Зацепись за край

      Гостиная тиха: младшекурсники давно спят — время катится к полуночи; те, кто постарше, но еще не ушел, обходят Гарри стороной. Забирают со столов эссе, укладывают перья в сумки. Стулья вопят, когда их тащат по камню, — Гарри, прижимая исписанный пергамент к груди, морщится. Пламя лижет решетки камина, рисует тенями волны на полу; в сердцевине плавится солнце.       Гарри сидит на ковре, но опоры не чувствует — падает и падает, пока стены смазываются красными линиями. В голове гудит голос. Ревет, как ноябрьский ветер:       «Как глупо было считать, что этот мальчишка мог когда-либо быть сильнее меня».       Гарри трет щеку о плечо, расслабляет дубовые пальцы: так сильно вцепился в пергамент, что он покрылся заломами.       «Я хочу, чтобы никто больше не смел заблуждаться. Гарри Поттер избежал смерти по счастливой случайности, и я докажу это прямо сейчас, убив его прямо здесь. У вас на глазах».       Их было немного — тех, кто откликнулся на зов Черной метки, — но Гарри помнит не всех, хотя Волдеморт не боялся называть фамилии. Крэбб, Гойл; Малфой и Нотт. Макнейр — палач, которого министерство отправляло убить Клювокрыла. Эйвери захлебывался слюной от Круцио, прежде чем подняться и поцеловать подол мантии. Каждый из них — полз коленями по земле, чтобы это сделать.       «Здесь нет ни Дамблдора, который помог бы ему, ни матери, чтобы она смогла снова за него умереть».       В мыслях — сломанный проектор с жеваными карточками: россыпь могильных камней на поляне, искрящийся от магии воздух. Крики — гомон взволнованных ворон, голос Волдеморта, который вспышками молний режет воздух: «Оглушите его!».       Гарри бы умер еще тогда, на кладбище, под взором глубокого синего неба и рептильих глаз, если бы жертвы тисовой палочки решили не вмешиваться. Наверное, он должен быть благодарен — всем тем, кто умер, чтобы он жил, но кроме вины, накинутой петлей на шею, Гарри ничего не чувствует.       Фигурки на доске переставлены. Они сменили роли: ладья теперь там, где ферзь, а пешка заняла место коня. Конь ходит на две клетки вперед — и больше никакого маневра.       Когда Волдеморт смотрит в глаза и говорит, что Гарри теперь — самое ценное, что у него есть, и план размазывания по стене и унижения пересмотрен, действительность бугрится и плавится. Когда Гарри кончает себе на грудь от его касаний и нежных слов, самому хочется напасть на стену — вперед головой.       Прошло всего одно лето и два учебных месяца — так мало, чтобы Волдеморт перестал быть кошмаром. Эфемерным злом, которое обрело тело, которое научилось ходить, протягивать руку, касаться. Взмахом палочки оставлять руины, кончиком языка плавить кожу.       Гарри сделал чудовищную ошибку, решив, что может собой укрыть мир. Защитить семьи, тысячи людей всего лишь тощими запястьями, синяками и терновым венком.       Он загибает верхние края пергамента внутрь, складывает пополам, потом еще раз, но вдоль — расправляет бумажные крылья. Фразы с двойным смыслом, слова, которые сотни раз проговорил про себя и вслух; намеки, догадки и невысказанные мысли летят в голодную пасть камина. Все то, что физически напоминало об их связи (другие листы), обращается пеплом. Вырвать из себя воспоминания не может — не позволит хоть кому-то увидеть, как летит в волчью яму с высоты Биг-Бена: вдруг кто-то бросится следом.       Чулан в его сознании зарос плющом. Дверь забита толстыми перекладинами — он не реагирует на шепот и зов. Уже не закрывает уши: наслаждается скользящим отчаянием. Своим — сильнее всего.       Гарри позволяет этому болеть, тянуть между ребер и задыхаться от тоски. Если он научится контролировать себя, то больше не совершит ошибки.       Когда в его руках замер мир, вряд ли пылать в ладонях врага — это то, что он может себе позволить.

