Рокэ Аркадьевич

От остановки по пыльной обочине дороги нужно было пройти всего метров двадцать – его уже ждал в условленном месте под тополями красный, блестящий на солнце жигулёнок с невзрачным усатым мужчиной лет пятидесяти за рулём. – Здравствуйте! – громко и издалека поздоровался Дик, чтобы не показаться совсем уж невоспитанным. – А вот и наш новый зоотехник, – мужчина помахал ему рукой, высунувшись в окошко, – много у тебя багажа, малой? Закинешь сам? – Без проблем, – Дик обошёл автомобиль сбоку и подошёл к багажнику, оказавшемуся странно пустым, ни запасок, ни канистр. – Как дорога? – поворачивая ключ зажигания, не дав севшему вперёд Дику даже пристегнуться, поинтересовался зампред, которого, если Дик не ошибался, звали Е.Е. Ларин. Спрашивать имя-отчество было как-то неловко, поэтому Дик решил обращаться к своему спутнику просто «извините» и «скажите, пожалуйста» – и только в самом крайнем случае «товарищ Ларин», не зампредом же его звать. Машина зафырчала, заворчала и тронулась. – Добрался без происшествий, – попытался улыбнуться Дик. Сил на светскую беседу не было, но не ответить было бы невежливо. Всё же Мария Ивановна привила ему хорошие манеры. Ларин неуловимо был похож на кого-то из папиной родни, то ли дядюшку, то ли двоюродного брата, чёрт их разбери. Дик ни с кем толком не общался после похорон, а мама – так и подавно. Помощи от них ждать было бесполезно, а вот гору непрошенных советов огрести как нечего делать. Иногда Дик думал, что мама зря так горячится, но никогда не спорил, потому что всё равно никого ближе у них с сёстрами не было. – Ну и славно, – Е.Е. Ларин своим мягким бесцветным голосом вырвал Дика из раздумий, – сегодня у нас в планах знакомство с товарищем Алвовым и заселение. Ты главное не переживай, народ у нас простой и радушный. Мы тут в «Красном пути» молодых специалистов привечаем! Не жизнь, а малина у тебя будет, Ваня! От упоминания собственного паспортного имени Дик поморщился, но постарался не подавать виду. – Тебе выделили малосемейку в Алевтиновке, хорошую, не общага. И спальня, и своя кухня, да ещё и удобства! И до рабочего места пешком сможешь добираться, там всё рядом. Ну, что молчишь? Рад? Дик кивнул. Куда хватало глаз за окном стелилось бескрайнее колхозное поле, а далеко на горизонте виднелись холмы и лесопосадки. Солнце слепило глаза, но после ленинградской сырости и холодного ветра с залива было неплохо так вот пригреться, щурясь, и дышать свежим воздухом с ароматом сена и луговых трав. Так же хорошо было очень давно, в детстве, ехать с папой на рыбалку ранним утром, ещё с вечера накопав червей, приготовив снасти, подкормку и ведёрки для улова. Мама собирала им нехитрый обед-ужин: бутерброды, печенье, яблоки, сладкий чай в термосе. Для проголодавшегося на природе Дика эта еда была самой вкусной, вкуснее только мамин капустный пирог, который она готовила по праздникам. Анечку они тоже иногда брали с собой, но больше всего Дик любил ездить только вдвоём с папой, по-мужски, как будто папа признавал его равным себе, как-то отделял от сестёр и мамы. Дик собой гордился и вместе с тем понимал, что ему тоже обязательно нужно стать таким же сильным и мужественным, чтобы защищать и оберегать – как папа говорил – «их девочек». Тогда, конечно, Дик ещё не знал о том, что их ждёт и как скоро ему придётся повзрослеть. Он был маленьким мальчиком Ваней, верившим только в самое лучшее, особенно – в то, что они с папой непременно поймают огромную щуку, чтобы Анечка аж задохнулась от восторга, а мама заохала и поцеловала их с папой каждого в щёку в знак благодарности. Щуку поймать удавалось не всегда, но целое ведро окуней наловить – запросто. До вечера они сидели на берегу реки, молча, сосредоточенно наблюдая за качающимся на волнах поплавком, боясь пропустить момент, когда его с силой потянет вниз и начнётся клёв. Папе везло чаще, но Дик тоже научился и подсекать, и не давать рыбе сорваться с крючка, и вовремя подставлять подсачек на длинной деревянной ручке. И получать потом от отца тёплый взгляд, улыбку или похлопывание по плечу: «Молодец, сын!» Ради этого – ну и ещё ради жаренных в масле и хрустящих окуней на следующий день – стоило и вставать в несусветную рань, и долго трястись в отцовской «копейке», и