Мальчик для утешения

      Тишины.       До безумия и беспамятства хотелось тишины. Временами казалось, что он стал забывать это давящее на уши, обволакивающее и успокаивающее жужжание, оседающее где-то на подкорке. Последний год, где бы он не находился, чем бы не занимался и куда бы не отправился, его везде сопровождал неуемный гомон, слишком громкие переговоры и неконтролируемый смех сослуживцев, на смену которым приходили свист пуль, разрыв гранат, скрежет металла и крики.       С каждым днём он все четче осознавал, что эти крики останутся с ним до конца жизни. Следом за этим осознанием приходило желание, чтобы конец жизни наступил как можно скорее. Уже невозможно как раньше спокойно есть, спать или непринужденно вести беседу после того, что услышишь на поле боя. Смесь отчаяния, страха, физической боли и безнадеги, которую с себя уже так просто не отмыть и из головы не выкорчевать.       Добраться до столь желаемой тишины можно было лишь в карауле, лежа на смотровой позиции под открытым небом, мучительно вглядываясь в черноту границы сухими воспаленными глазами в надежде не увидеть никакого движения, или в разведке, когда тишина и неприметность должна стать твоим самым надежным товарищем.       К его великому сожалению, сегодня не его наряд. Парень сидел на своем спальном мешке в углу просторного помещения, массируя виски и жмурясь от тошнотворного желтого света раскачивающейся лампы, надеясь, что от закипающей внутри злости она лопнет и разгонит расшумевшуюся солдатню по местам. Он одним усилием воли разлепил тяжелые веки и обвел взглядом помещение, не скрывая отвращения. В середине бывшего школьного кабинета стояло восемь парт, прижатых к друг другу, формируя один вытянутый стол, за которым после ужина осталась дюжина человек.       Отсутствие боевых столкновений превратило стройные ряды Императорской армии в расквашенную младшую группу детского сада. Дисциплины осталось на донышке, как и горячительного напитка во множетсве бутылок на столе и полу. Солдаты в расстегнутых оливковых мундирах на голое тело звенели алюминиевыми стаканами, распивали водку или отнятую у местных настойку и без умолку беседовали, перекрикивая друг друга. Самые молчаливые курили - самокрутки, британские сигары или треклятый опиум, от которого рассудок пульсировал и заплывал мутной пеленой. Этот сладковатый цветочный аромат с примесью химии за прошедший год уже буквально въелся под кожу, раздражая все рецепторы. От него было не отделаться точно также, как от постоянной какофонии звуков.       Со временем, все это превратилось в фон. Человек, как известно, привыкает ко всему, но привыкнуть – не значит смириться.       Юнги до сих пор не смирился с тем, что два года назад в их дом пришла война. Страшная, прожорливая, с кровавыми руками, отнимая отцов, мужей и сыновей, оставляя их семьи в ежедневном страхе и ожидании. Его родину, его Корею оккупировала Япония еще задолго до войны, он родился через десять лет после аннексии, но будучи ребенком не видел разницы. Жизнь шла своим чередом, пока в 1941 году не пришлось оставить маленький дом на окраине деревни с уютным огородом, мать с отцом и всю привычную жизнь, чтобы отправиться в шумный город для работы на заводе. В этот момент он наконец начал осознавать, что живет не в своем мире, не в своей стране, а находится под давящими на плечи чужими руками. Мин уходил с тяжелым чувством, но светлой верой в то, что в скором времени война закончится, и он вернется.       Через год его выдернули прямо с постели ранним утром, всучили повестку о мобилизации населения и отправили на фронт. Тогда он окончательно осознал всю боль, что испытывали мать и отец за родину, осознал, что теперь ему придется сражаться на стороне врага, убивать ради них и приносить им честь и славу. С этим Юнги тоже не смирился. Каждый раз, заряжая винтовку, он хотел плюнуть себе в лицо, да только сил не хватало.       Год назад он, будучи зеленым юнцом, честно пытался пустить себе пулю про меж глаз, держал выданную винтовку у виска каждую ночь, крепко сжимая челюсти, но каждый раз напарывался в своих воспоминаниях на заплаканное лицо матери, которая кричала ему, что он обязан вернуться домой живым. Ему не хотелось, но каждый раз он вынимал патроны, откладывал винтовку и ложился спать с тяжелым сердцем, вычеркивая еще один день из своей жизни.       Сейчас, сидя в оккупированной Бирме, в здании бывшей школы и смотря на япошек за столом, больше всего на свете ему хотелось дождаться ночи, когда все забудутся сном, вытащить из винтовки шомпол и пробить каждому мозг, вгоняя железный прут через ухо. Быстрая и никчемная смерть, которую заслужил каждый в этой комнате. Включая самого Юнги. Но он этого не сделает, попросту не наберется сил, так же как с добровольным уходом из жизни. Слабак и трус.       Мин так и не набрался смелости за год в боевых действиях. В 1942 году он шел в составе пятнадцатой армии на осаду Бирмы. Дойти должны были до Рангуна, стратегически важного города – через него тянулось снабжение Китайской армии. И они это сделали будто бы без особых вложений. Бирма, по ощущениям, сама шла к ним в руки, обессиленная внутренней враждой между националистами и теми, кто был не против статуса британской колонии. Однако, повоевать все же пришлось.       