HCHO(aq)

Какой позор! Срам, стыд, просто кошмар! Анаксагор пытается умерить свой шаг, но получается весьма погано. Как бы он ни старался, ноги продолжают сами собой отстукивать угрюмо-звучную рысь. Теперь весь НИИ — а хуже, его подчиненные — знают о том, что на ковер его вызывали не пить чай и не давать стандартный отчет. А кто бы на его месте не был в ярости?! «Нецелевые расходы» — так парторг окрестил его исследование. Исследование, которое он, на минуточку, сам и запросил! Выдернул со старого места работы, отвлек от дела всей жизни, чтобы в итоге: «нерациональное распределение рабочих рук». Руки! Для него все они — руки! Люди с декадами лет совместного опыта, светила науки — упрощены до обывательского «руки»! Уму непостижимо. Даже такому пытливому, как ум Анаксагора. Впрочем, в том и беда, ведь так? Объяснять идиоту, что он идиот — все равно, что смешивать воду с неполярными растворителями. Кем именно сам Анаксагор является в этой формуле, он пока не решил, но то, что эта эмульсия расслоила не только себя, но и остатки его уважения к начальству, — это факт. А все ради чего? Везучую и «удобную» часть его коллег теперь перенаправят «в поля» — заниматься автоматизацией аграрных технологий. Тех же, кто слишком много возникал, выкинут в мелкую промышленность изготавливать какие-нибудь упаковочные полимеры. А какие были надежды!.. «Заря» должна была ознаменовать новый шаг в астронавтике для страны, выйти за привычные горизонты!.. И пусть Анаксагор изначально не питал к проекту теплых чувств, волей-неволей за годы работы он успел к нему прикипеть. А теперь… Его «Заря» стала его закатом одним взмахом ручки заскучавшего аппаратчика. Шапито. Самое настоящее шапито. Оглашение вердикта партии заняло не более десяти минут — большинство и без того догадывались, к чему ведут урезания бюджета и штурмовщина. Вопросов никто не задавал, лишь пара безликих вздохов растворилась над головами. Для них это не меньшая утрата. Но партократы показали кривые зубы, сказали слово. И никакие вздохи и причитания не помогут переломить прямую реальности, устремившуюся в неутешительно-туманное будущее. Однако пока он освобождает кабинет от остатков своих вещей, Анаксагор не может не тосковать. Куда его направят теперь? Парторг в ответ на этот вопрос хмыкнул многозначительным: «Туда, где Вы нужнее». Из губ вырывается нервный смешок. Хочется верить, что речь шла не про Дальний Восток или еще более темную глушь. С какой бы стати, конечно, давненько не ссылали никого… Но с тем, как безолаберно последнее время относятся к распределению средств, он бы не удивился, если бы его отправили куда подальше, что называется, «от балды». Тск… Нет, так не пойдет. Анаксагор отказывается растрачивать свою интеллектуальную мощь на паранойю. Последний раз вдохнув затхлость, с которой он успел породниться за последние четыре года, он перехватывает пожитки покрепче и делает шаг. Впереди — гнетущая неопределенность. Позади — предательские надежды. Но у него всегда есть холодная голова на плечах, чтобы отделить от этих существительных их определения.

…

Новый шаг он делает через порог уже куда более пошарпанный. Липкий снег хлопьями летит на пол под стук ботинок. Вахтер вместо приветствия или хотя бы кивка встречает гостей широким зевком. Анаксагор морщится — не самое приятное первое впечатление. А еще хуже оно становится на контрасте с физиономией парторга, который улыбается так лучезарно, словно сына своего на работу притарабанил. — Как Вам? — осведомляется он, пока они скидывают пальто в тесной гардеробной. — Я еще ничего не видел, чтобы вынести суждение, — врет Анаксагор сухо. Начальник отвечает на это басовитым мычанием. Он достаточно знаком с Анаксагором, чтобы понимать, что тот сделал для себя первые выводы еще по состоянию наружных стен. Впрочем, он также достаточно знаком с ним, чтобы знать, что Анаксагор уже чувствует себя достаточно униженным тем, что писал в отчетах, и унижаться повторением не будет. Щелкает лампочка в потолке. Скрипят половицы, подскакивающие под весом шагов на метр вперед. Широкая дверь ухает, впуская посетителей. Косячок из белых халатов, проплывающий по кабинету, замирает. Futue… Да они же и правда выглядят как рыбы, различные лишь по головам в своих однообразных балахонах. Не то чтобы у его бывших коллег были другие, но те хотя бы на начальство глаза не пучили столь стеклянно и раболепно. — Доброе утро, работяги, — ухмыляется парторг, обводя их взглядом. — Как идут ваши успехи? Безликая группа колышется шорохом из ответов разных, но в сути своей однозначно-неопределенных: «постепенно», «какие-то подвижки», «медленно но верно». Анаксагор едва сдерживается, чтобы не скривить лицо вновь, когда парторг начинает воодушевленно кивать им: — Хорошо, замечательно… Продолжайте в том же духе. А где руководитель ваш? Неужто опаздывает? — Нет, он… — Он там… — Я тут, Игорь Кузьмич. Доброе утро, — невнятное блеяние пресекает хорошо поставленный баритон. Его обладатель — мужчина, показавшийся из-за двери в дальнем углу раборатории, — не кричит, однако и его спокойного тона достаточно, чтобы пересилить шепотки остальных. — Новую кровь привели? Кровь… То руки, то кровь — когда Анаксагора уже будут ценить за то, чем он является, право слово? Он смеривает взглядом своего нового начальника: ровная спина, блестящие очки, зализанные волосы, выглаженный халат без единого пятнышка… Хотел бы Анаксагор оценить его как примерного ученого, но он скорее производит впечатление человека, который на ученого хочет походить. Минуточку… От него что, алкоголем пахнет? — Доброе-доброе, доктор. Да, Вы просили человека с опытом постройки двигателей, вот, привел Вам. Знакомьтесь, это Анакса. Он- — Я предпочитаю, когда меня зовут моим полным именем — Анаксагор. Ведущий аэрокосмический инженер на проекте «Заря», к Вашим услугам, — перебивает тот. Лучше уж так, чем парторг с его ограниченными познаниями переврет его область. Да он уже переврал — «постройки», пф! Мало того, что лексико-семантически облажался, так еще и базово ввел в заблуждение относительно его специальности. Он что, механик какой или сборщик, чтобы «постройкой» заниматься?! — Доктор Рацио. Добро пожаловать, — дежурно представляется новый руководитель. Он тоже окидывает собеседника взглядом — разве что мельком, с минимальной заинтересованностью. Анаксагор ожидает услышать следом упоминание должности или хотя бы парочку вопросов о своем опыте pro forma, но Доктор тут же переключает внимание на парторга вновь: — Спасибо, он подходит. — Чудесно! Как ваши успехи? — Перспективно. Мы определенно делаем подвижки в своих экспериментах, — он говорит это бесцветно и болезненно-заученно, ровно таким языком, каким любит оперировать номенклатура. — Прототип сейчас у вас? — Забрали для проведения полевых исследований. Вы можете взглянуть на результаты лабораторных, если желаете. Прошу. Анаксагор замирает с полуоткрытым ртом. Он, может, не механик или сборщик, но шестеренки в своей голове вот-вот научится мануально двигать, а то они напрочь отказываются обрабатывать происходящее. «Он подходит»… Для чего, простите, подходит? Без единого вопроса или разъяснения, будто полы намывать устраивается! Или по запаху этот «доктор» определил его квалификацию? — Минуточку! — прикрикивает он, останавливая мужчин, уже развернувшихся к нему спиной. — А как же вопросы? — Зададите позже, — отмахивается Рацио, даже не развернувшись. — Нет, это Вы должны задавать мне вопросы, позвольте! Вы не спросили о «Заре», о моей ученой степени, о том, с чем еще мне доводилось работать, в конце концов! Как Вы определили, что я являюсь удачным дополнением к Вашей команде? Да я даже не знаю, чем Ваша команда занимается! Он коротко вскидывает плечи, будто жалеет энергии полноценно ими пожать. — Мы проектируем экспериментальный двигатель. Вы будете заниматься его интеграцией в уже существующие летательные аппараты. — Допустим, — выдыхает Анаксагор, пытаясь собрать свои эмоции в кучу. — Какой именно двигатель вы проектируете? Химический, твердотопливный, ядерный? — Экспериментальный. Echo! Это риторика сенсационалиста, не исследователя, Доктор. — Блестяще. А летательные аппараты у вас какие, метафизические? — Разноформатные. Он едва сдерживается от того, чтобы фыркнуть — громко и по-лошадиному. Утро еще не успело начаться, но уже довело до точки кипения, — пусть у Анаксагора она всегда была сравнима с точкой кипения ацетона — и он находится на грани того, чтобы по-детски ущипнуть себя в надежде, что еще не очнулся ото сна. Однако парторг смотрит на него с осуждением прецельно-реальным, а новый руководитель поправляет очки с пренебрежением, какое голова Анаксагора ни за что бы себе не позволила в отношении себя самой. — Как я уже сказал, я отвечу на Ваши вопросы немного позже, — чуть напористее говорит Рацио. — Пока Вы можете познакомиться с рабочим местом и коллега- — Почему же, Доктор? — парторг бесцеремонно дергает за рукав его халата. — Если Анаксе настолько не терпится, он может изучить результаты тестов вместе с нами. Ему же все равно придется с ними работать, верно? Рацио делает небольшую паузу, прежде чем ответить. — Пожалуй, — и он стискивает челюсть, когда говорит это. — Идите за нами. В любой другой ситуации Анаксагор бы искренне ликовал, но в этой снисходительное разрешение лишь сильнее подливает масла в огонь. Sancte Deus, ему только что пришлось выпрашивать разрешения взглянуть на материалы его же будущих исследований! Смехотворно. — Вот, можете ознакомиться, — ровная папочка документов ложится на стол — настолько чистый, будто за ним еще никто никогда не работал. В этом кабинете запах приторного спирта чувствуется отчетливее. Это не самое чужеродное ученому амбре, конечно, но тут, вроде как, не химическая лаборатория. — Угу, угу, — парторг принимается пролистывать отчеты с видом отстраненно-важным — с таким лицом обычно пролистывают чужие семейные альбомы, чтобы не казаться грубым. Анаксагор щурится. «Физическое поле» — без указания масштаба или уравнений, «влияние на материю» — но без цены воздействия, «кручение» — как источник, а не свойство, «отсутствие энергии», соседствующее со словом «нейтрино»… И еще куча «научных» с обывательской точки зрения терминов, выстроившихся дефектной цепью ДНК в одного претенциозно-бессмысленного уродца, ставшего бы жемчужиной в коллекции «Кунсткамеры». А этот вывод — «в данном диапазоне параметров эффект не выявлен» — спокойно можно было бы налепить прямо на банку в качестве этикетки. Парторг бормочет что-то одобрительное, Рацио стоит, скрестив руки