогу требуется доля секунды на то, чтобы в его руке развернулся огненный бич, которым он замахивается на орка.       — Готмог, не смей! — наместница крепости отталкивает Снукку в сторону.       Рука Готмога зависает в воздухе, так и не завершив удара. Орк понимает, что только что чуть не произошло, и испуганно сворачивается в комок на полу. Балрог нависает над ним с утробным рычанием, цедит сквозь зубы:       — Еще раз посмеешь даже подумать о том, чтобы прикоснуться к ней, и я выпотрошу тебя лично!       — Вставай и иди наверх. Давай, выполняй приказ, — Тхурингветиль торопится поскорее убрать Снукку с глаз разъяренного Готмога.       Орк поднимается с пола и удивительно быстро для его хромоты исчезает за поворотом коридора. Девушка подходит к балрогу вплотную, обдает с ног до головы гневным взглядом:       — Ты что возомнил о себе?! Ты моя правая рука! Выполняешь мои приказы и не вякаешь без моего разрешения! И так целый день таскаешься следом, суешь свой нос в мои дела! Что тебе нужно возле меня?       Готмог скрещивает руки на груди и, кажется, подбавляет себе немного роста и ширины в плечах:       — Прежде всего я выполняю приказ моего Повелителя Мелькора. А он приказал обеспечить твою безопасность, — балрог возвращает Тхурингветиль оценивающий взгляд. — Но ты… хлипкая девица, и безопасней всего будет, если ты вообще просидишь в своих комнатах все время до возвращения нашего вала.       Наместница Ангбанда захлебывается от возмущения и собирается уже излить на это тупое, горящее полено всю свою ярость, но перед глазами вдруг возникает бледное, бесстрастное лицо Майрона. Да, она не огненный майа. Но она может позаимствовать у него кое-что:       — Что ж, я поняла тебя, — она закладывает руки за спину, обходит кругом своего неожиданного оппонента. — Жаль… — Тхурингветиль многозначительно замолкает; Готмог вопросительно поднимает угольные брови. — Очень жаль, что ты оказался столь ненадежен и уже стоишь на пути к предательству.       Готмог теряет с лица все свое высокомерие:       — Какое еще предательство! Я верен Повелителю, как никто другой!       — Ну как же… Ты не веришь в преданность жителей и воинов Ангбанда, ты не веришь в мои способности… Но это было бы полбеды… Ты не веришь в решение своего Повелителя, который выбрал меня лично, — фигура Тхурингветиль будто теряет четкость, оплывает серым туманом; ясным остается только лицо, покрытое голубоватой бледностью, и черные провалы глаз на нем. Из зыбкого марева, в котором тонет майа, проступает неестественно тонкая рука. Она упирается острым когтем указательного пальца в грудь балрога и со скрежетом оставляет длинную царапину.       — Ты не веришь в Мелькора, — выдыхает Тхурингветиль тусклым, каким-то замогильным голосом.       Готмог съеживается, теряется перед ней: — Я только пытаюсь сохранить твою голову на плечах, — балрог насупливается, смотрит исподлобья. — И я всегда верю в Мелькора.       Не проходит и нескольких секунд, как майа принимает свой обычный облик и одаривает своего слишком усердного телохранителя ослепительной улыбкой: — Вот и славно! Значит, мы можем спокойно поговорить и решить все наши недоразумения за бокалом вина. — Я не пью, — бормочет Готмог.       — Зато я пью, — Тхурингветиль берет балрога под руку и уводит в сторону своих покоев.       Перед выходом из Ангбанда Мелькор обдумывал разные сложности, которые могут встретиться им в пути: эльфийские отряды, соглядатаи Валар, вроде орлов его брата, даже горные тролли, которые в припадках ярости не отличают своих от чужих. Но он не думал о том, что проблемой может стать мучительная монотонность самого пути. Только камень, редкий снег и тропа, которая, по мнению Мелькора, уже несколько часов как потеряла право называться таковой. Однообразная еда и вода вместо нормального вина тоже не добавляют радости. Майрону еще хуже, он снова мучается от холода, и единственное, чем вала придумал его утешить, — это констатацией банального факта: «Мы же движемся к югу, постепенно станет теплее». В ответ на это майа одарил его мрачным взглядом и каким-то ругательством сквозь зубы. Теперь они продолжают путь в напряженном молчании, и Мелькор размышляет о том, что если они не поубивают друг друга в этих горах, то все остальное, пожалуй, будет им уже не страшно.       Майрон с самого начала пути дал понять, что предпочтет жертвовать отдыхом ради того, чтобы поскорее выйти из Железных гор. Мелькор молчаливо согласился. Теперь идут вторые сутки, как они пробиваются по горам после ночевки в пещере. Больше подготовленных убежищ не будет, и перспектива останавливаться на холоде под открытым небом заставляет их тащиться дальше и дальше. Но у всего есть пределы, и у физических сил темных айнур тоже.       — Все, привал, — Майрон останавливается на возвышении и оглядывает местность в поисках хоть чего-то похожего на укрытие.       Мелькор облегченно выдыхает. Последний час он разрывался между нежеланием идти дальше и нежеланием выслушивать брюзжание Майрона про лишние остановки в пути.       