Но Мин не участвовал в лобовых столкновениях. Он не ощутил в полной мере каково это, столкнуться с врагом лицом к лицу, посмотреть ему прямо в глаза перед смертью или убийством, не познал, что такое, когда у вас одно оружие на четверых и вы с голыми руками прете против вооруженных, отбиваясь тем, что попалось по пути. Он не знал, каково это, снимать оружие с убитого товарища и брата, чтобы продолжить его дело. И, если быть честным с самим собой, был этому несказанно рад.       Юнги, несмотря на деревенскую жизнь, был совсем не атлет по внешнему виду. Несомненно, он был спортивен и подтянут, но все же был худощавым и низким по меркам призывной кампании. Увидев его на сборах, командование сразу решило, что его зашибут при первой же схватке, а терять людей уже было нельзя. Слишком много потеряли за первый год войны, теперь приходилось экономить. На распределении у него спросили, чем он занимался на гражданке, и Юнги, не помня себя от ужаса происходящего, промямлил: «огородом, стройкой, охотой».       До сих пор эти три слова отдавались эхом в его памяти. Он помнил расползающиеся улыбки капралов, которые записывали его в снайпера. Не сказать, что сейчас он был этим недоволен, но в тот момент покрылся мурашками и еле сдержал рвотный позыв от брошенной в спину фразы: «ну вот и поохотишься теперь».       На учениях было легко; выполнять физические упражнения и марш-броски, следовать указам капитанов и управляющих взводами и стрелять по бумажным мишеням. Юнги действительно старался, пытаясь приноровиться к новой жизни, получал похвалу от командования и сослуживцев, которые, в целом, были враждебно настроены ко всем, кто не японец, но он не совсем понимал, что за этим усердием и отличными результатами по стрельбе последует.       Взгляд его помутился, а в нос ударил запах жженого металла, свежей земли и пороха.       Март 1942. Они, покореженные и уставшие, со стертыми в кровь ногами, с закоптившейся кровью на лицах, перемазанные землей и пеплом вошли в Рангун. По пути они встретили хоть и слабое, но сопротивление, и уже преодолели несчетное количество битв и попыток откинуть их фронт за границу, но каждый раз через кровь, пот и слезы, мирясь с потерями, прорывались вперед. Всю работу по большей части выполнял ближний бой, штурмовики, выступая живым щитом и пушечным мясом. Юнги с ужасом переступал через тела убитых, рассматривая формы, погоны и отличительные знаки, залитые багряным, алым и почти черным. Столько оттенков красного он еще не видел в своей жизни.       Как только они переступили за границу города, встретившего их со смирением на лицах и полным опустошением на улицах, Мин думал, что все кончено. Он надеялся, что сейчас они разобьют палатки на подходе к городу, поставят полевую кухню и баню, смогут прийти в себя и поспать немного больше, чем секунды между выстрелами. Но мечтам было не суждено сбыться.       Англия, не имея сил на защиту Бирмы, обратилась к Китайской армии, чтобы отбить хотя бы столицу и заставить японцев отступить в сторону Индии, где их, голодных, побитых и засыпающих, могли оглушительно раздавить каблуком армейского сапога вооруженные до зубов враги.       Первая пуля просвистела почти над головой. Он прижал к телу снайперскую винтовку девяносто седьмого типа, ощущая как лезвие штыка холодит бедро и втянул голову в плечи. Солдаты не кинулись в рассыпную и не издали ни звука, напрягаясь телами и сгущая воздух вокруг. Вот она, долгожданная тишина, можешь наслаждаться, герой войны, только сейчас от нее поджилки позорно затряслись. Мин стоял в конце дивизии, рядом с такими же обескураженными снайперами и их командиром, ближе всех к северной части города, с которой и началось наступление.       Секунда. Или доля секунды потребовалось на то, чтобы упасть на землю и привести оружие в боевую готовность. Затвор, с которого Юнги снял листовую сталь еще в первый день, обнаружив, что она демаскирует на заданиях, был засыпан грязью и землей, но даже это не помешало передернуть его и уставиться в оптический прицел. Почему-то, небольшое подразделение снайперов последовало его примеру, укладываясь по периметру перед пехотинцами. Возможно, это было уже подшито в сознании, а возможно, чтобы не мозолить глаза пехотинцам, ожидающих врага.       Когда через него начали перепрыгивать оголтелые солдаты, уносясь в пучу сражения, он зажмурился и отсчитывал секунды, прислушиваясь к возне за спиной. Он держал палец на курке, ощущая пустоту в голове, как будто точно знал, что ему сейчас предстоит делать. На самом деле, он не знал и не догадывался о следующем своем шаге, как и все парни из его отряда, разглядывающие в бесполезные прицелы сражение. Толку от снайперов в ближнем бою было действительно мало.       За спиной оказалась пустая граница, несколько капитанов и два танка, которыми пользоваться сейчас было бесполезно. Юнги мог только позавидовать танкистам, от которых не требовалось ничего, кроме наблюдения, потому что в пределах жилого города такую мощь не применяли. Ее привезли сюда по большей части для устрашения. Мин поднялся с земли одним рывком, перехватил винтовку, закидывая ее на плечо и понесся в сторону устрашающей заведенной груды металла.       Капитан крикнул ему вслед, что дезертирство карается смертью и, кажется приказал направить на него прицел, но он одним ловким движением вскочил на крышку танка, вновь занял лежачую позицию и теперь со спокойствием прицелился. Теперь только ему открылся вид на врага, а не на скопище сапог и ботинок. Он навелся на первого попавшегося солдата в отличающегося от его форме и глубоко вздохнул.       