и буравя взглядом новобранца, а последний… определенно видел всю эту ересь раньше. И теперь недавнее наблюдение о смехотворности происходящего доходит до него физически. Сначала он прыскает, зажав рот ладонью. Затем на мгновение давится воздухом. А потом уже совершенно беззастенчиво разражается приступом смеха не то истерического, не то искреннего. Над собой, над обстоятельствами, над наивно распахнутыми глазами парторга, над «Доктором» Рацио и его серьезной миной… — Ох… Ох, простите… — бормочет Анаксагор, смахивая с уголка глаза театрально навернувшуюся слезинку. — Как это я не сдержался, ох… — Вы закончили? — левая бровь Рацио взметается над оправой очков. — Да… Да, ох, я… Аха-х!.. — Анаксагор вскидывает лицо и несколько раз обмахивает ладонями пылающие щеки. Прокашлявшись, он обращает на «коллегу» взгляд, исполненный саркастичного умиления. — Вы изучаете торсионные поля. — Верно. — Вы изучаете торсионные поля. — Зачем Вы повторяетесь? — тон Рацио остается неизменным с того самого момента, как они представились друг другу. — Простите. Просто хотел убедиться, что Вы точно были в своем уме, когда отвечали. — Анакса! — парторг осуждающе ахает. — Как можно так неуважительно обращаться к коллеге?! — Да, точно, где же мои манеры, — фыркает тот. — При всем уважении, из чистейшего профессионального интереса, не сочтите за грубость и без грамма личной неприязни, Вы в своем уме? — Возьмите себя в руки! — парторг топает ногой и хмурится, а от его былой улыбчивости не осталось и следа. — Что за спектакль, почему Вы позволяете себе устраивать конфликты с коллегами на ровном месте? — Возможно, Вы не до конца понимаете- — Нет, Анакса, я боюсь, что не понимаете Вы. Наука движется в новом направлении, нащупывает возможности, которые старой школе неподвластны, а Вы ставите крест на молодой области даже не разобравшись, — он упирает руки в бока. — Долг ученого — открывать новые горизонты для страны, а Ваш протест выглядит если не саботажем, то незрелостью. — Нет, Игорь Кузьмич, взгляните- — Я направил Вас сюда, потому что Вы молоды и, по определению, должны быть лояльнее к изменениям. Какие выводы я должен сделать о перспективах работы с Вами, если Вы показываете себя ригиднее ветеранов области? Анаксагор широко распахивает глаза в неверии. То ли безумие Рацио оказалось контагиозным, то ли ему действительно только что угрожали. Он редко теряется в словах, однако в данный момент чувствует себя лексикологическим кретином под гнетом тишины в комнате. К счастью или к сожалению, ее нарушает Рацио: — Игорь Кузьмич, не горячитесь. Скептицизм — это здоровое состояние ученого ума, Анаксагор просто еще не видел доказательств, которые могли бы изменить его мнение. — Вы уверены? Не хотелось бы, чтобы его непрогрессивность поставила Вам палки в колеса. — Я уверен, Игорь Кузьмич, не переживайте. Теперь… Есть ли еще что-то, на что Вы хотели бы взглянуть? Или мы можем вернуться к работе? Тот выдыхает что-то примирительное, а его грудь медленно сдувается. Анаксагор же пребывает в состоянии близком к кататоническому. Он стоит и даже не моргает все то время, пока Рацио выпроваживает парторга из кабинета с предварительным обменом вежливостями. Отмирает лишь тогда, когда новый начальник возвращается в кабинет и извлекает из ящичка своего стола футляр. — Вы можете сейчас пойти познакомиться со своими коллегами, — безэмоционально начинает он, пока водит тряпочкой по линзам очков. — Они покажут Вам Ваше рабочее место и- — Пожалуйста, скажите, что Вы издеваетесь, — Анаксагор разворачивается к нему резко, будто пружиной запущенный. — Анаксагор, я был бы признателен, если бы Вы перестали говорить со мной на повышенных тонах. Из-за устроенного Вами балагана у меня разыгралась мигрень. — У Вас-то, да мигрень? Я, знаете, не буду делать вид, что искушен в области медицины, но даже мне известно, что мигрень возникает из-за расширения сосудов в мозге. — Очень остроумно, — протерев очки, Рацио обращает свое внимание на пузатенький монитор ЭВМ, который принимается протирать уже новой тряпочкой. Мизофоб, что ли? — Но, primo, Анаксагор, я не смогу с Вами дальше общаться в таком состоянии, и secundo, — он на мгновение отрывается от своего занятия, чтобы исподлобья вернуть направленный на него взгляд, — я не потерплю еще одного оскорбления в свой адрес. — Оскорбления! — тот всплескивает руками, прежде чем грозно хлопнуть ими по столу, склонившись ближе к Рацио. — Да Ваши псевдонаучные изыскания сами по себе являются оскорблением — не только для меня, но и для трудов моих предшественников! — Я попрошу Вас в первый и последний раз, — цедит Рацио сквозь стиснутые зубы. Ящичек скрежещет снова, открывая вид на полупустую упаковку одноразовых перчаток, — не касаться ничего в моем кабинете голыми руками. Я только что все протер. Более того, я не мог не заметить, что Вы апеллируете к своим предшественникам. О ком идет речь, позвольте осведомиться? Анаксагор усмехается, коротко закатывая глаза. Ах, каков король драмы! Желваками шевелит, брови хмурит, словами плюется так, словно его слюна сама состоит из антисептика и не запачкает его драгоценные вещи. — О великих ученых, естественно. Об Энштейне, теорию относительности которого вы бесстыже подредактировали, о Поле Дираке, который стал основоположником квантовой теории поля, о Томсоне, Розенфорде и Чедвике, если вообще знаете, кто это… В общем, о людях, которые посвятили жизнь науке, и с которыми Вы не имеете ничего общего, — он выбрасывает ладонь вперед и хватает собеседника за ворот халата, поворачивая бейджик на его груди к свету. — «Доктор» у Вас написано… Только доктор чего? Вы слишком брезгливы, — второй рукой он отвешивает насмешливый щелбан бутылочке спирта на столе, — для врача и слишком иррациональны для ученого. Так каким доктором Вы зоветесь? Вязко шлепает об чужую кожу латекс. Шуршит халат, как шуршал всего секунду до. Только в этот раз инициатором является вовсе не Анаксагор: в мгновение ока позиции силы меняются, и теперь уже он стоит, задавленный чужой тенью. Начальник смотрит на него со всей высоты своего роста, а его облаченные в перчатку пальцы цепко сжимают челюсть Анаксагора. — Веритас Рацио. Доктор физико-математических наук. Устраивает Вас такой ответ? — его ровный баритон гремит над ухом, а его дыхание на удивление лишено алкогольного душка. Да. Точно мизофоб. И Анаксагор соврал бы, если бы сказал, что такая резкость не застигла его врасплох. Однако он не был бы собой, если бы не нашел в себе язвительные словечки даже в таком состоянии. — Что-то я пропустил момент, когда докторские степени начали выдавать за красивые глаза. — Вы выбрали неудачный момент, чтобы делать комплименты моей внешности. — Я вообще-то оскорблял Ваш интеллект, — Анаксагор ухмыляется, насколько это позволяет давление на щеках. — И я Вас понял. Понял сейчас, десять минут назад и тогда, когда Вы только обратились ко мне. «The fool doth think he is wise, but the wise man knows himself to be a fool», Анакса, и я, понадеявшись на тот интеллект, коим Вы столь кичитесь, дал Вам возможность учесть все играющие факторы и уже после сделать выводы, как предписано настоящему ученому. Вы же предпочли инсинуации, поскольку Вам не хватило ума распознать ситуацию, в которой молчание сыграло бы Вам на руку. Все то время, что он говорит, Анаксагор вертится и брыкается — безрезультатно. Хватка собеседника ощущается не менее стальной, чем тон его голоса, и этот сплав грозится натурально задавить Анаксагора своим весом. Тому только и остается, что обиженно сопеть, пока слова режут по ушам — еще более оскорбительные из уст шарлатана. — Qui tacet, consentit, — хрипит он, как только Рацио делает паузу в своем монологе. — У этой фразы есть аналоги и на Вашем родном языке. Вы прибегаете к латыни тогда, когда хотите казаться умнее, или тогда, когда боитесь что-то озвучить? Satis est!.. В смысле, довольно, хватит! Анаксагор больше не станет этого терпеть! Усилием воли он выворачивается и высвобождается из чужой руки, попутно впечатываясь в стену спиной. Глаза Рацио смотрят на него снизу-вверх брезгливо, почти полностью скрытые оправой, а его руки заученными движениями стягивают перчатки. — Вы не оставили мне выбора, Анакса, прошу простить. Как только Вы научитесь адекватно дискутировать, я буду рад принять Вас вновь. А пока настоятельно рекомендую внять моему совету и пойти поговорить с коллегами, — он принимается приглаживает свои волосы после рычащего вздоха. — Заодно попросите их не беспокоить меня ближайшие пару часов. У меня правда после общения с Вами разболелась голова. И Анаксагор выходит из кабинета. Только не ради того, чтобы с кем-то там пообщаться, — более того, он игнорирует все адресованные ему приветствия и попытки объяснить, что к чему. Галопом он устремляется по коридору с его скрипучими половицами, вниз по лестнице, мимо зевающего консьержа… Он набрасывает на плечи пальто и выскакивает из злосчастной постройки раньше, чем пульсирующая мысль пробежит по сплетениям нейронов и сложится фразой. Снежные хлопья оседают на ресницах. Наполненный озоном морозный воздух обжигает зардевшиеся щеки и гуляет под распахнутой одеждой. Анаксагор дышит тяжело, точно вот-вот окажется сражен инсультом. Какой… Стыд! Какой ужасный, невообразимый, вопиющий стыд! Он думал, что ничего унизительнее закрытия «Зари» в своей жизни не переживет, но шутливая Фортуна продолжает измываться. В этот раз она подкинула ему интеллектуального экстремиста на руководящей должности, которого еще и поддерживает партия. Бред! Сюр! Ну бред же, хоть кто-нибудь, посмотрите, какая фантасмагория творится! Но никто не смотрит. Только усатый дворник хлопает по его ботинкам своей метлой, молча приказывая подвинуться. Как только Анаксагор делает шаг вперед, он принимается кряхтя тыкать ею в снежную шапку на козырьке. Ухает об землю один сугроб, потом второй… И вот перед глазами уже красуется надпись: «Центр Нетрадиционных Технологий». Н-нда… Шутка напрашивается, да Анаксагора она совершенно не тешит. Он ведь теперь, можно сказать, сам из этих… сотрудников центра. — Чего ты зенки раззявил стоишь? Заняться нечем, что ли? — пыхтит дворник, снова двинув его метлой. — Ежели сам лодырничаешь, так хоть другим трудиться не мешай. — Дед, — полушепчет Анаксагор потерянно, — у тебя папироски не будет? Тот хмыкает. — Папироски — это отдых. А ты не вижу, чтоб сильно устал, нахлебник. Все, завязывай тут околачиваться, ты мешаешь дорожку делать. «Нахлебник»… Всего пару дней назад он был «надеждой советской космонавтики». Анаксагор хмыкает, пряча