***

      Под пологом плывут магические огни. Гарри, опершись локтями в колени, сжимает концы диадемы. Смотрит на переливы камней, на выбоины узоров, пока вдоль ладоней вальсирует магия — родная и нежная. Кончики пальцев горят, будто он пытается приручить искры. Теперь Гарри ярко чувствует их сходство: буря, скрытая под пыльной кожей Волдеморта, заключена внутри кружев металла.       Диадема опасна. Возможно, более опасна, чем воспоминание Тома Риддла, но Гарри прощает себе то, как ласково с ней обращается. Пока никто не режет петухов, пока студенты не каменеют, а на стенах не появляются кровавые надписи, он может разделить с диадемой все: и боль, и страх, и стылое одиночество.       Он все время представляет диалог с Роном и Гермионой:       «Эту диадему я нашел в Выручай-комнате в шкатулке, она говорит на парселтанге, и мне кажется, что мы с ней что-то вроде близнецов».       Морщится. Из-за секретов его сердце покрывается язвами, и каждый раз, когда он прячет диадему в чемодан или под подушку, чувствует себя предателем. Всех — одинаково. Это не встречи, ограниченные костями черепа. Диадема материальна и питается магией. Может, Рон и Гермиона простят ему отношения с говорящим артефактом, но точно не простят, если узнают, что говорящий артефакт когда-то создал Волдеморт, и он все еще не в руках Дамблдора.       Под пальцами шершавый металл, гладкость драгоценных камней. Во рту — сухость, налет на зубах. За пологом — в месте, куда без его разрешения никто не полезет, натянутые уголки губ расслабляются. Даже в мыслях тяжело признаться, что Гарри расстроен самой невозможностью касаний, трения кожи о кожу: его — мозолистой на ладонях, Волдеморта — тонкой, как крыло бабочки.       Гарри перебирает ногами по лестнице, ходит на уроки, тренирует Рона и Гермиону в Выручай-комнате. Удивляется — почти естественно — когда Симус, толкнув его плечом, бурчит тихое: «Извини».       Жизнь, разогнавшись, катится в бездну — Гарри выдыхает.       — Ты должен помочь мне.       Тепло пропадает. Запястья отдают резью, будто призрачные ладони, которые нежили, внезапно вцепились в кожу когтями. Гарри шипит. Магия обороняется, становится ледяной, непримиримой — такой, что, кажется, на его ладонях расцветают волдыри.       Гарри подбрасывает диадему — та, перевернувшись, приземляется у изножья. Она шипит:       — Я ничего тебе не должен.       Гарри знал, что разговор будет трудным, для него — в первую очередь: подбирать слова, интонацию, выдохи. Окружить ловушками-капканами, тянуть в трясину, лишь бы не попасться самому.       Решил: сегодня не будет ни слова о связи. Голова все еще раскалывается — до потери сознания; временами — кровавой пены, когда он думает, что является якорем, который держит Волдеморта в живых. Свои чувства об этом прячет: навязчиво тянет уйти глубже в Запретный лес к Арагогу и его дружной семье.       Путаные коридоры из темного камня, вереницы дверей. Сны, где не было их встреч и взглядов, те самые, что он уже когда-то видел, напомнили: у Волдеморта есть цель. Он хочет, чтобы Гарри о ней знал, но не доверяет ему настолько, чтобы ее раскрыть.       Гарри вздыхает. Подтягивает ноги к себе, поправляет ворот пижамы.       — Знаю, — говорит смиренно, — а что остается, когда ни один из вас не хочет быть честным? Я хочу сохранить тебя, а не спрятать там же, где нашел.       Снова в руках концы диадемы. Гарри толкает воспоминания на поверхность: хлам, накиданный друг на друга; узкие проходы между стопками книг и шкафов, которые развалятся от касания. Тишина — глухая и мертвая, как на кладбище. Он прикладывает диадему ко лбу, считает секунды.       — Одиночество ужасно, — говорит тихо. — Но ты представляешь, что будет с тобой, если они узнают?       То, что так долго пряталось, наверное, больше всего боится, что его никогда не найдут. Гарри бы точно боялся: из года в год только редкий звон или грохот предметов, которые не справились с гравитацией. Частички пыли, затхлость, молчание. Ни ветра, целующего щеки, ни солнца.       