Он никогда еще этого не делал. Столько раз целился и столько раз бесполезно опускал руки, когда понимал, что просто не в силах отнять чью-то жизнь. Сейчас же, лежа на танке и рассматривая подошедшего так близко противника, он четко ощутил, что желание умереть в нем рассеивается с каждой секундой.       Он начал выдыхать, вновь отсчитывая секунды, на последней воздуха в легких оставалось все меньше, как и страха за чужую жизнь. По ушам стучал страх за собственную. Он спустил курок и даже не заметил, куда попал. Заметил только то, что прицеленный солдат сложился как тряпичная кукла под ногами сослуживца, ринувшегося тут же дальше, распихивая всех в рукопашном бою. Юнги даже не успел понять, что произошло. Не успел испугаться или опротиветь самому себе. Он только глубоко вздыхал и прицеливался снова, чтобы на выдохе выпустить еще одну пулю.       По окончанию битвы, когда китайский фронт разбился и был обращен в бегство, в кармане осталось два патрона. На руках были жизни восемнадцати человек. Ни одного промаха, все точно в цель. Им гордилось командование, им гордились другие снайпера, последовавшие его примеру и лежащие на гусеницах или крышке второго танка. Им гордились даже выжившие пехотинцы. Только вот он сам собой не гордился, когда все это закончилось.       Когда гомон после сражения улегся, спальные мешки были разложены в здании школы, а солдаты мирно сопели, Мин не смог боле сдерживаться. Он вышел на улицу, завернул за угол, чтобы не попасть под свет фонарей и выблевал скудный ужин с примесью желчи. Он оттряхнул руки, утер влажные губы рукавом мундира и осел на землю, придерживая чугунную голову.       Две звезды на погонах в честь сражения. Восемнадцать человек. По девять на каждый погон.       Первое убийство Мин не забудет точно также, как крики на поле боя, смешанные с мольбами к небесам, в попытках прекратить развернувшееся безумие. Не забудет липкий страх, окутывающий тело и нашептывающий в затылок, что сейчас он простится с жизнью, если не сделает что-нибудь. Не забудет крик матери, отчаянно желавшей, чтобы сын вернулся домой. Эта чертова война не сотрется из его памяти в этом он уверен.       Кто-то из солдат обратил на него, заплывшего и уставшего, внимание. Гогот стал еще сильнее, выдергивая из воспоминания. Несколько пар голодных и ошалевших глаз были уставлены прямо на него, безгранично веселясь. Один из парней, имя которого Юнги даже не хотел запоминать, поднялся с места и неуверенной поступью двинулся в его сторону. На секунду в его голове мелькнула мысль, что сейчас, в порыве очередного балагана на фоне национальности, его наконец-то изобьют до смерти, и все это наконец-то закончится.       – Юнги-я, что ты так уставился? – натянуто и агрессивно начал парень, останавливаясь прямо около его спального мешка.       От него за версту разило перегаром и дешевым табаком, а еще потом и нестиранными вещами. Наверное, все они так пахли, но сейчас эта смесь ударила прямо в пазухи, обращая на себя внимание. Он бесстрашно поднял голову, а затем встал с насиженного места, хоть это и не исправило положения. Юнги все равно оказался на голову ниже и был вынужден смотреть снизу вверх, а еще в два раза уже, чем перекачанный рукопашными боями оппонент. Вглядываясь в лицо, Мин понял, что уже ни раз сталкивался с этим полудурком в не очень приятной обстановке, но не позволял себе мараться и уходил из накаленной обстановки первым, за что и прослыл трусом.       – Какое твое дело, Сато? Купил пространство, теперь за просмотр оплата? – почти лениво растягивал слова парень, оглядывая затихших за спиной солдат. Если ради тишины нужно было пару раз получить по лицу, он готов заплатить.       – Корейский щенок, как со старшим по званию разговариваешь?       – Не угадал, мы теперь в одном звании. Только я командую, а ты все также по локоть в земле и порохе на должности «принеси-подай»       Откровенно, Юнги и сам не ожидал от себя такой дерзости, но усталость и ярость, копившаяся в нем все то время, которое он не мог уснуть и блуждал по границам своего сознания, наконец-то нашли выход. Нельзя сказать, что ему стало спокойнее или легче, но какая-то толика радости наконец-то заиграла по венам. В голове начало звенеть, когда он носком наступил на приклад винтовки и, пока та находилась в горизонтальном положении, выхватил штык.       Доля секунды. Винтовка теперь покоилась на бедре, а штык уткнулся в грудь подошедшего слишком близко солдата, нарушающего границы дозволенного. После битвы год назад, дивизия узнала, что Юнги хоть и хрупкий на вид, но постоять за себя может. Нападки стали куда реже, но не сошли на нет. Теперь же все с неким недоверием уставились на мальчишку, слишком уверенно державшего штык между третьим и четвертым ребром слева, готового вонзить в плоть.       – Оставь его, Сато, нормально же сидели, – наконец отозвался из-за стола капрал, поднимаясь с насиженного места.       – Он должен ответить за то, что сказал, или моя честь пустое место? – еще распаляясь, почти крикнул пьяный придурок, пытаясь подойти ближе, но ощущая, что штык не провисает. Он все так же твердо упирается в кожу.       – Да кому ты заливаешь, у тебя просто бабы давно не было, а мальчишка слишком слащавый, – тихо сказал подошедший капрал, укладывая руку на плечо разбушевавшемуся.       