задубевшие пальцы. Так даже к лучшему, наверное — он пообещал сестре не курить после защиты кандидатской. Пусть и продолжал носить коробок спичек в кармане по привычке, он до сих пор успешно сдерживал обещание. Но череда последних дней так и норовит подтолкнуть его снова на… скользкую дорожку. Такую, как та, которую сейчас метет дед вокруг его ног. Громко вздохнув, Анаксагор машет рукой в сторону центра и запахивает пальто. Пожалуй, он позволит себе сегодня внеплановый отгул. Так он и бредет в сторону остановки. Ветер хлещет уши. Щеки продолжают гореть — от стыда ли или от мороза, он уже не в силах себе ответить. Еще и шарф забыл в этой треклятой гардеробной, глаза б ее не видели! И что завтра? Попытаться как-то договориться с Игорем Кузьмичом, который — будь он неладен — в силу своей возмутительной некомпетентности окрестил его «бесперспективным», «непрогрессивным», «конфликтным»? Не просто слова — клеймо на карьере. Почти как купола поперек лопаток. Хотя работать с дилетантами было бы унизительнее перевода в отстающий университет. Но «работать» тут слово ключевое — на каком-нибудь отшибе у него и банальной ЭВМ не будет. А без техники и работы как таковой не получится. Трамвай покачивается перед глазами и гудит дверью, приглашая внутрь. Анаксагору непривычно садиться в транспорте — обычно он ездит тогда, когда свободных мест нет. Сидя он чувствует себя натурально несерьезно… Зато «торсионисты» мнят себя серьезнее некуда, abi in malam rem! Ни мысли за глазами, зато чванства, чванства-то сколько! Точно такие и были, когда Анаксагору довелось впервые с ними узнаться. Он тогда как раз к защите кандидатской готовился — ходил по чужим защитам, лекциям, доклады к партиям слушал… Тогда впервые и наткнулся на этих… asini! Он тогда подумал, что речь о торсионных подвесках для автомобилей шла — такое, да, существует, работает даже. А потом зазвучали диферамбы о том, что эти поля якобы «переносят информацию мгновенно» при условии, что у них «нет понятия распространения волн». Какое ж это тогда поле, если нарушает базовые законы? У Анаксагора в тот момент завяли уши. Трамвай покачивается последний раз и останавливается. Анаксагор кутает шею в воротник, пока плетется до дома. Сигаретные киоски манят, но он держится — уже не столько благодаря силе воли, сколько тому, что не хочет, чтобы сестра заметила. Если не сама, то кто-нибудь из соседей точно бы настучал: вон они как раз, ковры в снегу полощут. Диотимы среди них, правда, нет, зато есть коврик из их прихожей. Лежит ворсом вверх. Значит, уже почти закончила и пошла руки домой погреть. — Я дома, — Анаксагор виновато вздыхает: он очень постарался отбить ботинки об лестницу, пока поднимался, но на полу все равно остались следы. — Ох! А ты чего так рано? — ее силуэт появляется в дверях кухни. — Ежкин кот, так и знала, что не надо было перерыв делать! Я коврик наш мыла, зашла руки погре- — Я догадался. Извини, я вытру за собой. — Вот-вот, вытрешь!.. Погоди, — она делает шаг вперед, чтобы обхватить его щеки. — Ты чего, заболел? — Нет. С чего ты взяла? — У тебя щеки все красные! — Это от холода, — Анаксагор бережно убирает ее ладони от себя и принимается стягивать с плеч пальто. — И глаза у тебя на лоб лезут, как от белой горячки! И вообще, почему ты дома? У тебя же сегодня должен был быть первый день на новом месте! Да посмотри, — Диотима вырывает пальто, — у тебя же руки трясутся! — Да не трясу- — Трясутся! Ну-ка, дай лоб проверю, дай, — она привстает на цыпочки и тянется к нему губами. — Да не болею я! Агх! — Анаксагор отшатывается, а его руки сами собой невольно сжимают волосы на висках. — Это все эти… — он запинается. Ему не по статусу использовать нецензурную брань. Однако об этих людях людским языком говорить преступно, — …эти stercorei торсионисты! Futue! Maledicta sint! — пыхтит он, переминаясь с ноги на ногу без возможности выйти из прихожей. — Кто? Что? Ничего не понимаю… — Они тоже, — он пренебрежительно фыркает. — Так, понятно, — сестра вздыхает, прежде чем повесить пальто и потащить его за руку на кухню. — Сейчас все расскажешь. Садись. Сил сопротивляться у Анаксагора не осталось. Он плюхается на скрипучую табуретку и прячет лицо в ладонях, пока Диотима гремит посудой. За спиной мерно отсчитывают секунды часы. Деревянные рамы пропускают струйку сквозняка по полу. Анаксагор кусает губы. У него за плечами двадцать лет опыта, а его деклассировали, как наивного студентишку!.. — На, — на стол приземляется кружка. — Спасибо… — мычит он, наконец отнимая руки от лица. Однако в кружке оказывается не чай, который он ожидал увидеть, но… — Молоко? — Ага, — сестра двигает к нему пакетик развесного печенья, — как мама делала. Этот жест заставляет Анаксагора горько усмехнуться. Сегодня все норовит каким-то образом умалить то его ум, то опыт, то возраст… Однако он бы соврал, если бы сказал, что печенье в молоке его не успокаивает. Его лицо хранит инцерционную угрюмость, пока он крошит печенье в кружку. — У меня сегодня был первый день на новом месте. — Да, это я знаю. — И я, знаешь, сразу как пришел, так подумал: ну скот! Ну бараны, ну ни мысли за глазами, понимаешь? И это чувство- — Анаксагор, ну нельзя же так про людей! — А ты меня не перебивай, — бурчит он, отправляя в рот первую порцию. — Это чувство, говорю, не обмануло: они все торсионисты! — Дарвинисты? Морфинисты? — Нет, Дио- — Торфинисты? — Диотима! — он слегка хлопает рукой по столу. — Такого слова не существует, и ты это знаешь! — Извини, — хихикает та, подпирая подбородок ладонями. — Ты просто так смешно поджимаешь губы, когда злишься. — Я не!.. — он жмурится, отгоняя очередной эмоциональный порыв. — Неважно. Просто слушай. Торсионисты — это люди, которые верят в существование так называемых «торсионных полей», я видел как-то раз их презентацию. Чисто гипотетический объект они раздули до масштабов какой-то фантастики: и лечить они могут, и менять свойства металлов, и энергию хранить! Сущий бред! Даже хуже: этот бред может быть вредоносным! — Почему бред? — Диотима громко хлюпает чаем. — Да потому что!.. Прости, я снова кричу, прости… — Анаксагор прокашливается. — Потому что все эти свойства присущи разным уровням организации материи, понимаешь? И если какое-то воздействие достаточно сильное, чтобы повлиять на металл, то оно не может «вылечить», при этом не сломав. Ведь если оно взаимодействует со всем одинаково, то оно будет иметь один и тот же эффект и на насморк, и на перелом, и на, прости мой французский, геморрой! — капелька молока с его ложки взмывает в воздух, когда он драматично вскидывает руку в конце этой фразы. — И этот эффект будет отнюдь не положительным, ведь он параллельно достаточно сильный, чтобы менять кристаллическую сетку металла! Про хранение энергии там у них вообще песня была: из вакуума она, мол, появляется. Но даже ученику средних классов известно: энергия не берется из ниоткуда и не уходит в никуда. Это даже не вопрос образования, это вопрос логики. При этом во время своего доклада, помню, они говорили, что никакие природные среды не поглощают эти их «поля», но в то же время они каким-то образом уверены, что их можно легко зафиксировать… В общем, бред сивой кобылы, и ради финансирования вот этих людей закрыли мою «Зарю»! Vae! Закончив, Анаксагор громко выдыхает и склоняется к кружке, чтобы залпом допить остатки молока. Сестра смотрит на него наполовину умиленно и наполовину запутанно. — И… Что это все значит? — спрашивает она. — То, что я одним днем сменил профессию, поздравь. Теперь я шут и работаю в цирке. — Ну-ну, Иван Васильевич, не горячитесь. Неужто никак нельзя попросить перевести? Он рычаще вздыхает, качая головой. Игорь Кузьмич обещал сохранение зарплаты на этой должности, а конфликт с ним непременно приведет к переводу в место куда менее злачное. А Анаксагор… Размокшие крошки в молочной лужице напоминают: Диотима все еще заботится о нем. Даже после того, как обещала перестать. …а Анаксагор не может позволить себе потерять работу. Не тогда, когда только встал на ноги и освободил сестру от необходимости обеспечивать их обоих. Она заслужила отдых и возможность работать над своей книгой, а он заслужил шанс отплатить ей за все то время, что она ему дала. И она поймет его, если он вновь перестанет приносить в семью деньги. Простит, что не сдержал обещание. Только сам Анаксагор себя точно простить не сможет. — Можно, но… От этого могут возникнуть осложнения. Долго объяснять, — он вздыхает, потирая лицо руками. — Самым простым вариантом будет поступиться своей профессиональной гордостью, не знаю… Помнишь, мне Профессор Аглая говорила, что я слишком гордый, и мне нужно быть мягче? Видимо, пришло время внять ее совету… Внезапный звон разносится по кухне, заставляя его подпрыгнуть. Теперь уже Диотима ударила по столу, заставив ходить посуду ходуном. Ее брови нахмурены, палец тычет прямо промеж глаз брата. — Ну-ка, отставить! Ты сам на себя не похож сегодня! С каких это пор надежда советской космонавтики позволяет себе сдаваться перед лицом трудностей?! Если ты уверен, что твое дело правое, то борись за него! — Диотима, — он качает головой с горькой улыбкой, — они меня и слушать не хотят. — Так найди того, кто захочет! Когда твой научрук отказывался тебе одобрять тему, ты что сделал?! — Я пошел в ИКИ, — Анаксагор ностальгично усмехается, уже предчувствующий, к чему она клонит. — И убедил тамошнего профессора меня курировать. — Во-от! А когда техники вам на «Зарю» жалели, что ты сделал? — Я дописался до главной редакции «Науки и жизни», чтобы подогрели интерес к теме. — Именно! Да ты даже в школе, помнишь, когда библиотекарша учебники- — Все-все, двух примеров достаточно, — смеется Анаксагор. Случай с библиотекаршей, может, был забавным, но вспоминать о нем все еще немного стыдно. Однако… Анаксагор делает небольшую паузу. А ведь… Vere! Как это он позволил себя затоптать каким-то жалким псевдоученым?! Он взрослый, успешный, образованный человек, а пристыдился так, будто этот «доктор» сказал ему хоть что-то дельное! Да он же просто жалко сманипулировал, воспользовавшись болезненностью темы! Хочется начать смеяться в голос, но вместо этого Анаксагор подскакивает с места и обнимает Диотиму: — Sancte deus, ты права… Как же ты бесконечно права! — полушепчет он, взбудораженный новообретенным порвом сил. — Что же на меня нашло… И что бы я делал, дуралей, без твоей поддержки! Я даже не знаю, как тебя благодарить, вот правда! — Даже ученым порой нужна муза, — задушенно смеется та. — А отблагодарить меня можешь тем, что пол за собой помоешь.

