Предложение с пожизненным сроком

Иван Пущин привыкал к новой жизни медленно и мучительно, как больной к свету после долгой тьмы. Петербургский шум оглушал его, непривычное обилие еда вызывало тошноту, а мягкая постель казалась неестественной. Он просыпался посреди ночи от тишины — в Сибири всегда что-то скрипело, стонало, гудел ветер. Здесь же была гнетущая, бархатная тишь, которую нарушал только стук собственного сердца. Он ловил себя на том, что крадет хлеб со стола и прячет под матрас — старый лагерный рефлекс. И больше всего его мучила не физическая, а душевная неловкость. Он видел, как Пушкин суетится вокруг него, как старается угодить, и в этой заботе сквозила вина. За то, что не был с ними, не смог защитить. Видел он и графа — железного, ледяного в его редкие деловые визиты в дом поэта, и каждый раз воспоминания о тёмной ночи проносились у него перед глазами. Однажды, когда Саша уехал по делам, а в доме стояла послеобеденная сонная тишина, к Пущину зашёл Данзас. Он принёс бутылку хорошего коньяку и свой простой, грубоватый смех, — Что, Ваня, киснешь как осенняя муха? — громко спросил он, усаживаясь в кресло без приглашения. — Комнату тебе лучшую в доме отвели, книг — вагон, Сашка на ушах стоит, а ты всё хмуришься. Пущин сидел у окна, кутаясь в плед, хотя в комнате было тепло. — Ты не понимаешь, Костя, — покачал он головой. — А ты объясни. Я хоть и солдат, но уши-то на месте. Пущин промолчал, глядя на кружащиеся за окном снежинки. — Я… вижу, его с ним. С Бенкендорфом. — Он выдохнул, и слова понеслись сами, тихо и горько. — Он с ним как с ручным зверьком. Как с питомцем. Я благодарен, понимаешь? Безмерно. Но ценой… ценой этому, кажется, стала его свобода. Саша же теперь по струнке перед ним ходит! А тот… тот смотрит на него, как хозяин на дорогую, но опасную игрушку, и я... боюсь за него. Данзас отхлебнул из горлышко бутылки и фыркнул. — Вот это да. Из Сибиры-то ты привез не только цингу, но и дурь в голове. «Питомец». «Хозяин». Да ты посмотри на них повнимательнее! — Я видел! — вспылил Пущин, впервые повысив голос. — Я видел, как тот держит его за руку! Как он к нему прикасается! Это… неправильно! — А что правильно-то? — спокойно спросил Данзас. — По-твоему, правильно — это как у нас в лицее было? Тайком портвейн пить, в карты играть и вздыхать по барышням, на которых нам все равно никогда не жениться? Мир сложнее, Ваня, и люди тоже. Он пододвинулся ближе, голос его стал тише, но жестче. — Я не хочу тебя расстраивать, но пока ты был там, в снежной долине, жизнь продолжалась, - он вздохнул, как перед прыжком в воду. — Я на войне был. Видел этого «хозяина» в деле. Он под пулями стоял как скала. И не только за царя, но и за своих людей. Он мог послать меня в самое пекло — и не послал. Прикрыл спину, не дал сгинуть. Он железный, да, но внутри… там не пустота. И Сашка это видит, ценит и отвечает ему тем же. Ты думаешь, это рабство? А по-моему, они стоят друг друга. У Саши глаза загораются, когда он рядом с ним, какой ты друг, если не видишь? Последние слова он сказал с такой обидной прямотой, что Иван вздрогнул. Данзас смотрел на него, и в его глазах, обычно таких насмешливых, читалась суровая правда. — Ты ничего не знаешь, — прошептал Пущин, отводя взгляд. — Знаю, — парировал Данзас. — Знаю, как Сашка с ума сходил, когда за тебя хлопотал. Как он все эти бумаги писал, унижался, клянчил. Он ночами не спал, и знаешь, кто ему единственную реальную помощь оказывал? Кто эти бумаги продвигал? Бенкендорф. Молча. Не говоря ни слова, потому что видел, как Сашка изводится. Вот и вся правда. Цена твоего возвращения — это внимание одного человека к боли другого, и, если для тебя это что-то грязное, то ты, прости, Ваня, так ты душой в Сибири и остался. Он встал и налил коньяку в два стакана, один из которых сунул в руку Ивану. — Выпей и очнись, Вань. Твой друг счастлив. По-своему: безумно, опасно, но счастлив. Он этого заслуживает, и твоя задача — не осуждать, а радоваться за него и начинать жить заново. Вместе с нами. Пущин взял стакан дрожащей рукой. Он смотрел на Данзаса — загорелого, грубоватого, с новым шрамом на щеке, который так яростно сейчас защищал их общего друга, и вдруг сквозь годы тоски и льда прорвалось что-то теплое и давно забытое. То самое, что летало между ними ещё в Лицее — невысказанное, смутное, замешанное на восторженной юношеской дружбе и томлении. — Ты всегда умел бить в самое больное место, — тихо сказал Пущин. — Это я тебя ещё не начинал бить, — усмехнулся Данзас, но взгляд его смягчился. Он сел на подлокотник его кресла. — Помнишь, как ты мне в Царском стихи свои первые показывал? Про «счастливую, невозвратимую пору»? А сам краснел, как девчонка. — Помню, — выдохнул Пущин, и губы его дрогнули в улыбке. — Ты сказал, что это бред сивой кобылы, и лучше бы я научился в карты лучше играть. — И был прав! Ты и сейчас играешь отвратительно! — рассмеялся Данзас. Его рука, большая, шершавая, легла поверх руки Пущина, лежавшей на подлокотнике. — Но стихи… у тебя и правда были хорошие. Жаль, ничего не осталось. Это прикосновение, простое и тяжёлое, было как удар