Юнги не проронил ни слова. Он лишь уверенно смотрел в глаза напротив и крепкой хваткой сжимал металл в руке, находя в себе осознание, что он готов замараться, лишь бы ему дали выспаться после наряда на границе. Его не тронуло замечание о внешности. В первые дни он с завидной частотой получал сальные комментарии о своей персоне и слышал свист, когда проходил мимо оголодавшего мужичья. Не сказать, что те были ограничены в своих сексуальных утехах, в каждом занятом городе они наслаждались выловленными в оккупации девчонками, от которых не оставалось ничего после прошедшей половины дивизии. Это был отдельный вид отвращения, который Мин испытывал ко всем здесь сидящим.       На губах придурка заиграла мерзкая улыбочка, а после Мин всем телом ощутил скользящий сверху вниз взгляд. Это было настолько липко и скользко, насколько вообще можно было себе представить. Ему захотелось еще раз попроситься у банщиков помыться, лишь бы отскаблить от себя это задушенное неудовлетворение. Он нахмурился и дал больший упор в руку, ощущая, что еще миллиметр-другой, и все же вонзится в чужую кожу меж ребер, как нож в теплое масло.       – Может ты и прав, капрал, – сально отозвался парень, на секунду прерывая зрительный контакт, чтобы заглянуть за плечо, – Может поиграешь со мной, Юнги-я?       – Еще слово, и я твое жалкое сердце насажу на штык, как кусок мяса, – огрызнулся Юнги и второй рукой потянулся к винтовке, – Даже если ты останешься последним членом на планете, я к тебе не притронусь.       Он и сам порой ощущал, что руки сводит от желания. Физиологию было не заглушить даже войной, особенно в спокойные дни, но предпочитал справляться с ней самостоятельно. Ему хватило того, что он окропил руки чужой кровью. Мараться насилием над невинными и взятыми в плен, не хотелось вовсе. Другие же солдаты были менее сдержанны своими моральными принципами и брали от жизни, которая может закончиться в любой момент, все. Солдатня выжимала удовольствие до самого дна даже из самых простых вещей. Если водка, то рекой. Если опиум, то целыми пачками. Если девки, то до мозолей на члене. Просто омерзительно.       – Оставь его, говорю тебе, – уже строже отозвался капрал и дернул Сато за плечо, – Если оголодал по мальчикам, так я могу тебя утешить. У нас здесь самая большая Станция утешения, там товара на любой вкус, даже мальчишка один имеется.       Юнги одновременно с Сато вскинул брови и уставился выпученными глазами на капрала. Со станциями удовольствия он был знаком. Знал, что командование Императорской армии еще в 1939 году издало указ о создании подвластных им домов с проститутками. Не то чтобы командование сильно беспокоили изнасилованные по пути следования войск девушки, ведь они все равно брали их в оккупацию, просто данные налеты на села, деревни и города сильно расхолаживали дисциплину, а еще косили целые отряды вспышками болезней, передающихся через соитие.       В начале все было довольно цивилизованно, если это слово вообще применимо к подобным идеям. Командование приходило в уже имеющиеся бордели, платило определенные суммы и выкупало девушек и здания на потеху своим солдатам. Разницы девушки особо не почувствовали, разве что платить стали немного меньше, все-таки жалование в армии оставляло желать лучшего. А вот после, по мере продвижения войск на колониальные территории, приходилось импровизировать.       Страшно представить, но кто-то выделял средства и руки на то, чтобы построить одноэтажные или двухэтажные бараки, огородить их проволокой и заполнить их женщинами и девушками. И если в самом начале это были японки, добровольно выбравшие такое ремесло, пусть даже не от хорошей жизни, то затем в ход пошли очень грязные приемы. Были созданы небольшие отряды вербовщиков. Они занимались печатанием брошюр и объявлений, завлекали девушек на оккупированных территориях работой на швейных заводах, обещали достойную оплату. Тем, кто помоложе, обещали помочь с получением высшего образования, если они потрудятся на Японское государство.       С этого года, когда Япония начала создавать марионеточные правительства и армии националистов, потребность в девушках возросла. Отряды перестали справляться с поставленной задачей, и теперь почти ничего не отличалось от 1941. Девушек ловили на улицах или прямо из домов, силой запихивали в газели и волокли на Станции утешения. Теперь эти здания обзавелись колючей проволокой по периметру и амбарными замками на дверях. Зверство, которому нет никакого оправдания.       Юнги узнал об этом, когда присоединился к пятнадцатой армии в прошлом году и уловил среди разговоров за ужином что-то о «затраханных» девках, от которых остались лишь куски после посещения их дивизией, к которой принадлежал он. Снова захотелось стошнить, но он сдержался в тот момент, все еще беспокоясь о своей репутации. Но вот чего не знал Юнги до сегодняшнего дня, что командование позволит опуститься до того, чтобы начать заманивать и вербовать еще и парней для такой работы. Война обезличивает и превращает в монстров, никаких устоев и ограничений больше не существует, раз столь постыдное и позорное теперь было с барского плеча Императорской армии.       Он опустил наконец зажатый до онемения штык и ловко заправил его в оружие, когда по комнате снова покатился гогот, разряжая воздух в помещении. Сато еще раз воровато зыркнул в его сторону, облизывая пересохшие губы, и вернулся за стол, намереваясь прикончить остатки выпивки во чтобы то ни стало.       От лица Юнги отхлынула кровь, он опустился на свой спальным мешок и только сейчас ощутил ползущие по загривку мурашки. Он вовсе не завидовал тем бедным девушкам, а теперь еще и парням, которые оказались на Станциях, и отчаянно не хотел оказаться на их месте. Мин действительно стремился привести свое тело в лучшую форму, тренировался в свободное время и исправно являлся на все учения, но генетику не перепрыгнешь. Хоть разворот его плеч стал шире, а на руках и груди появились четки очертания мышц, он все также оставался в два, а то и в три раза меньше сослуживцев, которые, кажется, поджирали комбикорм в местных амбарах.       Поспать. Просто необходимо проспаться. Завтра вновь не его наряд, а к тому же выходной день, что означает день в окружении родных сослуживцев, от которых он мог сбежать лишь на пару часов. Этот день будет требовать от него еще больших усилий, чем разведка или охрана территории.

