Рокэ Аркадьевич

– Это сам Алвов передал? – удивлённо спросил Дик, глядя на десяток огненно-оранжевых, солнечных апельсинов в авоське. Ему стало значительно лучше за два дня. Термометр, который оставила ему медсестра, показывал стабильные тридцать шесть и шесть, видимо, таблетки всё же помогли. На выходных забега́л Артём-Тёмыч (оказалось, что Артём Артёмович – это его настоящие имя-отчество), поддержать боевой дух шутками и сплетнями, да принёс обед из дома – ещё тёплые рыбные котлеты, пюре, капустный салат и полбуханки ржаного хлеба, который пекла его мама Алла Викторовна. Рассказал об очередной пятничной пьянке брата Леонида и Рокэ Аркадьевича (до Дика только тогда дошло, откуда Артём так много всего знает): опять до рассвета горланили песни, а потом на колхозном тракторе уехали прямо с гитарой и баяном в кузове в соседнюю деревню, напрямик, через торфяник, чтобы крюка не давать, и не появлялись до позднего вечера следующего дня. По бабам, пояснил Тёмыч, хотя Дик это и так понял, что тут непонятного. На такие выходки Алвова вся Алевтиновка давно закрывала глаза – а кому пожалуешься? Не Фёдору же Оларову. Работе это не мешало, на службе Алвов за воротник не закладывал и вёл себя более чем корректно. А что веселится иногда – он холостой и относительно молодой, перебесится и женится рано или поздно, потом барагозить будет некогда. Дик представил Рокэ Аркадьевича, с гладко зачесанными на косой пробор волосами и застёгнутого на все пуговицы, в тесной кабине трактора вместе с баяном, гитарой и Леонидом Савиным в телогрейке – и усмехнулся в кулак. Вопросы задавать он постеснялся и говорить о том, что председатель сам к нему приходил в пятницу, не стал. Вдруг Тёмыч ещё подумает, что он хвастается или зазнался. – А кто ещё? Подкармливает ценного специалиста. Хочет, чтобы оклемался быстрее, – кругленький и невысокий Марк Богданович, секретарь, улыбался. – Спасибо…  То есть передайте от меня ему спасибо. И вам тоже спасибо за то, что пришли. Секретарь махнул рукой, мол, пустое. Дик вскочил с кровати и прошлёпал босыми ногами мимо Валмина. Раз ему уже лучше, нужно проявить хоть какое-то гостеприимство. Кажется, в сумке была непочатая пачка чая со слоном и немного печенья, а чайник на плитке на кухне стоит. – Чай сейчас поставлю, подождите. Да вы присаживайтесь. Марк Богданович мягко и бесшумно опустился на стул и закинул ногу на ногу очень естественным жестом, который выглядел бы манерно, будь на его месте кто-то другой, не Валмин.  Дик на кухне зажёг плитку, опомнился, вернулся в комнату и забрал авоську с апельсинами, чтобы их вымыть. – Тут для меня много, хотите угоститься? И ещё у меня печенье есть, будете? – Не откажусь, – заулыбался секретарь. Они сели и попили чая, Валмин забавно оттопыривал мизинец, когда брал чашку, но и это ему шло. Дик прихлёбывал обжигающий чай и закусывал то печенькой, то долькой сладкого ароматного апельсина. Про Валмина Дик знал совсем мало. Артём в первый же день шёпотом рассказал, что Марк неровно дышит к доярке Марьяне, а та гуляет то с Робертом, то с Лаврентием Геннадьевичем, то с Алвовым, а замуж так и вовсе собирается за бухгалтера Капустина, несколько лет назад приехавшего из Москвы по распределению, пижона и модника, держащего прямо у себя в кабинете большую клетку с канарейками (посмотреть на них Дик так и не сходил, но очень хотел). Валмина было немного жаль, но печальным он не выглядел, наоборот, светился задором и интересом ко всему происходящему, включая самого Дика. За чаем Марк лукаво смотрел поверх чашки и задавал разные вопросы. Дика смутил бы такой интерес к своей персоне, если бы у Марка не получалось так ненавязчиво перескакивать с одной темы на другую и в паузах между вопросами ещё и рассказывать про колхоз и коллег всякие любопытные детали. Казалось, Марк знает абсолютно всё и про всех. Безо всякого перехода он спрашивал, как Дику работается в «Красном пути», как ему Алевтиновка, с кем