…

На следующий день Анаксагор заявляется в Центр во всеоружии: взглядом завоевателя, блестящей наглостью улыбкой, блокнотом и дискеткой в кармане. План у него простой, но рабочий, как торсионная автомобильная подвеска: собрать доказательства своей правоты и отнести куда-то, где его послушают. Куда, правда, он пока не определился: до Академии Наук достучаться будет пусть и не невыполнимо, но сложно, главный редактор «Науки и жизни», покровительствовавший ему ранее, к несчастью, почил… Да и у них нет контроля над финансированием: все, что они могут — это выразить недовольство. Нет, если он хочет прикрыть эту профанатскую лавочку, то ему нужно обращаться выше по аппарату — скорее всего, в МАП. Заодно и про «Зарю» им напомнит, раз уж у них освободятся средства… Десяток рыбьих глаз смотрит на него смущенно и почти напуганно. Кто-то переминается с ноги на ногу. Кто-то пытается поприветствовать с рабочих мест, но Анаксагор и ухом не ведет — ему нет до них дела. Он не будет унижаться общением с… ними. — Доброе утро, Анакса, — стройный баритон заставляет его чуть скривить губы. — Все-таки Вы решили вернуться. — Во-первых, я Анаксагор, — он вскидывает на Рацио воинственно-насмешливый взгляд, — и во-вторых, давайте, скажите, что Вы так и думали. — Я не думал- — Заметно. — …о Вас, Анакса, — «Доктор» даже не запинается, когда его перебивают. — У меня были дела поважнее. Приступайте к работе. Если не будете действовать мне на нервы, у нас с Вами, возможно, еще появится шанс построить конструктивный диалог. С этим он скрывается в своем кабинете. Анаксагор невольно скрипит зубами — единожды, но с чувством. Нарочно имя коверкает, г… сacator. Неважно. Анаксагор зато его имя коверкать в своих отчетах не будет, еще и подчеркнет. Чтоб знали в лицо. Всласть выругавшись у себя в голове, он проходит к рабочему месту. Что им там от него надо? Проверять совместимость этого их «прототипа» с летательными аппаратами? А прототип-то сам где? Или он тоже «метафизический», и Анаксагор должен- — Пожалуйста, Ваши материалы, — облаченная в перчатку рука кладет перед ним стопку бумажек. Вспомнишь солнце — вот и оно, да? — Благодарю. А прототип этот Ваш ненаглядный где? — Проходит полевые тестирования. — Ага, — Анаксагор усмехается. — А я должен его пытаться примерить на разноформатные летательные аппараты как, как мим французский? — скорчив гиперболизированно сосредоточенное лицо, он выставляет вперед руки и принимается ощупывать предполагаемую конструкцию аппарата. — Не паясничайте, все данные и чертежи есть у Вас в документах. Как только представится возможность, я продемонстрирую Вам его вживую. — Нет-нет, погодите, мне кажется, я что-то нащупал… — теперь его лицо изменяется на удивленное, пока рука подкручивает невидимую деталь где-то в районе ширинки Рацио. — Ох! Точно, вот же он, Ваш прибор! Извините, сразу не заметил, маловат он как-то. — Я попрошу Вас оставить шутки ниже пояса за дверью, — рычит «Доктор» раздраженно. — Вашей формой пояса не предусмотрены. А дверь — так я ее Вам открываю, дверь в новые возможности, в прогрессивную, экспериментальную, перспективную область! — Вы передергиваете, — кончик его брови мелко дергается. — Мои руки над столом, «Доктор», — Анаксагор подмигивает, вскидывая ладони к лицу и трепеща пальцами. И Рацио не выдерживает вновь. Коротко оглянувшись, чтобы убедиться, что на них не обращено слишком много внимания, он хватает чужие пальцы в болезненную охапку и впечатывает в стол. Анаксагор сжимает губы, но смотрит в ответ все так же твердо и с издевкой, когда руководитель наклоняется к его уху. — Послушайте меня, Анакса, — его шепот свистит на зубах, — я готов мириться с Вашим инфантильный трепом ровно до тех пор, пока Вы выполняете поставленные задачи. Будьте добры, займитесь делом, а потом можете кривляться столько, сколько Вашей душе заблагорассудится. Или мне выделить Вам упаковку цветных карандашей, чтобы Вам было, чем развлечь себя в процессе?! Анаксагор выдерживает эту истерику стойко и даже не теряя улыбки. В этот раз он не позволит шарлатану морально задавить себя, однако… Кое в чем шарлатан все-таки прав: Анаксагору нужно сосредоточиться на работе, чтобы собрать доказательства. И тогда он примет пинок под пятую точку с этой позиции с распростертыми объятиями. Примирительно вздохнув, он переводит внимание на бумаги: — Ладно, не горячитесь… Я просто нервничаю на новом месте. — Не сомневаюсь, — судя по его хватке и тону, он еще как сомневается. — Посмотрите документы, поставьте подписи — от Вас много не требуется. После — жду у себя для отчета. Продуктивного труда, Анакса. «Платуктивнава тлуда» — Анаксагор передразнивает начальника в своей голове, пока тот уходит в кабинет. Futue… Ну и вцепился же он в руку, до сих пор больно. Размяв пальцы второй ладонью, Анаксагор принимается пролистывать данные. Хорошо, хорошо… Многое из этого и правда относится к его области, а большую часть статистики о летательных аппаратах он может пересказать по памяти. Что к его области не относится — так это данные о так называемом «торсионном двигателе». Анаксагору даже приходится прищуриться, чтобы разобрать написанное: слова на листе понятные, знакомые еще со времен университета, но вот их расстановка и применение превращают попытку прочитать в самую настоящую симуляцию инсульта. Он переворачивает страницу. Смотрит на схему. Переворачивает страницу обратно, соотнося с ней написанное. Ну и бредятина!.. Каким образом хоть кто-то из присутствующих в это верит? Он обводит кабинет глазами. Большинство занято делом, пусть и очень номинально: ленивенько что-то пишут, переговариваются, грызут карандаши. Кто-то вообще на салфетке рисует. В «Энергии» такой халатности себе никто не позволял. А у этих рабочая этика если не аборигенская, то на уровне дошколят. Встряхнув челкой, Анаксагор возвращается к бумагам. Рацио сказал, что от него требуется всего лишь поставить подписи, и это… внезапно звучит, как правда. Все расчеты каким-то образом уже проведены, все выводы сделаны. И все они, как под копирку, гласят: «В данном диапазоне параметров эффект не выявлен.» Анаксагор ступорится. Зачем его пригласили вообще? Руки устали одно и то же писать? Впрочем, — он кряхтит, щелкнув ручкой, — его это не касается. Действительно эти гады морские что-то там проверяют или просто пьют кровушку из бюджета, растягивая исследование — нерелевантно. Исход будет один. Он все это зафиксирует, отнесет, куда надо, и всему этому придет конец. И чем быстрее он начнет, тем меньше времени проведет в итоге в этих стенах. Поэтому Анаксагор приступает к работе: сверяет показания, послушно подписывает результаты. Ему даже не нужно мимикрировать под серьезность в процессе — он настолько увлекается сбором доказательств, словно это самое настоящее исследование. Так и пролетает его утро. Рацио не показывается из кабинета, «коллеги» время от времени гудят где-то на фоне или подходят ознакомиться с материалом. Анаксагор игнорирует их не столько из гордости, сколько из-за своего сосредоточения. Проходит два часа, три… Коридор начинает гудеть, и кабинет внезапно пустеет. Анаксагор поднимает глаза от переписывания очередного отчета в свой блокнот, чтобы обнаружить, что остался совершенно один. На обед, должно быть, пошли — первая и логичная мысль. Часы над дверью тикают час дня, желудок просит задобрить себя нутриентами… Глаза же горят предвкушением. Если и «Доктор» пошел в столовую, значит… Анаксагор поворачивает ручку двери в кабинет руководителя так уверенно, как к себе домой не осмеливается. Дискета натирает бедро через карман. Он искренне ожидает увидеть перед собой пригласительно пустой кабинет и ЭВМ, распластавшуюся по столу, как распутная девица, но вместо этого… — Анакса, Вас не учили стучать? — голос Рацио бьет по ушам, заставляя болезненно сморщить нос. Начальник сидит на своем стуле так же ровно выпрямившись по струнке, как сидел в их первую встречу. В руках — неизменная тряпочка, смоченная медицинским спиртом. — Наоборот. Мама говорила, что ябедничать — плохо, — тот брякает первую шутку, что всплыла в голове поверх проклятий в сторону своей неосмотрительности. — У Вас занятное чувство юмора. Вы напоминаете мне меня в студенческие годы. — О, Вы когда-то тоже умели шутить? — ухмыляется Анаксагор. — Я когда-то тоже шутил невпопад, — буднично объясняет «Доктор», прежде чем переключиться на следующую тему как ни в чем не бывало. — Вы пришли с отчетами? — Да, — Анаксагор прочищает горло. — Да, с отчетами. — И где же они? — Рацио вскидывает бровь, многозначительно вперев взгляд в его пустые руки. Futue. В очередной раз как-то отшутившись на тему своей «забывчивости», Анаксагор выходит из кабинета. Уже через пару мгновений он возвращается со стопкой бумаг. Рацио, доселе сосредоточенно натиравший спиртом свои очки, хмыкает при взгляде него. — Право слово, Анакса… С каждой новой нашей интеракцией вы все больше заставляете меня усомниться в Вашем профессионализме, — он говорит это тихо и будто бы для самого себя, но с тем, насколько четко поставлена его речь, даже бормотание становится отчетливо различимым. Вполне возможно, на то и расчет. Однако Анаксагор не позволит себе повторить вчерашнее фиаско, не в этой жизни. — Об этом нужно было думать до того, как Вы сказали Игорю Кузьмичу, что я подхожу. — Туше, туше. Возможно, это и правда мой недочет, — силиконовые перчатки шуршат