Эта пытка кажется страшнее, чем заклинание Кипящей крови.       Диадема жалится всполохами вдоль вен — у Гарри затекают руки.       — Не с-смей.       — Дамблдор может узнать, — опускает ее на колени. — Он уничтожит тебя, как уничтожил дневник. А если узнает Волдеморт? Запрет тебя снова в темноте, где больше никогда никто…       Металл нагревается так сильно, что Гарри выпускает диадему из рук. Кусает щеку, чтобы не взвыть.       Сейчас ожоги настоящие, яркие. Распустились узорчатыми рисунками по ладоням — буграми, которые придется прятать в рукавах или под бинтами. Гарри дышит. Проглатывает: «Вам обязательно быть аж такими ублюдками?», терпеливо, выдавливая слова, объясняет:       — Допустим, я погибну. Умру, и никто, слышишь меня? Никто тебя не заберет отсюда.       — Ты не можешь умереть, глупец. Смерть никогда нас не коснется.       — Тебя, возможно. Тем более, — Гарри усмехается, — раз твоя сила скована обломками железа, и все, что мог, ты мне, видимо, уже рассказал, то… Остается только хранить тебя, пока не заберет хозяин?       Гарри делает ставку на Волдеморта, не на Дамблдора. Интуитивно понимает — свое зло понятнее, но болезненнее: вечность страдать, чтобы жил другой. Это что-то, на что пойдет Гарри, никогда — Волдеморт.       Гарри еще помнит Тома Риддла, помнит, как скривились капризные губы после крика:       «Это правда! Сейчас ты лишь дух, паразит, который живет за чужой счет».       — Твой шаткий план, Поттер, смехотворен. Эти дети никогда не смогут ему противостоять.       — Заклинания мы выучим без тебя, — огрызается Гарри. Выравнивает дыхание. Через боль, через яркие точки в глазах хватает диадему за кончик, чтобы притянуть к себе. — Ты знаешь его так, — шепчет, — как не знаю я.       — Верно, поэтому в очередной раз говорю тебе, чтобы ты оставил попытки сражаться с ним. Он подождет, сделает так, что кроме него у тебя никого не останется.       Гарри давит пальцами на ожоги, терпит напряжение в челюсти — зубы вот-вот посыпятся крошкой.       — Я бы так сделал.       — Пророчество, — цедит Гарри. — Он знает то, чего не знаю я.       Диадема шершаво смеется — трением гальки по стеклу.       — Пророчество, — Гарри давит, — то, о чем он меня однажды спросил. Ты слышал когда-нибудь о том, что могло бы касаться… Нас обоих?       Гарри довольствуется слепыми пятнами, тычется мокрым носом в щели, пока не попадет в нужную. Вряд ли это действительно то, чем одержим Волдеморт и о чем Сириус говорил в конце лета, но лучшей — еще одной — догадки у него нет.       — Фатум всегда гнется, если его правильно сжать, — отвечает диадема. — Мы сдали Прорицание на Превосходно, но всегда относились к ним, как к одному из источников информации.       — Он убил моих родителей, — шипит Гарри. — Убил их и пытался убить меня, когда я был младенцем. Почему? Почему именно я, именно Поттеры?       — Случай. Или череда случайностей.       Гарри дышит долгие минуты, молчит. Общаться с диадемой порой то же самое, что говорить с волшебным зеркалом: в нем набор чередующихся без смысла фраз и только.       — Помоги, — просит он. Касается пальцем верхних резцов, гладит орнамент. — Я не могу собрать все воедино.       Пауза тянется. Ее магия зудит под кожей.       — Ты знаешь, что это за диадема?       Гарри машет головой. Когда диалог глохнет, проговаривает: «Нет».       — Диадема Кандиды Когтевран. Ее артефакт, украденный дочерью и когда-то найденный в лесах Албании. Как думаешь, какие свойства у этого артефакта?       Когтевран от всех факультетов отличает то, что его ученики сначала думают, а потом действуют. Ум, логика, проницательность, креативность. Гарри вспоминает Златопуста Локонса, кривится. Все факультеты исключительны, и во всех есть исключения.       Ведомый порывом, Гарри приглаживает волосы. Берет диадему кончиками пальцев, надеясь, что она не вспыхнет и не подожжет ему голову.