***

      Как же он себя проклинал. Лежа на истощившемся мешке с сеном, прокалывающим тонкую ткань во всех возможных местах, ощущая истерзанным животом каждый колосок и пялясь в пыльное окно, он клял себя последними словами. Идиот, ведомый малолетний придурок, доверчивый сопляк, грязный до тошноты. И это лишь малый список того, что вертелось на языке. Он делал это каждое утро, осознавая вновь и вновь, где он находится, получая под дых собственными воспоминаниями. Он делал это каждую без исключения ночь, когда удавалось хотя бы пару часов побыть наедине с собой. Это было редким удовольствием в последние недели, когда в город с проверкой заявился какой-то большой генерал. Однако, у парня сложилось впечатление, что инспектировать и проверять тот приехал совсем не армию, а лично этого несчастного мальчишку. И проверку на прочность с каждым днем удавалось проходить все хуже.       Ему было ненавистно собственное тело, от которого разило каким-то ароматическим терпким маслом и потом, примесью чужого запаха и тяжелого табака. Было омерзительно собственное сбитое дыхание и посапывающий простуженный нос. На дворе февраль, а он ютился на промозглом деревянном полу в абсолютно пустой комнате. Оставалось поблагодарить только за то, что его комнатушка была на втором этаже, ведь на первом в наспех построенном бараке не додумались даже насыпать щебня под доски, из-за чего спали почти в прямом смысле на земле. Сомнительный повод для благодарности, но хотелось найти хотя бы что-то хорошее и светлое, чтобы не развалиться на кусочки окончательно.       А поводов развалиться с каждым часом тупого лежания появлялось все больше и больше. Кости, обтянутые лоскутками кожи начинали поднывать, особенно в тех местах, где вырисовывались синяки: запястья, талия, шея. Рядом не было никого, кто мог услышать, прийти, помочь. Даже не в глобальном смысле этого слова, помочь хотя бы сесть. В целом, так было всегда. Всю его осознанную жизнь он был один, привыкал справляться с неурядицами в одиночку и тащил себя за волосы из самых беспросветных ям, но та, в которой он сейчас оказался, была куда глубже, куда чернее и куда болезненнее.       Слезы давно застыли на синеющих впалых щеках, остужая и без того холодную кожу. Он ощущал себя больше мертвым, чем живым на данный момент. Единственное, что напоминало ему о теплющейся в груди жизни – невыносимая, сковывающая и распирающая боль в пояснице, плечах и руках. Парень предпринял еще одну попытку оттолкнуться от пола, чтобы сесть, чтобы иметь возможность вдохнуть полной грудью, но получил лишь прострел в таз и запутавшиеся руки. Пришлось смириться с тем, что он проведет еще какое-то время лежа на животе, упираясь лицом в вонючую ткань старого мешка.       Еще один поток слез подступил к горлу от собственной беспомощности, но он себе не позволит издать ни звука. Он не порадует никого из командования или хозяев своим разбитым состоянием. Пусть лучше думают, что он пал смертью храбрых молча, стиснув зубы, как в обычной жизни сносил удары судьбы.       Чимину пять. Отец погиб от изнуряющей работы на плантациях, как жалкий раб системы. Наверное, не совсем уместное «как», думал про себя парень, рисуя в голове образы и воспоминания, чтобы найти хоть что-нибудь придающее сил. Отец действительно стал рабом системы после аннексии. У него и его семьи отобрали все: владение, скот, фермерский магазинчик и даже единственную лошадь. Все пошло на благо нового правительства, ведь чем-то надо было кормить оголодавшую и обессиленную страну. Чимин этого золотого времени не застал, знал только со слов старшего брата и матери, он родился в те дни, когда жрать было нечего даже ему самому, ни то что матери с отцом или запрятанным в подполе худощавым курицам, которые никогда в своей жизни не видели солнечного света.       Иронично, но это все, что помнил о своем доме Пак. Он не помнил, как выглядел дом – только в общих чертах, не помнил своей комнаты вовсе, стал забывать, как выглядел отец и почившая от горя через год мать. Он помнил только несчастных облезлых птиц, жалобно кудахтающих ночами, прося хотя бы крошки зерна.       Как только не стало матери, старшего брата забрали на плантацию вместо отца, а его самого в детский дом для таких же брошенных и обделенных. Что стало с курицами ему так и не рассказали.       Чимину десять. Казалось, что жизнь самую малость наладилась. Боль утраты слоями улеглась в районе сердца, порой поднывая, но из-за юного возраста и стирающихся воспоминаний, ему было не так больно. Он осознавал, что, скорее всего, никогда больше не увидит брата, поэтому и его тоже старался забыть. Он находился в окружении друзей и заботливых нянек, получал пусть и скудное, но трехразовое питание, и в топку воспоминаний отправилось и чувство голода после пары дней без крошки во рту. Иногда он думал, что готов выжечь вообще все из своей памяти, чтобы в голове стало хоть чуточку беззаботнее, а на сердце – самую малость легче, но почти сразу осознавал, что весь пройденный путь и сделал из него не мальчика и не юношу, а настоящего мужчину в семнадцать. Сделал его понимающим, любящим и заботливым, в надежде дать нуждающимся хотя бы часть того, чего у него никогда не было.       