по страницам. — Однако и меня понять можно: я, знаете, человек старой школы. В мое время ведущим аэрокосмическим инженером стал бы человек более… компетентный, — хмыкает он, захлопнув папочку. — В Ваше время? — и Анаксагор хмыкает в ответ, сложив руки на груди. Он не планировал заходить на эту территорию вновь, но caelum testis est, «Доктор» напрашивается сам. Пусть потом на мигрени не жалуется. — В какое такое время дилетанты решали, кого назначать на научные должности? — Почти всегда, — сухо парирует Рацио. — Именно поэтому Вас сюда привел Игорь Кузьмич, а не я лично. — О, да, ведь Вы самый что ни на есть настоящий ученый! Доктор чего Вы там, жонглирования терминами и паразитирования на чужом труде? — Анакса. Прекратите свою истерию, это раз. Два, Вы действительно думаете, что я идиот и верю в это исследование? — Чудесно, — Анаксагор всплескивает руками, почти срываясь на новую порцию истерического хохота, — то есть Вы еще и мошенник — сидите на злачной должности, тянете деньги из бюджета. Да вы хоть представляете, сколько слез, пота, крови и стресса уходит на реальную науку?! — он распаляется. Мысль о том, что он стоит в пищевой цепочке ниже этого шарлатана, буквально невыносима. — Стресс я испытываю прямо сейчас от общения с вами, — рычит Рацио, потирая виски. — А что насчет слез? Их мне когда ожидать? — Анакса! Я даю Вам последний шанс успокоиться! — Да из-за таких, как Вы, закрыли мою «Зарю»! А я еще распинаюсь, на «Вы» к Вам, будто к человеку, будто Вы заслуживаете хоть каплю уважения! Как вообще- И Рацио меняет позу на своем стуле снова. Снова в перчатках и снова в покосившихся на носу очках. Только в этот раз раздражение в его глазах не назидательное или предупреждающее, но по-настоящему стихийное. И даже несмотря на то, что Анаксагор пытается сопротивляться, его хватают за грудки и склоняют к лицу собеседника, будто в своеобразом акте коленопреклонения. — Я даже не знаю, что Вам сказать, Анакса, — Рацио отчеканивает каждое слово от зубов звонче монеты. — Я должен отдать Вам должное: каким-то образом рядом с Вами я всегда ошибаюсь, и мне, знаете, это непривычно. Первый раз я ошибся тогда, когда решил постоять за Вас перед начальством, второй — когда поверил в Вашу компетентность, и сейчас, в третий раз, когда попытался выстроить с Вами конструктивный диалог, — с его губ срывается короткий, удивленный смешок, будто эта ситуация действительно стала для него прозрением. — Мне идет пятый десяток лет, но я впервые в жизни встречаю такого безнадежно пресыщенного своим интеллектом человека. — Вы выбрали неудачное время, чтобы делать комплименты моему уму, — ухмыляется тот. Запах антисептика над столом кажется по-настоящему удушающим. — Я не делаю Вам комплиментов. Я говорю, что Вы образованны, но не умеете распорядиться своим умом, а в нашей профессии, — Рацио наклоняет его ближе, сжимает ворот сильнее. От острого аромата начинает щипать глаза, — такая ограниченность поистине преступна. Вы, может быть, эрудит, — золото его глаз, обычно забликованное линзами, сейчас жжется особенно настойчиво, подчеркивая каждое слово. — Но Вы отвратительно бездарный исследователь. — Я бы тоже мог много как Вас охарактеризовать, — фыркает Анаксагор, смаргивая слезинку — не от обиды, nequaquam, — но человеку моего статуса не к лицу использование обсценной лексики. — Куда меньше Вам к лицу обиженно поджатые губы, — выплевывает «Доктор», прежде чем отпустить его воротник и брезгливо встряхнуть ладонями. — Вы свободны, Анакса. Третьего такого разговора у нас с Вами не будет, stultum est in errore perseverare. Анаксагор покидает кабинет куда менее оскорбленным, чем в прошлый раз, зато куда более взбешенным. Что вообще этот человек думает о себе?! «Пятый десяток» ему идет — это тот возраст, когда отмирает ППК, и человек перестает чувствовать какой-либо стыд? В древнем Египте мозг во время бальзамирования выковыривали через нос и выбрасывали, считая «ненужным» органом, — может, с Рацио именно это и случилось? Анаксагор бы не удивился, окажись это правдой, особенно при учете этой омерзительной стерильной вони в его кабинете. Он чешет нос ладонью — внутри до сих пор остался душок. А «коллеги» до сих пор с обеда не вернулись. Что ж, Анаксагору их безолаберность лишь на руку — если не вышло достать данные с ЭВМ, он может хотя бы ознакомиться с чужими исследованиями. Стараясь лишний раз не шуметь, чтобы не привлекать внимание вездесущего начальника, он ходит от стола к столу, переписывая все, что представляет хоть какую-то ценность. Не то чтобы чужие результаты как-то отличаются от его собственных, но ему любые доказательства будут полезны. Пф!.. Если так подумать, он ни разу не видел, чтобы кто-то здесь разбирал корреспонденцию или контактировал с другими исследовательскими центрами. Вероятно, всем этим занимается Рацио, который каким-то образом подтасовывает все в угоду своим корыстным мотивам. Продажная девка капитализма, di eum perdant! И пусть сам по себе Анаксагор редко прибегает к такого рода партийной лексике, в этой ситуации иных слов он банально подобрать не может. Ленивенькая стрелочка переступает порог половины третьего, и только тогда остальные начинают потихоньку подтягиваться обратно в кабинет. Анаксагор, благо, успел зафиксировать все, что его интересовало за это время. Теперь он может… Минутку. А что ему теперь делать, действительно? — Анаксагор, — один из «коллег», почему-то до сих пор хранящий надежду на общение с ним, кивает седой головой, — а Вы что же, не обедаете? — От случая к случаю, — пренебрежительно отзывается тот в надежде, что беседа вскоре себя исчерпает. — Во-от как… Тоже о здоровье печетесь, как Доктор? — Как «Доктор»? — он навостряет уши. — Да, — собеседник сочувствующе покачивает головой. — Он у нас очень… чистоплотный. И никогда в общественных местах не ест — видимо, не доверяет уборщикам. — Да не в уборщиках дело, — подает голос другая сотрудница. — Он как-то раз дочке моей помогал с подготовкой к экзаменам, так они в общественной столовой сидели, и ничего. Я удивилась еще тогда, говорю ей, мол, да не может быть такого, что он что-то там ел. Так она сказала, что они с одной тарелки хлеб брали, — у меня глаза по пять копеек тогда были, вот такенные! Я ей даже говорю-де, не верю, что с Веритасом вы ходили, не может такого быть, — даже почерк полезла проверять в ее конспектах. Его почерк был. Одним словом, я думаю, чистоплотность тут совсем ни при чем — ему просто не нравится, как у нас в столовой кормят, но он же об этом не скажет. — А надо бы сказать! Раиса Витальна действительно отвратительно плов делает, он у нее разваренный всегда! — старик смеется. — Да куда! Ты же его знаешь — добрейшей души человек! У меня как-то раз!.. Bene quad, дальше они увлекаются болтовней друг с другом и будто бы забывают о существовании Анаксагора — тот бы продолжения беседы не выдержал. Бабуля тараторила так, что уши в трубочку свернулись, однако в одном Анаксагор с ней готов согласиться: тяжело поверить, что речь в ее рассказе шла о «Докторе» Рацио. «Добрейшей души человек» — скажет тоже! Этот-то сноб расфуфыренный, с его запахом забальзамированного трупа и надменными речами? Да Анаксагор скорее в реальность торсионных полей поверит, чем в ее речи! Небось просто из тех, кто начальству ботинки целует, вот бревна в глазу и не видит. Хорошо, что Анаксагор не стал с этими людьми знакомиться даже поименно, одним словом. Он выскальзывает из кабинета. Раз уж Рацио не дал ему ничего нового, он может устроить себе небольшую экскурсию по Центру. А Центр… Довольно тяжело охарактеризовать, если честно. Менее оснащенный, чем «Энергия», но более новый, чем его университет. Скрипучие половицы, крохи вольфрама в лампочках, немного потертые надписи на табличках дверей. В общем, ничего из ряда вон выходящего — но Анаксагор потрясений и не ждал. Он снует от угла у углу, сует нос во все незапертые двери: столовая, в которой все еще пахнет «разваренным» пловом, кабинет конструкторов, где всего два человека, один из которых спит прямо перед чертежом, библиотека… И, внезапно, пустая лаборатория с оборудованием — не передовым, конечно, но самым необходимым. Анаксагор, даже дивится: этот их двигатель, судя по чертежам, в топливе не нуждается — зачем им лаборатория? Впрочем, учитывая то, насколько гордо буквы на козырьке кричат о своей «нетрадиционности», может быть, они тут гомеопатию изучают или еще какую гадость. Зато стало понятно, откуда у «Доктора» его бесконечный запас спирта. Поежившись, Анаксагор закрывает дверь. Ему уже достаточно прополоскали мозги сегодня, с гомеопатами он разберется как-нибудь в другой раз, а пока… Видимо, ему остается оценить богатства здешней библиотеки. Остаток дня промелькнул мимо Анаксагора со скоростью света. Буквально. Он нашел книгу, опустил в нее глаза. Потом глаза поднял и осознал, что за окном уже стемнело. В итоге ушел из Центра чуть ли не последним — кроме него остались лишь вахтер и Рацио. Quod ad bonam partem attinet, Анаксагор теперь знает, куда начальник кладет ключи от своего кабинета, когда уходит домой. Quod ad malam partem attinet, если он хочет влезть в ЭВМ, ему придется в центре переночевать. Вряд ли это будет приятным опытом, но с пещерными людьми работать — в пещере почевать, верно? А пока у него есть возможность морально подготовиться и как следует попрощаться со своей родной кроватью.