***

      — Я думаю, что должно быть что-то, какая-то причина, понимаете? И я думаю…       — И ты думаешь, что он сейчас ошивается недалеко от министерства или в самом министерстве, куда, я напомню, он не суется, потому что не хочет огласки своего воскрешения, чтобы найти пророчество или что-то типа пророчества о вас двоих?       — Это не совсем то, что я хотел сказать.       — Гарри, — Гермиона всплескивает руками. Спотыкается о камень на тропинке, но удерживает равновесие. — Это буквально то, что ты сказал, но другими словами.       Рон кивает.       — Не пойми меня неправильно, дружище. Я буду только рад подсобить тебе в решении этого… Вопроса, но ты всерьез полагаешь, что он мог поверить во что-то абстрактное и прийти за твоей семьей? П-ф-ф, он же не идиот.       — Не идиот, — Гарри кивает, — только мои родители сейчас под землей, Рон, и тот факт, что это звучит абсурдно, этого не изменит.       Ноябрьский ветер, по ощущениям, готов сорвать каменные крыши. Гарри натягивает шапку почти на глаза; обходит, перепрыгивает лужи, чтобы прийти в Хогсмид в более или менее нормальном виде.       — Прости, — выдыхает Рон, — я не хотел тебя обидеть.       — Я знаю, — Гарри кивает. Прячет замотанные бинтом ладони в карманы куртки. — Он спрашивал у меня во сне о том, что я знаю о пророчестве. Не о пророчествах, не о самой дисциплине или их влиянии на историю. О чем-то конкретном. Почему у меня?       Гарри останавливается. Пинает мелкий камень, который перескакивает несколько других камней и плюхается в лужу.       — Мы это уже обсуждали. Он играет и мучает тебя, потому что, первое, ему скучно. Второе: ты враг номер один. Он буквально вылез из котла, чтобы тут же тебя грохнуть!       — А я о чем! Он пытается меня убить с тех пор, как мне исполнился год. Часто Темные Лорды ходят по домам, чтобы убивать детей не для манипуляции семьей и их близкими? Это разве не странно?       — Он маньяк, — фыркает Рон. — Одержимый убийца.       — Это действительно странно, что… — говорит Гермиона, а потом сжимает губы. Смотрит на Гарри.       — Да ты серьезно? — тянет Рон.       Гарри понимает, что она хочет сказать: «Это действительно странно, что он столько лет пытался тебя убить, а теперь говорит, что ты бесценен из-за неясной, усилившейся связи между вами», но она обещала хранить это в тайне.       Стоит только представить череду бесконечных шуток, взгляд из-под рыжих ресниц, привкус еще одного бессилия, как его выворачивает наизнанку, — душой наружу. Хватает того, что он под эмоциями выпалил это Гермионе и теперь раскаивается: им всем проще принимать, что Волдеморт охотится за Гарри, чтобы его убить, а не для того, чтобы пообещать защиту.       — Я имею в виду, — продолжает она, разворачиваясь, — пророчества. Они неточны, часто безумны. Их можно неверно интерпретировать или подвести к любому человеку. Вы что, не помните, как сдавали их на третьем курсе?       — Было весело, — говорит Гарри.       — Ага. Мы тогда с тобой столько всего плохого себе выдумали, что я удивлен, почему мы оба не прокляты.       — Лучше было бы упасть с метлы, чем это все.       — Так ты упал, — смеется Рон, — только из-за дементора, а не из-за того, что Венера была в Стрельце.       — Ладно. Третий курс, — Гарри откашливается. — «Слуга и его хозяин соединятся вновь», помните? Хвост ведь действительно вернулся к Волдеморту…       Рон повел плечом.       — … тогда.       — Не знаю, — выдыхает Гермиона. — Если Сивилла Трелони предсказывает будущее, то я — кентавр.       — Стоит признать, что ты была бы самым очаровательным кентавром.       Гермиона толкает его в плечо.       