Он помнил, как было светло в те года. Помнил, как ему хотелось просыпаться по утрам, отправляться с одногруппниками в поле и помогать женщинам собирать урожай или пасти скот. Особенно сильно Чимин любил овечек и их ягнят за мягкую теплую шерсть кучеряшками и блеяние при касании. Чудесные животные, от которых хотелось смеяться, рядом с которыми мир казался таким же добрым, принимающим, в завитушку.       Воспоминание о днях, проведенных на пастбище, стало тем светлым якорем, за который он смог ухватиться. Чимин титаническими усилиями толкнул все свое тело одними руками, закусил до боли щеку с внутренней стороны, чтобы не взвизгнуть от очередного прострела по всему позвоночнику, и наконец смог сесть, припирая себя к стенке. Он загнанно дышал, будто только что преодолел марафон, но был чертовски собой доволен, когда смог сморгнуть с ресниц волны острой боли и проглотить подступающий к горлу ком. В голове помутилось на несколько минут, но наконец перед лазами предстала все та же ненавистная сердцу комната в четыре квадрата от силы.       Облезлые и местами расслаивающиеся доски на полу и стенах, пыльное створчатое окно, заколоченное поперек большой балкой, чтобы не было возможности разбить, открыть и вырваться на волю, как будто дальше отсюда был путь куда-то. Отсутствие занавесок, стола, стула или хотя бы какого-нибудь шкафа или серванта временами давило на затылок, но сейчас радовало, не к чему было прицепиться, не было возможности вновь окунуться во всю ту чернь и грязь. Ничего, кроме стен, не хранило здесь воспоминаний.       А вспоминать что-то из своей жизни дальше не было необходимости, да и вряд ли бы он нашел там что-то стоящее, а потому он поднял глаза к потолку и начал неосознанно молиться. Он не знал никаких молитв, в Бога верил с трудом, потому что, если бы тот и существовал, он бы не допустил подобного на земле, но порой ему самую малость хотелось, чтобы кто-нибудь всесильный приглядывал за ним и даровал еще немного сил, хотя бы на предстоящий день. Или хотя бы на то, чтобы смочь подняться на ноги. Он осознавал, что теперь ему потребуется куда больше усилий, чем в прошлый раз. Чимин собирался встать и пройтись по многочисленным комнатам в бараке, чтобы оказать посильную помощь нуждающимся.       Через уговоры, пот, слезы и мучительные двадцать минут ему удалось. Он неровно стоял, держась за стену, придерживая свободной рукой грудину, из которой вот-вот и вырвется бешено стучащее сердце, работающее на износ из-за медленно стекающих приливов боли в различные участки тела. Хотелось упасть плашмя обратно на промятое собственным телом место, но осознание того, что он может не успеть к кому-то из-за собственной слабости, било по вискам очень отрезвляюще. Чимин никогда не считал себя слабаком, и даже не думал начинать.       Он расправил грязную серую рубаху, что когда-то была белой и лежала впритык на его плечах. Теперь же она бесформенным мешком болталась, в лучшие дни он подвязывал ее красным тоненьким ремешком-косой, подворачивал рукава и стирал, но теперь было не до этого. Основная его цель – пережить сегодняшнюю ночь, прихватив с собой в следующий день столько людей, сколько сможет.       Парень взял из-под матраса поношенную сумку кофейного цвета с множеством кармашков, закинул на плечо и нетвердой поступью двинулся из комнаты. Редкая привелегия, которой он был наделен в отличии от остальных обитателей здания, которым гулять разрешалось только в сопровождении конвоя. Его комната была самой крайней на этаже, уходила в тоненький и пыльный коридор, вечно завешенный простынями или женским бельем на веревках. Если не искать намеренно, никогда не обратишь внимания на дверь. Он отодвинул рукой влажную сорочку, запятнанную кровью, и стиснул зубы покрепче, припоминая, остался ли в его запасах шовный материал или хотя бы немного спирта для обработки иголок.       Чимин почти ввалился в ближайшую к нему дверь, пугая затихших девушек. Здесь их жило трое. Вообще-то, всего пару месяцев назад четверо, но самой юной, пятнадцатилетней девчонке не хватило сил, чтобы пережить все те зверства, что выпали на ее юное тело. Он потупил глаза в пол, смаргивая слезы и ожидая, пока девушки натянут на себя оставшиеся целыми халаты или прикроются мешками.       Лисе пятнадцать. Смешная, с маленькими руками, напуганная до звездочек. Светлые волосы клоками торчали с разных сторон макушки, а голубые глаза были полны слез, когда она подняла их на Пака. Сердце защемило от пышущей юности, медленно растворяющейся в поджатых губах, в попытках не издать ни звука, в морщинках в уголках глаз. Один из солдатов за волосы приволок ее в комнату, как раз в тот момент, когда Чимин обрабатывал расцарапанную грудь одной из живущих здесь несчастных. Он ловко орудовал куском ваты, смоченном в йоде, когда почти к его ногам бросили заплаканную девчонку, прикрывающую голову и тело руками.       – Что, снова пытаешься помочь этим бабам? – звонко хохоча, проговорил солдат, остервенело оглядывая напуганных девушек, – Они тебе хотя бы отсасывают за это?       