…

На следующее утро Анаксагор обнаруживает на своем рабочем столе упаковку цветных карандашей. Он смотрит на них. Они смотрят на него. Карандаши простые, даже без краски или лака на поверхности — в общем, дешевейшие. И Анаксагор не уверен, чем он оскорблен больше: мелочностью «Доктора» или его жадностью. — Доброе утро, Анакса, — слышится над ухом под шлепок папки об стол. — Ваши материалы на сегодня. — А карандаши Вы мне принесли, чтобы я ими подписи ставил? — Я их принес, потому чтобы Вам было чем себя занять. Очевидно, Вы кривляетесь от скуки, не так ли? Кажется, Рацио искренне находит этот поступок забавным, потому что на его обычно безэмоциональном лице виднеется отпечаток усмешки. Его глаза слегка поблескивают, левый кончик губ приподнят. Анаксагор бы даже нашел это зрелище умилительным, если бы предметом шутки не был он сам. — А Вы хотите сказать, что поступаете сейчас очень по-взрослому? — Глядя на Вас, я начинаю задумываться о том, что зрелость релятивна. Продуктивного Вам труда. С этими словами он удаляется, оставив после себя фирменный формалиновый душок, а Анаксагор прикусывает язык, чтобы не спародировать его еще разок — сейчас это было бы совершенно не к месту. Карандаши смотрят на него. Он смотрит на них. Краешек их упаковки касается папочки. И создается ощущение, что логичным было бы сейчас размелевать отчеты, да только… Анаксагор почему-то уверен, что именно этого Рацио от него и ждет. Потом опять разразится речью о его некомпетентности, а Анаксагора от них тошнит уже чуть ли не больше, чем от его запаха. Нет, он… Если он и будет что-то делать с этими карандашами, то это будет что-то… поизысканнее. Нос чешется, хранящий в себе память о Рацио. Карандаши смотрят на Анаксагора, на лицо которого выползает улыбка, симптоматичная спровоцированному ситуацией безумию. Сегодня будет холодная ночь… и он только что придумал, как себя согреть. С отчетами он разобрался буквально за час — сведения были репетативные и не представляющие никакой ценности для расследования. Остаток же утра Анаксагор провел усердно расковыривая карандаши канцелярским ножом: извлек стержни, нарезал на щепки. Когда же «коллеги» покинули кабинет, он уверенной походкой направился в лабораторию. Пока он выискивает подходящую банку в шкафчике, на его лице играет хитрая улыбка. Анаксагор, конечно, не химик, и он не собирается делать вид, что чувствует себя комфортно в лаборатории, однако… К превеликому счастью, изучение влияния ультразвука на окружающий мир — это чистейшая физика, и вот в ней он чувствует себя как рыба в воде. Или карандаши в этаноле, который он только что разбавил водой. Теперь остается только включить ультразвуковую ванну и наслаждаться процессом. Ультразвук поспособствует кавитации, ускоряя процесс экстракции вкуса дерева в алкоголь, и у него получится… А что у него получится? Не виски — эти карандаши, скорее всего, сделаны из липы, тогда… Просто домашняя настойка со вкусом утонченной насмешки над Рацио. И в глазах Анаксагора это качество стоит куда дороже того же выдержанного виски. Процесс занимает недолго — от силы сорок минут. За это время в кабинет никто не заглядывает, и Анаксагор использует возможность, чтобы изучить имеющуюся документацию: как и предполагалось, он попал в логово гомеопатов. Удивить его это, естественно, не удивило, но поплеваться заставило знатно. И заодно сделать еще парочку записей в блокноте. Пока он профильтровывает деревянную труху, он не может не любоваться своим «детищем»: нежно-золотое, с мягким сладковатым запахом, близким к цветочному. Поистине изысканно. Можно еще перелить это сокровище в более презентабельную тару, чтобы откинуть все ассоциации с анализами, и будет самое настоящее искусство. Чуть пританцовывая, он возвращается в кабинет. Сейчас сдаст эти злосчастные документы и пойдет до ночи в библио- — Анакса, что у Вас на столе? …теку. Нет, Анаксагор не напуган Рацио перед своим лицом, просто удивлен тому, что мумия решила выползти из своего саркофага. — Где? — он привстает на цыпочки, чтобы взглянуть на свое рабочее место из-за чужого плеча. — Отчеты свои же не признали? Вам очки новые нужны или память? — Хватит ерничать. Вы прекрасно знаете, о чем я… — «Доктор» принюхивается. Его взгляд падает на колбу. — У Вас что, самогон в колбе? — Да, — Анаксагор ухмыляется, прежде чем протиснуться мимо его фигуры к столу. — Вернее, не совсем. Слово «самогон» подразумевает процесс перегонки, а я ничего не дистиллировал, так что- — Меня не нужно знакомить с этимологией слова «самогон». — Я знал, что вы сами догоните, — усмехается он, пока смахивает грифели и щепки в мусорное ведро. — Спасибо за карандаши, в общем, теперь у меня есть липовая настойка. — И как оно? — вопреки ожиданиям, Рацио задает этот вопрос спокойно и даже с долей заинтересованности. — Э… — Анаксагор на мгновение замедляется, обескураженный его реакцией. — Пока не знаю. Рацио не отвечает. Даже не спрашивает об отчетах. Он просто разворачивается и уходит в свой кабинет, и Анаксагору такая реакция кажется даже более дикой, чем все те нарушения рабочей этики, что были между ними до. Однако Анаксагор не успевает начать строить теории относительно того, какой именно биохимический процесс мог нарушиться в его голове на этот раз, потому что уже через полминуты Рацио возвращается: шахматная доска под мышкой и… кружка во второй руке. — Поделитесь? — он спрашивает это с такой легкостью, будто все это время они не пытались вгрызться друг другу в глотки. — С чего бы мне- — Это был дихотомический вопрос. И пусть вопрос правда подразумевает ответ «да» или «нет», Анаксагор все равно отвечает неформатно — пожав плечами. Нет, то, что происходит с Рацио, определенно должно быть заразным… Иначе объяснить свою аморфность он не может. — Спасибо. Только не здесь, идите за мной. И Анаксагор идет — почему-то без единой мысли в голове. Каким-то образом все происходящее резко перестает иметь смысл, а сам он видится себе крохотной фигуркой под стеклянным куполом снежного шара. Вот они вместе накидывают пальто, выходят из центра… Вот снег хрустит под ногами и залетает за шиворот, пока «Доктор» ведет его куда-то в сторону от центра. И вот перед глазами вырастает облачившаяся в белоснежную шубу беседка, спрятавшаяся под облысевшей березой. Рацио приглашает его зайти действиями: садится сам, начинает расставлять фигуры на доске. Его лицо хранит сигнатурное безразличие, но язык его тела кажется внезапно расслабленным — даже плечи опущены, точно с них упал тяжелый груз. — Так как Вы мой гость, Вам предоставляется право первого хода, — он разворачивает доску «белыми» к Анаксагору. Тот немного медлит. Формалиновый запах на свежем воздухе чудится сладковатым, как девичий парфюм, а вырвавшиеся из оков перчаток пальцы краснеют, будто от смущения. Анаксагор почти умилен, но… Зачем это все? — Только не говорите мне, что Вы не умеете играть в шахматы, — Рацио вздыхает с нотой разочарования в голосе. — Я просто ошарашен тем, что Вы умеете, — по привычке парирует Анаксагор. Он предпочитает не садиться, а его первый ход пропитан непониманием и презрением. — Анакса, — «Доктор» вновь вздыхает, — не заставляйте меня жалеть о том, что я решил потратить на Вас свой перерыв. «Кто еще на кого тратит,» — думает тот с обыкновенной для себя колкостью. Тем не менее, он послушно наливает в подставленную кружку половину настойки, прежде чем сделать глоток самому. — Необычно, — Рацио болтает чашкой, принюхиваясь. — Из карандашей, говорите? — Да. — В ванне ультразвуковой состарили? У Вас шанс для рокировки, кстати. — Да. И я знаю. Забиваться в угол — не мой стиль. — Посмотрим, куда Вас это приведет, — усмешка из губ Рацио вырывается короткая, но освежающе-безобидная. — Знаете, я, должен признаться, очень давно хотел сделать то же, что сделали Вы. — Почему не сделали? — Совесть не позволяет. Ответственность давит. Рад, что нашелся в окружении человек, для которого эти два фактора не являются преградой, — он вскидывает брови с наигранным осуждением. — Я должен это воспринимать как комплимент или оскорбление? — Это вопрос Вашего восприятия. Анаксагор кривит лицом. Естественно, весь этот шарж был организован ради попытки вновь насадить свои взгляды — как же иначе! Ему даже немного стыдно, что он позволил себе столь наивно отмести мысль об этом ранее. — Я физик, Рацио, — фыркает он, резким движением смахивая одну из его пешек. — Я делаю выводы на основе полученных данных. Восприятием пусть занимаются феноменологи, — губы Рацио мелко дергаются, готовые возразить, но уже поздно: Анаксагор вспыхнул. — Хотя да, как я мог забыть, у вас же тут «Центр Нетрадиционных Технологий», тут все строится на наитии! Скажите, если я так чувствую, я могу расценивать Ваш ход не как G6, а как G9? — Вы опять опускаетесь до похабщины. И на шахматной доске нет девятого ряда. — Уверены? Может, Вы просто не умеете взглянуть на проблему под другим углом? Позвольте я научу, — с усмешкой он срывает с «Доктора» очки и присаживается прямо на стол. До такой похабщины, как та, которую практикуете Вы, мне еще падать и падать. — Вы невыносимы… — из груди Рацио вырывается рычащий вздох, когда он прячет лицо в ладонях. — А я и не мусор, чтобы меня выносить, — Анаксагор ухмыляется. Дужка очков танцует на его губах и брякает об зубы. Вполне возможно, он выглядит вульгарно, так. Но ничего в этом мире не будет унизительнее работы под надзором этого человека. — Вы хоть представляете себе сколько на них микробов? — Ничего, я уже проспиртованный. — Как скажете, — ответ звучит устало. Рацио делает очередной ход и в этот раз даже не поднимает глаз — ни тогда, когда слышится клацанье очков, ни даже тогда, когда Анаксагор в лоб совершает излишне дерзкие ходы. Под купольной крышей тихонько посвистывает ветер, руки мерзнут, согреваемые лишь дыханием и алкоголем. Где-то вдалеке слышатся скрип качелей и беззаботный детский смех. Рацио решается разбавить их только тогда, когда допивает остатки: — Вы раздражаете меня, Анаксагор. — А еще Земля круглая. Впрочем, я не удивлюсь, если найду у вас тут еще и сторонников теории плос- — Я не приувеличивал, когда говорил, что Вы похожи на меня в прошлом. Именно поэтому Вы раздражаете меня: Вы действительно умны, но растрачиваете энергию не на то, — «Доктор» продолжает твердо, поверх его издевок. Его ходы при этом тоже становятся реще, проактивнее: всего за четыре хода Анаксагор теряет две тяжелые фигуры. — Шах. Анаксагор стискивает зубы поверх дужки. Его пальцы мечутся между фигурами, отбивая атаку. — Это хуже всех Ваших предыдущих оскорблений. Рацио обессиленно хмыкает. — И снова шах, — он прищуривается, выглядывая из беседки. — У нас осталось не так много времени. Я предлагаю объявить ничью. Но Анаксагора в этой ситуации уже ничего не остановит: время, деньги, правила — ничто не имеет веса. Он согласен: прямо сейчас он бездарно тратит энергию, но Рацио — последний, от кого он примет подобную критику. В конце концов, этот симулянт здравомыслия сам его все время выводит, а потом пытается какую-то демагогию разводить! — Пат, — объявляет Рацио, звучно впечатав последнюю фигуру в доску. — Боюсь, у Вас нет выбора, кроме как признать ничью. Анаксагор всплескивает руками, при этом драматично поймав на линзы очков пару снежинок. — Да Вы же его вынудили! Нет, это- — Это новая оливковая ветвь, которую я Вам протягиваю, — рявкает «Доктор», прежде чем вырвать очки из его пальцев. — И Вы ее благополучно сожгли. Опять. Это была наша третья и последняя беседа, Анакса. Я напишу Игорю Кузьмичу на Ваш счет, — одним рывком он ссыпает все фигуры внутрь доски и демонстративно хлопает ею. Пока он шагает в сторону Центра, Анаксагор осушает колбу. Он очень бездарно потратил свой перерыв и половину своей настойки. И очень бездарно проиграл человеку, от которого его тошнит. Как хорошо, что это последний день, когда он позволяет себе столь «нецелевые расходы».