сидеть неподвижно на раскладном стульчике весь день напролёт. Петляя и извиваясь, наконец, дорога привела их к административному зданию колхоза, одноэтажному, свежеокрашенному масляной краской в красивый оттенок синего. Как небо перед грозой, подумал Дик. К запаху сена добавился металлический запах техники и машинного масла – за высокой оградой было видно новенькие колхозные комбайны и трактора. Зампред заглушил мотор и подал знак рукой, мол, приехали, выходим, нам туда. – Ваня, как тебя по батюшке? – спросил Ларин уже у крылечка, обернувшись с заискивающей улыбкой. – Иван Евгеньевич. – Что ж, Иван Евгеньевич, идёмте к Рокэ Аркадьевичу. – К кому? – поперхнулся вдохом Дик. – К Рокэ Аркадьевичу, – по слогам повторил Ларин. – Р.А. Алвов – это, – осторожно произнёс Дик, – Рокэ? Он был уверен, что такое имя встречал разве что на уроках истории или в рассказах о каких-нибудь бравых конкистадорах, но уж точно никак не ожидал услышать в колхозе «Красный путь» в трёхстах километрах от Москвы. – Да, имя у нашего председателя необычное. Но со смыслом! Ларин рассмеялся и пояснил: – Р – революция, о – октябрь, э – Энгельс, а к – это Маркс! – М – это Маркс, – машинально поправил Дик. – Ну так Карл Маркс! Всё верно! – под тёмными усами улыбку не было видно, но глаза с сеточкой неглубоких морщин улыбались. Дик посмотрел вопросительно. – Папаша у Рокэ Аркадьевича был затейник, всем своим детям придумывал имена со смыслом. Старшие сыновья у него были Серп и Молот, представь себе, Аркадьевичи. Дочери –  то ли Даздраперма и Заклеймена, то ли Реомира и Ленинина, уже никто и не помнит, лет тридцать назад из Алевтиновки уехали, когда замуж повыходили. А Рокэ Аркадьевич у нас вот Рокэ. Рокэ – так Рокэ. Дик хмыкнул. – Ну, чего тянуть, проходи… *** Мальчишку в этом году прислали славного, подумал он. Видно, что не дурак, взгляд цепкий и серьёзный, да ещё с характером, в джинсы вырядился, вихры свои пригладил старательно. Значило это, что он, разумеется, и понравиться хочет, и бунтарём и модником прослыть не боится. Стройный, высокий, посмотрите на него. Девчонки колхозные все на него будут вешаться, дело ясное. Нужно Роберта Борисовича попросить приглядеть за ним, как-то оградить от столь навязчивого внимания, а то захомутают моментально, глазом моргнуть не успеешь. А с Катериной он сам поговорит, пусть не смеет пацана трогать. Узнает Фёдор – и начнутся разборки, как в прошлый раз… И тут он уже против Фёдора не пойдёт. Ну да не хочется вспоминать о прошлом разе, плохо всё тогда закончилось. Зоотехник колхозу нужен позарез и удержать его нужно кровь из носу. Роберт уже не справляется со своими жеребцами, а на подходе и кобылы, что так и не разродились, потом – ежегодная вакцинация, бычков холостить, об отёле и коровах тоже подумать нужно. Дел невпроворот, одним словом. Пусть только попробует Катерина на мальчишку свои сети накинуть, ух он её… Что именно он её – Рокэ Алвов уточнять у себя в голове не стал, и так про них сплетни ходили содержания очень специфического. Ну и пусть бы ходили, мысленно махнул рукой он, лучше уж сплетни, чем правда. Правду ни одна живая душа в колхозе не знала. Правду вообще никто не знал, кроме Константина Дорака. «Пусть думают, что я сплю с Катериной, поэтому сижу в свои тридцать шесть лет так высоко. Кое-кто и в пятьдесят, вон, в замах ходит», –  подумал Рокэ, глядя на Ларина. Управленцем Алвов был отличным, колхоз процветал, а чем он в своё свободное время занимается – никого волновать не должно. Официальное хобби – вот оно, у всех на виду, играет на баяне, как выпускник консерватории, точно не хуже. В самодеятельности участвует, в клубе почти каждую неделю выступает, на всесоюзные конкурсы даже ездил и призы брал, когда был помоложе и дел было меньше. Кстати, о молодости, той, что прямо в кабинете сейчас прямо перед ним. Хороший мальчик всё же. Старательный, из приличной семьи, пусть и пролетарской, по нему видно. Костюмчик явно не по плечу, длинные руки трогательно торчат из слишком коротких рукавов и косточка на правой руке сильнее всего выделяется, мальчишка её пытается спрятать, убрать то в карман, то за спину, стесняется. А на левом запястье часы – понятно, что отцовские или дедовы, ремешок потёртый, может, даже войну