Чимину захотелось плюнуть в эту наглую, нелепую рожу. Но он знал, что отвечать за это придется кому-то из девчонок, а потому покрепче сжал свой ватный шарик, стараясь не поднимать глаз. Ему омерзительно было находиться рядом с этими япошками, с этими развратными подонками, у которых на уме как будто бы не осталось ничего, кроме позорных утех со взятыми в плен. И он не мог этого понять. Как можно было думать о подобном, когда вокруг война. Когда завтра может не настать. Когда любая жизнь на счету. Но почему-то чья-то более подотчетная.       Солдат презрительно хмыкнул и вышел из комнаты, подпирая дверь сапогом. Чимин закончил со своей пациенткой, сказав стереть йод вечером, чтобы не накликать беду на себя и на него, а затем развернулся к безутешно рыдающей девочке. Все сидели по своим местам, не смея смотреть на чужое горе. Все присутствующие прошли через это и знали, что помочь тут нечем, но парню хотелось попробовать. Он помог девушке подняться, представился, аккуратно состриг колтуны на мягких блондинистых волосах хирургическими ножницами и приложил пластырь к рассеченной брови.       Через три недели девушки не стало. Светлоглазая блондинка была самым экзотическим экземпляром в коллекции, слишком многие хотели к ней попасть, и как бы Чимин не старался зашивать мягкие и податливые слизистые, все разрывали через пару часов, принося еще больше боли. Ее сбросили в сырую еле раскопанную землю недалеко от окон его комнаты, не потрудившись даже утрамбовать землю. Оставалось только надеяться, что теперь девочка сыщет покой, а ее останки не растащат заблудшие дикие звери.       Он вынырнул из своих воспоминаний, вновь оглядывая молчаливых девушек.       – Кому-то нужна помощь? – как можно тише спросил он, оглядывая помещение.       Комнатка была вдвое больше, чем у него, матрасы были новее, набитые перьями, но тоже давно не видавшими стирки и сушки под лучистым солнцем. Здесь была маленькая бумажная этажерка на прутьях, на которой хранились украшения, тюбики с маслами и парфюмом и несколько нераспечатанных коробок презервативов. Конечно, кто бы ими пользовался. Оглядывая все это, Чимин был нескончаемо рад, что ему такого добра не выделяли, потому что смотреть на собственные оскверненные вещи ему бы не хватило сил. У него рубашка-то была одна.       – Нет, Чимин-хён, мы в здравии, спасибо, – наконец найдя в себе силы на ответ, отозвалась высокая длинноногая девушка, обнимающая колени, – Тебе бы зайти к малышкам, я стирала их ночнушки, там что-то совсем страшное творилось сегодня.       Губы ее предательски затряслись, когда она осмелилась это произнести. Она подползла к девушке постарше и ткнулась острым носом в ее плечо, роняя слезы. Каждый справлялся здесь с горем так, как мог. Каждый день они проживали как последний, и Чимин старался вслушиваться в разговоры, чтобы понимать, о чем думают эти избитые жизнью и солдатскими руками бедные девочки, девушки и женщины. В некоторых комнатах, которым повезло хотя бы на одну сильную жительницу, царила атмосфера поддержки. Там отговаривали от суицида, обещали, что они справятся с этим, что переживут еще всех этих позорных животных, называющих себя мужами, защитниками, героями. Там делились едой с обессиленными, там обнимали промозглыми ночами, там молились в тесном кругу каждую ночь. В некоторых же, наоборот обсуждали варианты ухода из жизни, проклинали все живое и неживое за доставшуюся судьбу и выпавшие испытания, молчали, когда кто-то решался на непоправимое, стараясь заснуть под кряхтение из-под удавки на шее, надеясь, что следующими наберутся сил они. В комнатах, где были женщины в возрасте, царило распутство, пьянство и употребление. Искушенные опытом и повидавшие на своем веку не мало бед, они старались выжить так, как умели – забываясь в пьяном угаре с опиумом в руках.       Никого из этих женщин Чимин не мог винить за выбранную стратегию. Он понимал каждую здесь, потому что его положение было лишь немногим лучше.       Но одна из комнат заставляла его сердце сжиматься. Он обошел все перед ней, оставляя пластыри, мази от синяков или болтушки собственного приготовления для обработки загноившихся ран, и теперь направлялся туда, где «совсем страшное творилось сегодня». Чимин соврал бы себе, если бы сказал, что в голове его не мелькнула мысль все бросить, развернуться и позорно сбежать в свою комнату, но шел дальше ведомый, быть может, только медицинской моралью и этикой. Его эмпатии явно не хватит на то, чтобы пережить без потерь увиденное, но он должен.       Пак пошел учиться медицинскому делу в четырнадцать. Уже тогда шли боевые действия, пусть и не столь масштабные, уже тогда окопы отчаянно нуждались в умелых врачах и заботливых медсестрах, Красный крест не справлялся с самого 1939, поэтому учили всех в колледжах по ускоренной программе. Ему не хватило несчастного года, чтобы стать полноценными врачом по документам, но опыта в полях он набрался – будь здоров, за что теперь был себе благодарен. Он очень любил людей, очень хотел помочь тем, кто нуждался, хотел стать надеждой во что-то светлое и чистое, и потому выбрал для себя белый халат. Как жаль, что в войну все самое светлое и чистое втаптывалось в грязь в первую очередь.       Он тихо толкнул дверь комнаты, ощущая металлический запах крови и спермы. Глаза заслезились из-за удушающего дурмана, ведь в узенькую комнату набилось слишком много людей. Чимин пытался продышаться в надежде, что он сможет оказать помощь, что он не опоздал, пока обессиленно боролся с самим собой за положение тела в пространстве. Собственная тупая боль в позвоночнике затихла, обнажая все рецепторы в готовности броситься в бой со смертью.       