подружился, какую музыку слушает сейчас молодёжь в Ленинграде и куда ходит развлекаться, был ли Дик уже в Зареевке, а если нет, нужно обязательно съездить, для культурного просвещения. А потом Валмин скользнул взглядом по брошенной прямо на постель Диком книжке Стругацких – и они ещё добрый час просидели, обсуждая «Пикник на обочине» и «Обитаемый остров». *** На дне рождения Катерины Оларовой, который отмечали в клубе чуть ли не всей Алевтиновкой, Дик не чувствовал себя полностью выздоровевшим, но Артём его убедил, что такое мероприятие никак нельзя пропустить. Залы клуба были украшены гирляндами из светящихся лампочек и цветами в больших вазонах, а красные знамёна и плакаты на казённых, окрашенных снизу и белёных сверху стенах дополняли разноцветные воздушные шары. Из динамиков звучала оживлённая музыка, все гости были в своих лучших костюмах и платьях. Даже Дик сменил рабочую форму на белую рубашку и джинсы, брюк у него всё равно не было. Фёдора Оларова в толпе не было видно, а вот Катерину Дик заметил издалека – элегантная и статная, она была одета в восхитительное платье, как с картинки в модном журнале, даже в Ленинграде не встретишь таких красивых женщин. Платье ей удивительно шло, подчёркивало тонкую талию – кажется, Дик мог бы обхватить её одной рукой – и плечи с едва заметными веснушками белели в свете гирлянд. И причёска, и ярко подведённые губы, и тонкие брови-ниточки – в Катерине всё было прекрасно. Портил её только взгляд, беспокойный и хищный, им она шарила по залу, словно в поисках новой жертвы. Дика передёрнуло, как будто под личиной милой молодой женщины скрывалось старая и злая ведьма, мечтающая погубить падчерицу, отравить насмерть короля, а потом забрать всё королевство себе, чтобы править единолично, без ограничений и вечно. И как такая может нравиться Рокэ Аркадьевичу? Неужели он не видит? Неожиданно голова закружилась и к горлу словно подступил ком. Дик поспешил уйти, бросив на ходу Артёму, что ему душно и нужно подышать. Он устал и хотел домой, в свою постель со скрипящей сеткой и колючим шерстяным одеялом, которая казалась сейчас царской периной, не меньше. Всё же зря он сразу после болезни куда-то выбрался, нужно было отлежаться. Дик вышел из духоты на свежий воздух. Колхозные девушки толпились у входа в клуб небольшими стайками. Несколько раз за вечер они одна за другой подходили к нему и, под хихиканье подружек, кокетничая, спрашивали всякое. Правда ли Дик из Ленинграда? Видел ли разводные мосты? А крейсер Аврору видел?  Ходил ли в Эрмитаж и правда ли Зимний дворец  такой большой и красивый, как в журналах? Правда, видел, видел, ходил, правда. Дик старался быть вежливым, но под конец стал отвечать всё более односложно, в надежде, что девицам надоест и они уже отстанут. Эти девчонки ничем не отличались от подружек Анечки, что вечно крутились вокруг него, наверное, лет с четырнадцати. Видимо, раз высокий, спортом занимается, не курит и пиво в подворотне не пьёт, то сразу жених. Дик фыркнул. Свидания ему интересны не были, у него были другие цели. В школе – окончить десять классов на четыре и пять, чтобы не было стыдно ни перед матерью, ни перед памятью отца. Потом – поступить в институт, закончить учёбу на отлично и получить путёвку в жизнь. А сейчас – отработать три года по распределению, откладывать деньги с получки для мамы и сестёр, набраться опыта и вернуться (домой или в Ленинград, он ещё не решил) и уже там продолжить строить свою жизнь, но не привязываться к «Красному пути», это точно. Что ему эти девицы. Он несколько раз гулял с разными девочками, водил их в кино и кафе-мороженое, накидывал на тонкие плечи свою куртку на набережной под пронизывающим до самых костей северным ветром и даже целовался пару-тройку раз, но всё это было не то. Ни одна из них Дику по-настоящему не нравилась. Слишком они навязывались, слишком хотели понравиться и быть правильными и хорошенькими. Говорили только то, что от них хотели слышать, и вели себя так, как должны вести, разумеется, по мнению большинства. Они все были слишком идеальными, а идеальная Дику не была нужна. Он хотел особенную девушку, не такую, как все. Чтобы она его понимала и разделяла с ним увлечения, но при этом чтобы сама по себе была личностью.  