…

Он ступает по-кошачьи тихо. Центр затоплен полумраком, и даже половицы стесняются тревожить тишину своим скрипом, но он все равно осторожничает. В этот раз ошибку нельзя будет «перепроверить» или «доработать» — у него есть ровно одна попытка. Поэтому он проследил, чтобы ушел и консьерж, и «Доктор», и даже дал им время отойти от центра подальше. Теперь… Его руки подрагивают от нетерпения, когда он вставляет дискетку в ЭВМ. Строки сочно-зеленых данных больно кусают в глаза в темноте, но еще больнее кусает свои губы сам Анаксагор. Пока идет копирование файлов, он принимается рыскать по стеллажам. Eheu… Он не ошибся, когда предположил, что Рацио контролирует контакты с другими институтами. И, наверное, лучше бы Анаксагор эти письма не читал, потому что от содержания ему буквально становится дурно. Казалось бы, не самые маленькие названия перед глазами, но многие высказываются так, будто по-настоящему в исследование верят. Анаксагор в моменте чувствует себя так, будто попал в Ювенальские «Сатиры». Несколько таких писем он вкладывает в свой блокнот, а затем запускает пальцы в папку с черновиками исходящей корреспонденции. Он подставляет очередной лист под луч света из окна, с отвращением отмечая, что у «Доктора» идеальный, словно по прописям, почерк, когда… за дверью раздаются шаги. Анаксагор давится собственным языком от неожиданности. Сначала он замирает в надежде, что загадочный некто просто пройдет мимо кабинета, но уже через пару мгновений становится ясно: пришли точно за ним. И пришел наверняка maledictus Рацио. Прятаться поздно: Анаксагор выдергивает дискету из ЭВМ и прячет ее в заднем кармане своих брюк ровно в тот момент, когда дверь отворяется. — Разумеется… — измученно гудит стройный баритон. — Я так и думал, что Вы не ушли. Вы оставили шарф в гардеробной. Futue. Опять. — То есть, Вы все же думали обо мне? — Анаксагор смеется. Его голос чуть вздрагивает, выдавая нервозность. — Я не переставал о Вас думать с первой встречи, — Рацио обводит кабинет взглядом рваным, но прицельным: ЭВМ, разворошенные ящики, выпавшие на пол листы… Со вздохом он протягивает ладонь: — Верните все, что Вы взяли. Я попрошу только один раз. Вы и без того испили моего терпения до последней капли. — Просто поквитался за настойку, — крякает Анаксагор, делая шаг назад. Если ему удастся отвести «Доктора» к дальней стене, он сможет попытаться выскользнуть- — Так, понятно. Не говорите, что я не предупреждал Вас. Рацио подается вперед. Анаксагор вжимается в стеллаж, из которого с грохотом вываливается пара книг. Он надеется проскользить по стене в сторону двери, но «Доктор» каким-то образом оказывается проворнее: еще одна книга грохает об пол, когда он вжимает подчиненного в стену. Его руки цепляют рукава пальто в попытках пробраться в карманы. Их потасовка со стороны, должно быть, выглядит крайне двусмысленно: Анаксагор пыхтит, отбиваясь, давится запахом антисептика, пока чужие руки вслепую ощупывают его силуэт, за что получают шлепки. В какой-то момент у него получается высвободиться, жаль только, что свобода оказывается иллюзорной — Рацио все еще преграждает выход. Что ж… Судя по всему, другого выбора нет. — Все! Ни с места! — командует Анаксагор, выхватывая из кармана первое попавшееся письмо вместе со своими спичками. — Если Вы не дадите мне пройти, я подожгу весь кабинет! — Вы серьезно? — «Доктор» почти смеется. — Да. Язычок хищного пламени разгоняет тьму. Глаза Рацио в его присутствии отсвечивают хищной медью, словно у привратника-цербера. Анаксагор еще не до конца решил, стоит ли его крестовый поход того, чтобы сгинуть вместе с Центром. Все, что он знает — это то, что еще никогда в жизни его сердце не билось настолько быстро. — Вы и вправду не шутите, — судя по интонации, Рацио ни разу не удивлен, но очень измотан. — Нет. Пламя подпаляет самый краешек документа. — Жаль. Сейчас как раз стоило бы. Почему-то… Рацио подносит руки к своему поясу. Вместе с металлическим звоном по комнате разносится гарь от жженой бумаги. Анаксагор жмурит глаза лишь на мгновение, ослепленный вспышкой, но в следующий же миг его руки оказываются сведенными за спину. Из-под ботинка Рацио ползет струйка вонючего дыма, а его ладони — холодные, иссушенные спиртом, — крепко обматывают запястья ремнем. Анаксагор дергается еще пару раз, но это не дает никаких плодов: Рацио с легкостью фиксирует, прежде чем силой усадить на пол. Обиженный смех клокочет в горле: вот и все. Крестовый поход закончится казнью диссидентов. — Уже чувствуете себя Гоголем? — подкалывает Рацио, втаптывая остатки документа в ковер. — Я чувствую себя Александрийской Библиотекой, — огрызается Анаксагор. — Не драматизируйте, сгорел всего один документ, — «Доктор» цокает языком, присаживаясь перед ним на корточки. Теперь его рукам ничего не мешает, и они бесстыже обыскивают карманы пальто, где находят блокнот, который спешно пролистывают. Затем они касаются бедер. — Вы еще ЭВМ использовали. Переписывали, или где-то спряталась дискета? — Переписывал, — бурчит Анаксагор, уводя лицо. — Уж извините, я вынужден проверить, — Рацио раскидывает полы его верхней одежды в стороны, чтобы коснуться выше. Его цепкие пальцы забираются в карманы, щекоча и неприятно шурша облезлой кожей. — Не носите пояса, Анакса? — суховато подтрунивает он. — Это чтобы было, куда шутки затыкать. — Да уж, Вашими шутками только подтираться. — Вы поэтому свой сняли? Хотите познакомиться интимнее? — Вот об этом я и говорю, — хмыкает Рацио. Не найдя ничего в передних карманах, он вздыхает, — кажется, виновато — а затем подхватывает подчиненного за талию, приподнимая. Никакое протестующее ворчание он, естественно, не слушает: беспардонно сует ладонь в карман, прощупывает с таким усердием, словно это доставляет ему какое-то извращенное удовольствие. А затем его рука перемещается на вторую ягодицу, где быстро обнаруживает искомое. Анаксагору только и остается, что поверженно процедить пару оскорблений сквозь стиснутые до боли зубы, когда его отпускают. — И что Вы собирались делать с этим? — Рацио не спешит подниматься. Вместо этого он вертит дискету перед лицом, будто способен что-то с нее прочитать на глаз. — Разве это важно теперь? Вы победили, поздравляю. — Я бы предпочел услышать эту фразу сегодня днем, — он качает головой. Вопреки ожиданиям, он не улыбается и не торжествует. Его взгляд окрашен скорее… сочувствующим пониманием. — Потому что сейчас Вы как никогда далеки от правды. Мы с Вами оба в данной ситуации проиграли. — Vero! То есть Вы не только шарлатан и аферист, Вы еще и синдромом жертвы стра- — Анаксагор, — Рацио переходит на настойчивый полушепот. Его намерения подчеркивает голая ладонь, зажавшая рот собеседника, — все это время я пытался выйти с Вами на диалог. Ваша приверженность похвальна, но, caelum testis est, если бы Вы хоть раз меня послушали, мы бы с Вами здесь не сидели. Так… — его большой палец нажимает в уголке губ. — Я уберу руку, а Вы сдвинете свои беснования на второй план, semel. Поверьте, я хочу Вас тут держать всю ночь чуть ли не меньше, чем Вы хотите этого сами. Тот смазанно кивает. Не то чтобы у него есть выбор. Ладонь исчезает, оставив после себя прохладный след. Как только это происходит, Анаксагор фыркает: — Как-то плохо Вы пытались, раз ничего в итоге не сказали. — Да с Вами говорить невозможно! — А с Вами-то?! Сами вечно пытаетесь поддеть! — Я никогда не славился королевским самообладанием, — Рацио вздергивает нос, распрямляясь. На пару мгновений над их головами повисает пауза, которую он использует, чтобы сделать пару отрезвляюще длинных выдохов. — Забудем. Лучше скажите мне, Вы ведь так и не поговорили со своими коллегами, верно? — Пф! Было бы о чем- — Ни разу? — Единожды. Очень мельком, — нехотя признается Анаксагор. — Quod erat exspectandum… — Рацио утомленно потирает свои виски. — Анаксагор, я ведь не просто так просил Вас об этом. Если бы Вы с ними поговорили, Вы были бы в курсе, что в нашей группе нет людей, искренне верящих в теорию. Я просил Вас не делать поспешных выводов, а сначала собрать необходимые данные. А Вы раз за разом плевались ядом в мое лицо. Эти новости Анаксагора вгоняют в ступор. Он даже перестает пытаться разодрать ремень на своих запястьях, вперев в собеседника вопросительный взгляд. Внезапно… результаты исследований начинают иметь слишком много смысла. Ему даже становится стыдно, что он не соединил все точки раньше. — Тогда почему Вы?.. — Логичный вопрос, — Рацио вздыхает. — Скажите, Анаксагор, сколько