Они сходят с моста, поднимают в горку молча. Специально вышли позже всех, чтобы обойти столпотворение и не наткнуться на рожи Малфоя, Крэбба, Гойла и нескольких других слизеринцев: с недавних пор они помогают ученикам соблюдать обновленный Амбридж устав.       Гарри натягивает перчатки, чтобы избежать вопросов на собрании. Кусает щеку, пытаясь расслабиться.       — Миона, так ты уверена, что нам еще не поздно повернуть?       — Придет человек пять, — говорит она в шарф, — не переживай. Только те, кто хочет уметь себя защищать и учиться магии. Настоящей, а не той, которую нам проповедует Амбридж.       — Ну, — вздыхает Рон, — она забрала у Гарри квиддич, и я, например, не вижу причин сдерживаться.       — Мы не будем ее травить, — строго говорит Гарри.       Рон открывает рот, но он добавляет:       — И проклинать тоже.       — С тобой никакой радости, дружище.       В деревне, когда они проходят бары, Гермиона берет их за руки, чтобы увести с главной улицы. Они тихо идут через черные ходы «Зелья Джея Пепина», «Зонко», магазин «Перья Писарро» и несколько других. Выходят в стороне от главной дороги.       — Еще немного, — говорит Гермиона и сжимает ладонь Гарри.       Гарри шипит. Он хоть и сказал, что это очередная проделка «доброжелателей», к мадам Помфри не пошел. Ожоги оставил очередными шрамами-напоминаниями: «Не верь тому, что красиво блестит».       На ржавой скобе скрипит выцветшая вывеска с рисунком кабаньей головы. Гарри останавливается перед входом, кидает взгляд на грязные окна. Хочет спросить: «Нам точно сюда?», но затыкается на полуслове: Гермиона нервничает едва ли не сильнее, чем он. Несколько шагов по хлипким ступеням, открыть дверь.       Внутри холодно так же, как на улице, а еще пахнет чем-то землистыми и едким. Они идут вперед, поворачиваются направо — за барной стойкой мужчина с густой бородой поднимает на них хмурый взгляд. Гарри цепляется мыском за другую ногу, спотыкается. Упал бы, если бы Рон вовремя на схватил за плечо.       — Добрый день, — говорит Гермиона, — мы…       Мужчина машет в сторону лестницы на второй этаж рукой, в которой зажато буро-серое полотенце. Гермиона кивает, оборачивается: «Идем!»       — Мы с тобой, — напоминает шепотом Рон. Сжимает его плечо и отпускает.       Гарри делает вдох. Напрягает ладони, чтобы дрожащие пальцы его не выдали. Он еще может уйти, забрать свое согласие у Гермионы, разочаровать ее, но Гарри убегал только от дракона, василиска и Волдеморта. Со студентами, уверяет себя, справится, даже если ему в лицо полетит Непростительное.       Тяжелые шаги отсчитывают секунды. Гарри игнорирует острый взгляд из-за стойки, поднимает подбородок и расправляет плечи. Скрипучая лестница вверх вдоль отсыревших обоев, вместо окон — огарки свечей с восковым озером под ними.       «Пора», — шепотом под нос.       Когда свет второго этажа вплетается в волосы Гермионы, разговоры стихают. Повисает неловкая пауза. Они идут друг за другом, останавливаются напротив группы учеников в ряд, будто их снова отчитывает профессор Макгонагалл. Выдох Гермионы звучит началом лавины.       Она нервно улыбается, бегает взглядом по комнате, прежде чем сделать шаг вперед. Оборачивается и смотрит на Гарри так, будто не она репетировала речь перед зеркалом три вечера подряд.       — Всем привет! Спасибо вам, что пришли.       Гарри оглядывается, прячет руки в карманы джинсов. Здесь теплее: трещит камин. Через окна видно темно-серое, грузное небо. Полукругом расставлены кресла, придвинуты скамейки.       