Белая полоса жизни

Воздух в Баварских Альпах был особенным – чистым, хвойным, с холодцом горных вершин даже в разгар лета. Он не имел ничего общего с душным, сладковатым воздухом фермы или пыльными ветрами человеческого мира. Это был воздух свободы, выстраданной и заслуженной. Эмма вдохнула его полной грудью, глядя на гладь озера, окрашенную в золотой цвет заката. Восемь лет. Целых восемь лет с того дня, когда она открыла глаза в незнакомом мире, а незнакомый, но бесконечно родной юноша с белыми как снег волосами и сияющими глазами, полными слёз, прошептал: «Мы дома». Она не помнила его. Не помнила поимённо всех детей, которые с радостными криками обступили её в тот день. Но она помнила чувство. Острую, режущую нежность к каждому из них, и особенно — к нему. К Норману. К её якорю в этом новом, странном мире, который, как она узнала позже, они сами и построили. «Холодно?» — его голос, тихий и тёплый, прозвучал прямо у её уха. Он стоял сзади, накинув на её плечи свой твидовый пиджак, от которого пахло книгами, древесными нотами и чем-то уютно-мужским. Норман. «Нет, — улыбнулась она, прижимая ладонями полы пиджака к себе. — Спасибо». Он обнял её за плечи, и они так стояли, наблюдая, как последний луч солнца угасает за горами. Их дом — просторный шале, доставшийся им огромным трудом и усилиями — стоял чуть поодаль, в окружении елей. Из трубы уже поднимался дымок: они уже развели огонь в камине, чтобы по уже устоявшейся традиции посидеть и расслабиться после тяжелых рабочих дней. «Счастлива?» — спросил Норман, его губы почти касались её виска. «Безмерно, — ответила Эмма искренне. Она повернулась к нему, обвила руками шею. Его синие глаза в сумерках казались бездонными. — Иногда мне просто нужно в это поверить. Что всё это не сон. Что мы здесь. Что мы в безопасности. Что у нас есть… всё это». «Это не сон, — он прошептал, касаясь её носа своим. — Это наша свобода. Самая длинная и светлая. После всех наших страданий, которые мы пережили». Она прижалась лбом к его груди. Слова вертелись у неё на языке уже несколько недель. «Норман… Расскажи мне ещё раз. Про то, как мы познакомились. Не просто «мы выросли вместе». А… детали. Какая я была». Он замолчал на мгновение, только его пальцы перебирали пряди её огненных волос. «Ты хочешь вспомнить?» «Я хочу знать, — поправила она. — Даже если память не вернётся… эти истории — часть меня. Часть нас. Пожалуйста». Они сели на старую, замшелую скамью у воды. Норман достал из кармана пачку сигарет, поймал её взгляд и с виноватой ухмылкой убрал обратно. «Привычка от пережитого в «Лямбде». Рэй до сих пор ворчит». Эмма рассмеялась. «Он ворчит, потому что волнуется за тебя. Бросал бы ты курить». «Скорее, испытывает праведное возмущение, — улыбнулся Норман. Он взял её руку в свои, его пальцы скользнули по старым шрамам от верёвки на её запястье. — Итак, детство… Мы были на ферме «Грейс Филд». Идеальный детский дом. Ты была… солнечным зайчиком. Вечно в движении, вечно улыбающаяся, заводила всех игр. Всегда бегала быстрее меня в догонялках». «А я… был тихим умником. Любил читать. И ты постоянно таскала меня из библиотеки на улицу, за руку, крича: «Норман, хватит киснуть, пойдём играть!». Ты никогда не позволяла мне оставаться в одиночестве. Никогда». Он рассказывал. О Рэе, их угрюмом, но преданном сообщнике. О Маме Изабелле. О побеге. Его голос то становился тёплым и ностальгическим, то срывался на хрипоту, когда речь заходила о разлуке, о «Лямбде», о её решении заключить новое обещание. Эмма слушала, затаив дыхание. В её голове не вспыхивали картинки, но сердце отзывалось на каждое слово – трепетом, болью, нежностью. Это была её жизнь. Их жизнь. «А потом… ты заплатила цену. За всех нас, — его голос дрогнул. Он сжал её руку так сильно, что кости хрустнули. — И забыла. Когда ты вернулась… я боялся, что даже если ты никогда не вспомнишь, я смогу сделать тебя счастливой заново. Создать новые воспоминания. Но иногда… иногда я так по-ребячески жажду, чтобы ты просто назвала меня «дураком», как тогда, в день побега». Слёзы текли по её щекам беззвучно. Она не помнила, но чувствовала. Всю гамму эмоций – от беспечной радости до леденящего ужаса и всепоглощающей решимости. И ту любовь. Ту самую первую, чистую и пронзительную, которая, как оказалось, никогда не умирала. «Норман, — прошептала она, обнимая его. — Я, может, и не помню фактов… Но я помню "это". Это чувство. Здесь. — Она прижала его руку к своей груди, где бешено стучало сердце. — Ты – моя самая важная часть. Самый близкий мне человек. Даже несмотря на то что я не помню тебя. Воспоминания… они где-то здесь, просто спят. А то, что я чувствую к тебе сейчас… это не из прошлого. Это из настоящего. Из каждого дня, прожитого здесь, с тобой». Он смотрел на неё, и в его глазах, таких взрослых и уставших, вдруг появился тот самый мальчишка из её не вспомненных историй – ранимый, гениальный, бесконечно в неё влюблённый. «Я люблю тебя, Эмма, — сказал он просто. — В любой вселенной, с любыми воспоминаниями или без них». «Я тоже люблю тебя, — она потянулась и поймала его губы своими. Поцелуй был солёным от её слёз, тёплым, медленным и полным обещаний. Обещаний будущего. — И знаешь что?» «Что?» — он прикоснулся лбом к её лбу. «Новая жизнь… Она начинается прямо сейчас. И мне не нужно прошлое, чтобы знать, как я хочу её прожить. С тобой». Вдали, в их уютном шале, их ждал огонь в камине, теплый кофе и пледы. Скоро они пойдут туда, где их ждут интеллектуальные беседы, смех, вкусная еда и болтовня о пустяках. Обычная жизнь. Самая драгоценная награда. Над озером взошла первая звезда, отразившись длинной, дрожащей, белой полосой на тёмной воде. Конец пролога.