вам лет? — Тридцать семь. — Я примерно столько и давал. Вам повезло, — он прикрывает глаза с горьким смешком. — Вы знаете о репрессиях с тридцатого по шестидесятые годы? — Вы о Лысенковщине? — Анаксагор ежится. От одного упоминания по позвоночнику промчался табун мурашек. — Как же не знать. — Я тоже ее не застал как ученый. Зато был близко знаком школьником: за год перед выпускными экзаменами нам внезапно начали заменять учебники, открыто заявлять, что мичуринская биология, которую нам преподавали на протяжении десяти лет, была идеологической пропагандой. За два года мне пришлось нагонять все те знания, что были отняты у меня по праву. А потом, — лунный свет обрамляет самый край его прикушенной губы, — я поступил в университет. И я учился у людей, для которых скептицизм был непозволительной роскошью, которые были не победителями, но выжившими в гекатомбе. Лучший друг моего научного руководителя покончил с собой в ссылке семью годами ранее, и нам на уровне костного мозга вдалбливали твердые понятия того, что, как в детской песенке, хорошо и что плохо с точки зрения партии. «Удобность» в человеке ценилось куда больше, чем «правота», и я это испытал на своей шкуре. Меня еще в университетские годы окрестили «конфликтным», но еще хоть как-то мирились, а потом… Я крайне резко раскритиковал диссертацию одного психотроника, у которого были сильные покровители, и… — он машет рукой в пустоту. Его голос с каждым словом становится хриплее, однако… именно это делает его все более человечным, мягким и осязаемым. — И вот я оказался здесь. И я увидел этих людей — слишком сломанных и уставших, чтобы рисковать истиной. Многим из них осталось всего пару лет до пенсии… Они не верят в проект, это так. Но они верят в работу. И я хочу их сберечь. Потому что я видел, как может потрошить система, и я видел, что у них нет сил на борьбу. А Вы!.. — он срывается на быстрый шаг до стола, откуда достает свой извечный антисептик и принимается панически натирать им руки. — Вы напомнили мне, каково это — когда горят глаза. Я завидую Вам, Анаксагор. По-злому завидую. Не обижайтесь. Повисшая в помещении тишина режет слух вместе с запахом этанола. И правда… они ведь все уже преклонного возраста. Рацио беспокойно вертит кистями, по нескольку раз проходясь им по одному и тому же пальцу. Учитывая то, насколько у него потрескавшаяся кожа, это должно быть больно. И Анаксагору… не просто не хочется злиться больше. Ему становится по-человечески обидно и грустно за все те рабочие шестеренки, которые нерабочий аппарат сточил до жалких колец. Он сам не застал, это правда. И ему повезло, у него были прогрессивные молодые преподаватели, но… Он прекрасно знает, каково это — вызваться кого-то оберегать не потому что попросили, а потому что не можешь иначе. — Куда вы хотели отправить эти данные? — спрашивает Рацио, прочистив горло. — Я подумывал о МАПе… — Я пытался, — обреченно отрезает он. — Может быть, у Вас успехи будут лучше, я-то уже «ретроград»… Но, понимаете, — он прикладывает руку ко лбу, точно в горячке, — всю эту катавасию активно продвигает КГБ и минобороны. Им нет дела до науки, они хотят панацею. И все это время я вел переписки с другими университетами, искал единомышленников, чтобы подавать петиции на рассмотрение Академии Наук… Пока это все результатов не дало. — Но «Перестройка»- — Да-да, «Перестройка» все идет… Я хочу верить, что она не растопчет нас своим маршем. Потому что система пережила моих учителей, пережила Сахарова и переживет нас с Вами. И мне стыдно говорить это, но я… Я смертельно устал, Анаксагор. Простите мою сентиментальность. — Ничего, — мямлит тот, зачарованный его нынешним образом. Приторный запах формалина путается в волосах и жжет язык — запах от человека, которого живьем забальзамировало его время. Одного из сотен людей. — Точно, — спохватившись, Доктор спешит присесть рядом с ним. — Давайте я развяжу Вас. — Да я уже привыкнуть успел, — отшучивается Анаксагор, пусть сам шипит от боли в затекших кистях. — Мы можем выйти на улицу? Тут ужасно пахнет. А снежные хлопья валят с высоты безнадежно-густых туч. И сугробы на козырьке стыдливо прикрывают название центра. Рацио дышит прерывисто, пытаясь согреть покрасневшие руки. Анаксагор поджимает губы — смущенно, обиженно, раздосадованно, как он поджимает всегда, судя по замечаниям окружающих. К лицу ли ему этот мимический жест? Как знать. Извинения были бы к лицу больше. — Я должен извиниться, полагаю, — Анаксагор говорит это куда-то в сторону, наполовину утопив речь в шарфе. — Подобие извинений принято, — отвечает чужой голос — стройнее, собраннее прежнего. — А Вы не извинитесь? — шутливо наезжает Анаксагор после небольшой паузы. — Я не считаю, что в чем-то провинился перед Вами. — Вы сказали мне, что я бездарный исследователь. — Вы сказали мне, что я шарлатан. Два раза напрямую и три раза завуалированно. Я считал. Он закатывает глаза. Вот это уже больше похоже на того Рацио, которого он знает. Только для Анаксагора тема профессионального авторитета, как выяснилось, тоже крайне болезненна, так что они, пожалуй, в расчете. — Что до собранных Вами доказательств… — продолжает Доктор. — Я отдам их Вам. Как Вы ими распорядитесь — дело Ваше, просто… Мне было бы очень досадно, если бы Вы повторили мою судьбу. Дадите спичку? — А Вы курите? — удивляется Анаксагор, заметив вынырнувшую из чужого пальто помятую «Приму». — Нет. Поэтому у меня нет спичек. Это, знаете… Кто-то хранит под подушкой револьвер с одной пулей, а у меня вот «Прима». Для экстренных случаев. Он смотрит на Рацио немного насупившись, пока подносит огонек к его сигарете. Ему самому, видимо, придется хранить обещание Диотиме. Внезапно блик в чужих глазах вздрагивает — больше не опасный, но уютный, как последний дотлевающий уголек в камине. — Хотите? — Безумно. Анаксагор дает этот ответ не задумываясь, на безусловном импульсе. И на таком же импульсе подается вперед, когда Доктор подставляет папиросу к его губам со своих рук. Амбре выходит… далеким от приятного, если честно. Однако неподдельно искренним, исполненным нагой человечности. Пока дым рассеевается на фоне облаков, Анаксагор не может не задуматься о том, что будет делать с доказательствами. Пожалуй… Пожалуй, Рацио прав в том, что стоит заручиться поддержкой коллег из других университетов. Потом, наверное, самым верным вариантом будет писать в Академию Наук, что наталкивает на мысль о… — А почему вы не в Академии? — он спрашивает почти робко, не прекращая буравить взглядом небо. Доктор хмыкает. — От меня отмахнулись. Я хотел верить, что достижения в области скажут все за меня, но оказалось, что быть хорошим оратором чуть ли не важнее, чем талантливым ученым. — Да уж, оратор из Вас никудышный. — Из Вас не лучше. Анаксагор мягко смеется, наблюдая краем глаза за тем, как собеседник выдыхает дым ровно так же, молитвенно задрав голову. У них… немало общего. Отрицать это сейчас было бы уже твердолобостью. — Тот человек, которому я зарубил диссертацию… Попал в итоге в Академию, как бы иронично то ни было. Знаете, что мне сказали, когда я напомнил о его прошлых увлечениях? «Вы были правы, но невовремя.» Слово в слово. Хотелось бы… как-то это прокомментировать, да все пустое. Перестройка идет, система скрежещет несмазанными шестеренками, идеология диктует законы природы… А Анаксагор ловит снежинки на кончик почти истлевшей сигареты и смотрит на то, как торчит краешек уха из-под волос Рацио. Смотрит и думает о том, что очень хочет дожить до момента, когда мезальянс власти с интеллектом станет вполне себе равными отношениями. Но об этом он подумает завтра. А пока… — А на какую тему Вы защищали докторскую? — «Вопросы теории возбуждения и дифракции поверхностных волн в плазме.» — Euge! Вы серьезно?! Обал!.. — он прокашлявается. Доктор Рацио не скрывает тонкой самодовольной ухмылки. — В смысле… Я бы с удовольствием ознакомился. — У меня дома лежит. Можете зайти на чай, если Вас не смущает перспектива пропустить последний трамвай и остаться спать на диване. — Ничуть. — Тогда прошу. Окурок летит в снег к спичке — тлелый и влажный, смоченный двумя парами беспокойных губ. Страна только начинает учиться говорить. Страна капает формалином из трещины в своей банке на витрине уродцев. А Анаксагор не пророк. Он привык рассчитывать — не предсказывать. Он не знает, когда именно эта банка лопнет, зато… Он знает, что внутри плавают крайне удивительные вещи. И ради них он хочет найти, чем ударить по стеклу.