Это не «Всего человек пять», навскидку — чуть больше двадцати: Уизли, Томас, Лавгуд, Долгопупс, Чжоу (у Гарри перехватило дыхание), Браун, сестры Патил и братья Криви; ученики из Пуффендуя и Когтеврана, четверокурсники Гриффиндора. Гарри приваливается спиной к перилам, прислушивается:       — …чудовищно, — говорит Гермиона. — Мы обязаны уметь себя защищать, давать отпор. Некоторые думают, что нам не обязательно учить практическую магию, но вы здесь. Значит, вы с этим не согласны, как и мы. Гарри, — она оборачивается, — вы все знаете Гарри. Я попросила его помочь нам, потому что у него есть опыт в Защите от Темных Искусств. Поверьте, он поможет нам научиться себя защищать, а это сейчас критически важно, потому что… — делает вдох. — Волдеморт вернулся.       Тишина накрывает комнату, пока чей-то смешок не разносит ее в клочья.       — Кажется, ты не в себе, Грейнджер. — ухмыляется Терри Бут.       — Учиться защите — это отличная идея. В конце года СОВ, и получить практику необходимо, но… — звучит из-за спин. Кажется, кто-то из Пуффендуя. — Его возвращение — ничем не подкрепленная теория, и именно это ваша основная мотивация?       Под ними втоптанный в пол ковер, расплющенные на досках кисточки — скрученные, мертвые. Гарри давит вспыхнувшую злость, прячет ее за реберную клетку, чтобы не сорваться.       — Миона, — говорит он тихо, — я не уверен, что…       — Какие есть доказательства? — Спрашивает Захария Смит — охотник сборной Пуффендуя.       — Так говорит Дамблдор, — отвечает Гермиона, складывая руки на груди.       — Дамблдор говорит так, потому что верит ему.       — Поттер, — окликает его Корнер, — может, ты все же поделишься с нами, что там тогда произошло? Как на самом деле умер Диггори?       Гарри облизывает пересохшие губы, прячет глаза. Яд копится у него под языком, жжется. Он мог бы, не так ли? Вспомнить ту ночь, когда от страха чесались кишки и сворачивался желудок. Когда хотелось выть, кричать до сорванного горла, чтобы вернуть время вспять: не дать никому из них — Гарри и Седрику — выиграть. Не слышать, как теплый труп глухо падает на землю. Не смотреть, как эфемерный враг обретает тело, наращивает кости и мышцы. Как высокий, больной голос зачитывает ему приговор.       Гарри поднимает голову, смотрит Корнеру в глаза, и ему кажется, будто внутри щелкнуло, и полопались глазные сосуды. Он набирает воздуха, чтобы на одном дыхании выпалить: «Ты когда-нибудь возвращал труп ребенка его отцу?», но его прерывает Сьюзен Боунс.       — Это правда, что ты владеешь заклинанием Патронуса?       Гарри хмурится, вспоминает: «Ее тетя — аврор, который был на слушании в министерстве».       — Вообще-то, — встревает Джинни тоном, словно в комнате собрались непроходимые идиоты, — Гарри еще на третьем курсе овладел телесным Патронусом.       — Серьезно, — кто-то выкрикивает. — Прям телесным?       Гарри не успевает ответить, потому что вмешивается Луна.       — А я верю Гарри Поттеру. Сам-Знаете-Кто достаточно могущественен, чтобы обрести тело.       За спиной прокашливается Рон.       — А еще мы с Гарри были в Тайной комнате…       — И он спас меня, — Джинни встает со скамейки. Смотрит Гарри прямо в глаза, пока его сердце расслаивается на волокна. — Спустился за мной в Тайную комнату, убил Василиска и спас мне жизнь. Незачем, — она обращается ко всем, — сомневаться в нем и в его силах.       Гарри, несмотря на боль, сжимает кулаки. Каждая встреча с Волдемортом — вчерашний день: воспоминания не тускнеют. Джинни Уизли — смелая, храбрая, но такая маленькая в его руках, леденела, а Том Риддл крепчал, жрал ее магию и жизнь, как дементор жрет душу.       «Я умею быть настойчивым и убедительным, когда мне это нужно. Не просто же так ты легко поверил в то, что Хагрид открыл Тайную комнату больше пятидесяти лет назад».       Своды Тайной комнаты смыкаются, Гарри дергает плечом.       