Женщины расступились, и его глазам предстала картина, которую он ожидал увидеть, но надеялся, что ошибается.       Комната эта, прозванная местными как «ясли», была не самой популярной, но если находились ублюдки, то всегда все заканчивалось подобным исходом. Чем извращеннее предпочтения, тем хуже последствия. В комнате жило пять девочек от двенадцати до четырнадцати лет, угодившие сюда при осаде города, когда местная солдатня занимала бывшее здание школы. Учительницу и пять ее учениц решили приволочь на Станцию утешения как победный трофей, и только за это можно было плюнуть в лицо всем главнокомандующим Императорской армии.       Три девочки сидели на коленях у более старших женщин, что гладили их по волосам и старались убаюкать, стирая вновь и вновь скатывающиеся слезы. На вид они были целы, хоть и потрепаны, а вот еще две лежали в искореженных позах посередине.       У одной было вывихнуто запястье, кожа над костями побагровела и вот-вот грозилась разорваться на лоскутки, маленькая грудь была изодрана почти до мяса, сосок на одной неутешительно подкравливал, живот был в синяках, а на ребрах красовались маленькие черные точки – перелом, и дай господь, чтобы не было задето легкое. Ничего критичного, если сравнивать со второй.       Чимин подлетел к ней, упал на колени и вытряхнул содержимое всей сумки на пол. Он попросил дать какой-нибудь чистый лоскут ткани, а затем попросил девочку взять его в зубы, чтобы заглушить крики, которые обязательно будут. Еще одной женщине он наказал крепко прижать девочку за плечи к полу, расположив ее голову у себя на ногах. Одними губами он прошептал ей «прости» и с силой дернул кость на запястье. Послышался щелчок, истошный вопль, заглушаемый каким-то куском ткани с чего-то халата, а затем благоговейный вздох. Ноющая боль в запястье отступила и в глазах напротив он прочитал облегчение.       Пак аккуратно опустил ее голову на пол и сказал, что все остальное может подождать. Он кинулся к другой девочке, совсем юной, ей только-только исполнилось двенадцать, короткие стриженные черные волосы взмокли и прилипли к лицу, отражая все перенесенные муки. Чимин поверхностно оглядел ее тело – все было целым, за исключением грубых чернеющих синяков на тазу. Парень приказал женщинам согнуть ножки девочки в коленях и расставить, чтобы увидеть всю трагедию пусть и маленькой, но уже женщины.       Слизистая была багряно-черной, с гематомами. На входе она разошлась по краям, открывая кровоточащие ранки. Самое страшное, что изнутри тоже сочилась темно-алая кровь. Он приказал проделать ту же махинацию с тканью и крепким зажимом, сомневаясь, что у девочки еще остались силы на сопротивление или крик, достал из сумки последнюю пачку стерильных перчаток, наспех надевая на кое-как обработанные руки, шприц, набрал физраствор и снял иглу.       Для начала все надо было промыть, чем он и занялся. Девочка лишь подскуливала, но лежала абсолютно без движения. По прикосновению к коже, Пак понял, что не все еще потеряно – температуры не было, у нее не началось заражения крови, а значит есть надежда на то, что молодой организм справится. Когда вся жидкость цвета мяса вышла на подложенную простынь, он смазал один палец воском и как можно аккуратнее ввел во внутрь, чтобы оценить степень разрывов, понять, есть ли шансы, или не стоит мучить. На его удивление, внутри оказался лишь небольшой надрыв слизистой, который при должном уходе зарастет очень быстро. Испарина скатилась с его лба, и он облегченно выдохнул. Вместе с ним выдохнули все присутствующие.       Дальше все было не менее тошнотворно, но уже не так сложно. Наложил пару швов на внешние разрывы, ввел вовнутрь свечку с воском и заживляющими травами. Первой девочке послушал дыхание – не нарушено, значит легкие целы, обработал грудь и смазал несчастный сосок. Женщины помогли малышкам переодеться в чистое и свежее и пообещали, что останутся с ними до утра.       Одна из женщин подошла к Чимину, чтобы помочь сложить инвентарь в сумку и убрать все использованное.       – Спасибо, Чимин-и, – аккуратно прикасаясь к его запястью, очень тихо сказала она, – Если бы не ты, многих из нас бы уже не осталось в живых. Ты очень много для нас делаешь. Как думаешь, выживет она?       – Выживет. И я лишь делаю то, что должен делать любой врач. Спасибо, что продолжаете держаться. Глядя на вас, я тоже не решаюсь повесить голову и сдаться, – надломленно отозвался парень, ощущая, как предательски дрожит его голос.       – Снова приходил? – уже на выходе из комнаты спросила его девушка, кидаясь на шею.       Чимину отчаянно хотелось ласки, тепла и хороших крепких объятий, но в нынешнем состоянии он не мог их принять должным образом. Все тело болело после проведенной ночи с жирным и потным генералом. Пак прямо сейчас про себя взмолился, чтобы при следующей стычке, его позорно убили свои же.       – Да, но это ничего. Когда-нибудь эта проверка закончится, и я снова выдохну, погружаясь в будни простого врача и разнорабочего. А вы продолжайте держаться. Я в вас верю.       Чимин уже почти вышел в коридор, как вдруг обернулся. Ему было горько от того, что он собирался сказать, но это необходимо было озвучить, чтобы девочка, которой он первой оказал помощь, пожила еще немного.       – Научите ее сверху. Боюсь, если на нее уляжется кто-то тяжелее меня, ребра не зарастут. Или вовсе проткнут легкое.