Он не знал, какая именно она должна быть, образ никак не вырисовывался в голове, но определённо не такая, как все эти Галочки, Олечки и Наташки. Если бы, например, у Вали Придда была сестра, точно такая же, как Валя, Дик с радостью предложил бы ей гулять и встречаться. Умная, начитанная, острая на язык, носящая строгие тёмные бадлоны и модные лаковые туфли (только на небольшом каблучке, не плоские, как у Вали), слушающая те же пластинки, что они с Приддом, с мягкими каштановыми с рыжиной кудрявыми волосами – такой могла бы быть его избранница. Или, подумав, решил Дик, как Анечка. Бойкая, себе на уме, та, что не полезет за словом в карман, и не даст в обиду ни себя, ни того, кто слабее, – а даст сразу кулаком промеж глаз. Как повезёт её будущему мужу! Такие девочки вовсе не похожи на принцесс из сказок про рыцарей, но и сейчас никаких рыцарей нет – одни товарищи. Из раздумий его вырвал подошедший Артём. – Я домой пойду, Тём, – устало сказал ему Дик. – Погоди! И не послушаешь, как Рокэ Аркадьевич играет? Дик нехотя остался и в итоге не пожалел. Председатель Алвов был одет нарядно – в пёструю рубашку с узорами-цветами, новенький костюм в рубчик и блестящие туфли. Взяв в руки баян, Рокэ Аркадьевич преображался, как по волшебству. Дик смотрел и думал, что сейчас не дал бы ему и больше тридцати. Усталое обычно лицо словно светилось, все складочки на коже разгладились, на высоких скулах играл румянец, а морщинки в уголках глаз и вовсе исчезли. Какой же он на самом деле молодой, просто выглядит солидно, когда ему надо, подумал Дик. Отдаваясь власти музыки, Алвов словно весь становился продолжением инструмента, держал баян крепко и плавно водил руками, проворно и умело порхал своими длинными пальцами по клавишам. Рокэ Аркадьевич без остановки сыграл несколько композиций. Первую – «Марш весёлых ребят», самую известную, утёсовскую, подпевая своим красивым глубоким голосом: – Нам песня жить и любить помогает, она, как друг, и зовёт, и ведёт. И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадёт! Простой и знакомый текст подхватил весь зал, включая Дика, и Рокэ Аркадьевич только играл. Потом – песня-поздравление Катерине, «В день рождения», почти тем же лирическим баритоном, которым пел Георг Отс по радио в детстве Дика. Катерина смотрела на Алвова во все глаза и кусала свои накрашенные яркой малиновой помадой губы, словно готовая расплакаться. Дик заметил на её шее кулон с красным камнем, которого раньше не было. Рокэ Аркадьевич тоже иногда смотрел на неё, но чаще опускал взгляд вниз, на баян или на свои руки на клавиатуре. Это было очень искренне и интимно, молодой работник клуба даже забежал за занавес и приглушил свет в зале. Слов из песни не выкинешь, Дик это понимал, но всё равно было удивительно, как никто из присутствующих не видит ничего предосудительного в том, что холостой мужчина поёт такие откровенные строки замужней женщине. И последняя – Дик не поверил своим ушам – любимая песня Стефана Коленьярцева. Дик впервые слышал, чтобы «Yesterday» Битлов играли на баяне, но это несомненно была та самая мелодия, пусть и без слов, которую они с Валентином и Коленьярцевым слушали бессчётное количество раз в прокуренной маленькой кухоньке, общей на блок. Как же Дик ошибался в тот самый первый день, когда считал Алвова чопорным, суровым и строгим партийщиком, когда обманулся и портретом вождя, и знаменем, и всеми висящими в его кабинете наградами за высокие производственные показатели, ударный труд и социалистические соревнования. Рокэ Аркадьевич закончил играть, секунду в зале было тихо – и все вокруг захлопали, и Дик захлопал тоже, не прекращая улыбаться.