Джинни сейчас — воительница с волосами цвета каленого стекла. Она упирает руки в бока, выпрямляет плечи. Смотрит на первые ряды с оскалом цербера, на Гарри — с бесконечной благодарностью. Кивает ему и садится.       — Говорить об этом, — тихо начинает Гарри, — не то же самое, что быть там, под прицелом палочки или на волосок от смерти.       Его голос твердеет, руки спрятаны в карманы джинсов. Он выходит вперед, спотыкается в мыслях, когда замечает, что глаза Чжоу — его первой школьной любви — блестят. Гарри думает, что это от слез: в ту ночь не только он многое потерял.       — Мне бы очень хотелось сказать, что министерство делает все, чтобы защитить нас и наши семьи, но это не так. Мы — волшебники, никто не имеет права запрещать нам пользоваться магией. Магия — наша жизнь. Никто не имеет права запрещать нам пользоваться палочками. Особенно на ЗОТИ. Особенно, когда палочка — наше продолжение, наш щит и друг. — Сглатывает, переводит дыхание, — Волдеморт действительно вернулся, но я не могу заставить вас в это поверить, как и не могу обещать, что наши занятия избавят вас от неприятностей.       Рон становится за его левым плечом, Гермиона — за правым. Гарри чувствует себя таким сильным рядом с ними, что начинает смотреть каждому студенту в глаза.       — Я постараюсь научить вас защищаться. Покажу то, что умею сам. Пока мы в школе, у нас есть время и возможность совершать ошибки. Если беда придет в ваш дом, то мне хочется верить, что наши занятия помогут вам вовремя среагировать и ее победить.       Все смотрят на него по-разному, но никто не высказывается против. Джинни хмыкает:       — Представляете, какими вы все будете идиотами, когда в конце окажется, что Гарри был прав?       Гарри опускает голову, чтобы не засмеяться. Поправляет очки, смотрит на Гермиону — ее глаза немного расширены, брови подняты.       — Что?       Она машет головой и откашливается.       — Отлично. Если вы согласны быть частью наших внеклассных занятий, то прошу вас, — Гермиона поднимает руку с зажатым пергаментом, — расписаться здесь.       — Это обязательно? — Спрашивает Смит.       — Да, — Гермиона кивает, — будьте уверены, никто не узнает ваши имена, но так уже мы будем уверены, что вы настроены очень серьезно.       Пока Гермиона раскатывает пергамент на столе, к ней выстраивается очередь. Никто не прошел мимо Гарри, чтобы уйти. Кажется, его общение с диадемой повлияло на него немного сильнее, чем он рассчитывал.       — Она заколдовала пергамент, — шепчет Рон. — Если кто-то проболтается, у него на лбу до конца жизни будет выжжено «предатель».       Гарри удивленно оборачивается. Порывается сказать: «Она не могла», но потом просто смотрит, как Гермиона ястребом наблюдает за каждым, кто берет в руки перо. Иногда Гарри очень рад, что Гермиона с ним дружит.       — Я так ею горжусь, — выдыхает Гарри.       Рон согласно хмыкает.       — Гарри!       К нему подскакивают близнецы. Оттесняя Рона, обхватывают его за плечи.       — Проникновенная речь, планируешь быть следующим министром?       — Или создать свое собственное министерство?       Переглядываются.       — Оппозицию! — хором.       — Ха-ха, придурки, — вместо Гарри отвечает Рон. — Имена написали?       — Самые первые. И раз уж мы все сделали, то самое время спуститься вниз и заказать на всех Сливочное пиво, — говорит Фред.       — Двадцать пять бутылок! — кивает Джордж.       Их ожидающий, млеющий взгляд, очевидно, должен что-то говорить, но Гарри все еще не умеет читать мысли.       — И-и-и?       — И у нас денег на всех не хватит, так что ты идешь с нами.       Они подхватывают его под руки, тащат за собой к лестнице.       Гарри думает, что их встреча оказалась не только утомительно-нервной, но еще и затратной.