прошли. Стоит, мнётся, сама наивность, губы обветренные кусает, когда Ларин его перебивает и сам начинает говорить. Ох, давно надо было жениться, осчастливить славную девушку, да хоть бы из колхоза. С городскими Рокэ иметь дела зарёкся после Ленки, которая такая же змея, как и Катерина, только не кобра ядовитая, а анаконда болотная, что поделать, такой у Рокэ вкус на женщин. Ленка своему теперешнему хахалю уже четверых родила, а ведь это могли бы быть его, Рокэ, карапузы. Просрал ты счастье своё, Роська. Роськой его называла только мама, когда была жива, никому другому, даже Ленке, он такого не разрешил бы. Только себе иногда разрешал –  когда злился и ел себя поедом за все упущенные в молодости возможности. За то, что выбирал то карьеру, то блажь, но никогда не семью и близких людей.   «Не твои, вот ты и бесишься», – в последнюю их встречу сказала Ленка. «Да», – легко согласился Рокэ. Никакие слова его не могли ранить сильнее, чем те слова, что он сам себе говорил. Плавали, знаем. Больше они с Ленкой никогда не виделись и не списывались. Только сестра Лены, Светка, позвонила как-то и сказала, что Лена родила четвёртого. Рокэ ей в письме тогда послал триста рублей новенькими червонцами, конверт не подписал и записок не оставил, ну она и так поняла бы, что это от него. Хахаль ленкин, инженеришка, не понянул бы и двоих, что говорить о четверых. Так вот, Роська, женился бы ты давным-давно, чтобы жена-красавица рожала тебе своих детей, – не заглядывался бы на чужих с глазами-плошками, словно прозрачной водой наполненными, и руками трогательными, большими и сильными, но с запястьями нелепо тоненькими. Щенячьими какими-то, как у кутёнка, на которого смотришь – он маленький, слепой, беспомощный – но знаешь, что вырастет он огромным и грозным сторожевым псом – если правильно воспитать. Только воспитывать так не хотелось. Хотелось, чтобы он вырос большим мохнатым и добродушным алабаем, не знавшим ни тяжёлого сапога, ни плети, ни строгого ошейника. Знавшим только хозяйскую ласку и любовь. Мальчик полчаса как ушёл, Ларин его почти за шкварник за собой уволок, а Рокэ сидел в пустом кабинете, откинувшись на кресле, и продолжал о нём думать. Ну ты даёшь, Рокэ. Решено, на этих выходных никакого клуба, лучше позвать к себе Лёньку – да напиться до зелёных чертей. Друзей в колхозе у Рокэ не было, но был Лёнька. Больше, чем брат, как говорил про них в шутку комбайнёр Савин, всамделишный лёнькин брат, когда его с собой пить не звали – потому что у него жена молодая и двое близнецов-младенцев, не до праздных развлечений ему теперь. С Лёнькой можно было долго разговаривать ни о чём, но больше Рокэ нравилось молчать и пить. Или под настроение петь под аккомпанемент гитары или баяна песни – откровенные, западные – и песнями передавать всё, что на душе. Потому что Лёньке Рокэ так и не открылся. Хотел однажды, но как только тот начал, крепко выпив, рассказывать про очередную Соньку, к которой позавчера залез в окно, всю охоту сразу отбило. Пусть и Лёнька верит в то, что Рокэ всех девок попоротил в Алевтиновке и Зареевке, леший с ним. Языком бы тот трепать не стал – он же не брат (тот, что младший старший, а не младший младший, Тёмка), но так Рокэ самому было спокойнее. Особенно когда молодой зоотехник с красивыми длинными ногами так и отпечатался на глазной сетчатке. Как давно у него никого не было? Ну, Катерину не считаем, ни за женщину, ни за человека, потому что змея она, Катерина. Года два никого не было, получается. Вот откуда мысли такие. Выпить, как можно скорее выпить и не думать о таком, иначе, Рокэ Аркадьевич, чем ты лучше колхозных девиц, что спят и видят, как на завалинку молодого специалиста затащить? Не завидуй, Роська, начиная ещё сильнее злиться, одёрнул себя он, у девиц шансов-то больше, чем у тебя. А специалиста трогать нельзя, для работы он приехал – и ты за него головой отвечаешь. Потом и перед Робертом Борисовичем будет стыдно, он и так домой уходить перестал, спит чуть не в стойле со своими жеребцами. Скоро сено есть начнёт и морковкой закусывать, не приведи судьба. План такой – как можно скорее разгрузить Роберта, вот об этом лучше думать. И уж потом – пьянки с Леонидом. Рокэ потянулся и сделал пометку в своём толстом рабочем блокноте.