Ничего похожего на приличное укрытие они не находят, приходится довольствоваться выступом, за которым можно хотя бы укрыться от ветра. Майрон забивается в самый угол, начинает рыться в своих вещах. Мелькор усаживается рядом, заматывается в плащ и, закрыв глаза, пытается хоть ненадолго уснуть. Майа возится еще какое-то время, потом затихает. Мелькор проваливается в беспокойную дрему, из которой его выдергивает толчок под ребра. Он вздрагивает и открывает глаза — перед лицом рука Майрона с флягой.       — Я не хочу пить, — вала раздраженно дергает плечом.       — Хочешь, — рука Майрона настойчиво маячит перед лицом.       Мелькор ловит догадку, приподнимает насмешливо брови. Он забирает протянутую флягу и делает глоток. Во фляге, как и ожидалось, не вода, а грог. Понятно, что холодный, но в таких условиях это мелочи. Мелькор делает еще два больших глотка — горло обдает алкогольным жаром.       — Эй, у меня тут не бездонные запасы! — Майрон забирает свою флягу обратно.       — Что вчера не достал?       — Вчера у меня не было желания нажраться и не видеть эту унылость вокруг, — майа цедит грог из фляги, снова передает ее Мелькору.       — Нажраться — значит замерзнуть тут насмерть.       — Я в курсе.       Майрон убирает флягу обратно в сумку. Снова повисает тишина, но она уже не гнетет.       — Спи. Я покараулю. Ты же хотел… Потом сменишь меня, — майа подставляет Мелькору плечо.       Тот зарывается в плащ, устраивается удобнее и вскоре засыпает.       Просыпается вала снова внезапно — Майрон под ним дергает плечом. Мелькор разлепляет глаза и поднимает голову. Остатки сна мгновенно слетают. Майа вжимается затылком в камень, ловит воздух короткими вдохами. Лицо его выцвело до землистой бледности, и даже волосы превратились в тусклую, потертую медь.       — Майрон! Что такое? Шрам?!       Майа в ответ только кивает коротко. Он пытается подняться, цепляясь трясущимися руками за камни.       — Стой… Зачем ты встаешь?! — Мелькор пытается удержать его, но Майрон с неожиданной для его состояния силой отбрасывает чужую руку.       Ему удается встать и даже сделать несколько шагов. Мелькор подрывается за ним. Майа делает еще шаг и вдруг, не сдерживая болезненный стон, сгибается вдвое. Он опускается на корточки, упирается руками в землю. Мелькор видит, как по его спине пробегает короткая судорога, потом еще одна. Вала бросается к Майрону, укладывает его головой на свои колени. Майа впивается в Мелькора взглядом, прожигает его болью и яростью на эту боль. И вала не выдерживает. Он запускает свою тьму в рану Майрона, надеясь на этот раз справиться с ней и хотя бы немного облегчить муки майа. Но становится только хуже. Майрон издает оглушающий вопль, а после срывается на судорожные, короткие рыдания. Он отталкивает Мелькора, из последних сил пытается отползти от него подальше:       — Не трогай меня!       Вала, все еще стоя на коленях, показывает раскрытые ладони:       — Я не хотел… Прости! Я не хотел!       — Я знаю… я знаю… но, пожалуйста… просто не трогай, — хрипит Майрон.       Он падает обратно на землю, трясется от боли и уже не замечает, как его тело истекает слезами в попытке облегчить собственные мучения.       Мелькор знает лютую злобу Майрона, припадки истерического смеха, мрачную меланхолию, но его слез до этого дня он не знал. И хотел бы не знать и дальше. Вала сидит на прежнем месте, бессильно сложив руки на коленях, и умирает внутри. Он не сводит с Майрона глаз. Он Повелитель Тьмы, созидатель и разрушитель мира, и он не может ничего. Если это насмешка Эру над ним, то Он, наверняка, хохочет сейчас во всё горло. А мог бы помочь… Ты можешь ему помочь? Ты же можешь ему помочь!.. Ложный бог, который молится настоящему. Даже это Мелькор сейчас готов признать.       Рыдания и судороги Майрона постепенно стихают. Тело его расслабляется окончательно, он раскидывает руки в стороны и мутным взглядом обводит серое небо. Мелькор придвигается немного ближе, чтобы следить за дыханием майа. Трогать его вала боится. Он видит, как Майрон шевелит губами, но не слышит ни звука. Придвигается еще ближе. Майа приподнимает голову и находит Мелькора взглядом, показывает рукой, чтобы тот приблизился. Когда вала оказывается рядом, Майрон просит его:— Помоги встать. Мелькор поднимается на ноги и протягивает Майрону руку. Тот держится стоя почти только на одном упорстве. Накатывает мутная дурнота, в ушах прорезается тонкий звон, и Майрона снова складывает пополам, на этот раз в рвотных спазмах. Вала так и стоит истуканом рядом, вытянув руки вдоль тела.       Майа выпрямляется и неверным шагом идет к сваленным у скалы вещам. Он снова выуживает из сумки флягу с грогом, набирает в рот, сплевывает. После прислоняется лбом к холодному камню.       — Мелькор… — собственный голос звучит незнакомо.       Темный вала вздрагивает.       — Ты так и будешь шарахаться от меня?       Мелькор спохватывается, подходит к Майрону, но не решается дотронуться:— Я чуть тебя не убил, — вала все еще сохраняет дистанцию. Но майа кое-как отлипает от камня, делает шаг и почти виснет у Мелькора на шее:— Просто не лечи меня больше. Это не твоя стезя, очевидно. Вала осторожно касается спины Майрона — ничего страшного не происходит. Он обнимает майа за талию, прижимает к себе. В мыслях давно не было так пусто.