током. Пущин замер, чувствуя, как по его жилам разливается давно забытое тепло. Он поднял на глаза на Данзаса. — Костя… — начал Пущин, но слова застряли в горле. — Молчи, — прошептал Данзас. Его голос потерял всю солдатскую грубость. — Просто молчи. Он наклонился и поцеловал его. Прикосновение, было полно памяти о прошлом и боли разлуки. Пущин не сопротивлялся. Он ответил на поцелуй со всей тоской своих одиноких лет заключения, впитывая в себя эту новую жизнь в кругу старых друзей. Данзас встал и протянул руку. — Пойдём. Здесь прохладно. Пущин, все ещё ощущая на губах привкус его поцелуя, молча принял руку. Его пальцы были холодными и тонкими в большой, горячей ладони солдата. Они поднялись по узкой лестнице в его комнату. Данзас закрыл дверь, и мир сузился до размеров этой скромной комнаты, запаха старой бумаги, лекарственных трав и пыли. Он повернулся к Пущину и, не говоря ни слова, начал расстегивать его поношенный, просторный сюртук. Его движения были неожиданно медленными и терпеливыми, будто он разминировал мину. Пущин замер, позволив ему это делать. Он чувствовал, как дрожь пробегает по его телу — но не от холода, а от страха и непривычной близости. Годы лишений сделали его тело чужим, годами лишённым простых плотских удовольствий. — Ничего, — тихо сказал Данзас, как будто угадав его мысли. Он снял сюртук и принялся за рубаху. — Ничего, Вань. Я здесь. Когда грубая ткань соскользнула, обнажив бледную, почти прозрачную кожу, ребра, выпирающие под ней, и старые синяки и шрамы, Данзас не отпрянул. Он лишь замер на мгновение, и в его глазах вспыхнула не жалость, а суровая нежность. Он припал губами к впадине у ключицы, потом — к тонкому, израненному видимо кнутом плечу. — Боже, как же они тебя… — он не договорил, но его губы, твёрдые и тёплые, продолжали свой путь, смывая память о холоде и голоде. Пущин стоял, закрыв глаза, и слёзы тихо текли по его щекам. Каждое прикосновение рук Данзаса было словно возвращением в собственное тело. Он чувствовал, как шершавые пальцы скользят по его позвоночнику, как ладонь ложится на впавший живот, согревая его. Константин опустился на колени, продолжая целовать его тело, но уже ниже — рёбра, живот, следы от веревок на запястьях. Он был удивительно нежен, даже для самого себя, со шрамами и следами пыток, словно пытался исцелить каждую рану силой своей преданности. — Костя… — вырвалось у Пущина сдавленным шепотом. — Молчи, — повторил Данзас, глядя на него снизу вверх. Его глаза в полумраке блестели решимостью и тем самым, старым, мальчишеским задором. — Не думай. Он помог ему снять остатки одежды и подвёл к узкой кровати. Пущин лёг, чувствуя, как холодные простыни касаются его спины, а затем жар сильного, загорелого тела Данзаса, накрывшего его собой, затмил всё это. Постепенно ласки стали смелее. Грубоватые, мозолистые руки, привыкшие к сабле и поводьям, теперь изучали хрупкие изгибы талии, бёдер, коленки с такой внимательностью, будто это была священная карта. Его губы нашли губы Пущина, и этот поцелуй был полон немного обещания: «Я здесь. Ты с нами. Ты жив». Ваня, наконец, начал проявлять инициативу. Сначала неуверенно, потом с нарастающей, отчаянной жаждой. Его руки, слабые и дрожащие, обвили шею Данзаса, вцепились в его коротко стриженные волосы. Он тянулся к нему, как утопающий к воздуху, впитывая каждое прикосновение, каждый звук его дыхания. Данзас шептал ему на ухо, и его слова были далеки от поэзии Пушкина. — Вот так… — Ваня, не плач… — Держись, друг… От этой простоты и искренности у Пущина внутри всё переворачиваюсь. Когда Данзас, всё так же не спеша, вошёл в него, Пущин вскрикнул — как от боли, так и от всепоглощающего чувства полного возвращения. Он был жив. Он был не один. Он был связан, согрет, нужен. Он смог вернуться домой. — Смотри на меня, — хрипло просил Данзас, не останавливаясь. — Смотри. Это ты. Это я. Мы вместе. Мы дома. Пущин смотрел. И видел в этих глазах не жалость, а настоящую преданность и... заботу. Они достигли пика вместе, тихо, без криков, в сдавленных стонах и в плотном, долгом объятии. Данзас, тяжело дыша, не отпускал его, продолжая покрывать его лицо, шею, плечи короткими, влажными поцелуями. Вечер неминуемо накрывал улицы города, а они продолжали лежать, сплетясь телами, под одним одеялом, и впервые за долгие-долгие годы Иван Иванович Пущин смог полностью согреться. Он наконец почувствовал, что жизнь продолжается. — Никуда не отпущу тебя больше, — тихо, но чётко сказал Данзас в темноту, его рука крепко лежала на спине Вани. — Ни в какую Сибирь. Понял? Пущин кивнул, не в силах выговорить ни слова, и прижался к нему ещё сильнее. В этот момент, засыпая, он подумал, что, может быть, мир действительно сложнее и многогранней, чем он думал в своей сибирской могиле.

***

Спустя несколько дней Иван снова стал свидетелем сцены между поэтом и жандармом. Он спускался по лестнице и увидел их в прихожей. Бенкендорф только что вошёл, с него капал мокрый снег. Пушкин тут же подбежал, помогая снять мокрый плащ. — Глупец, зачем пешком в такую слякоть? — с упрёков, в котором сквозила тревога, фыркнул Пушкин. — Дела, — коротко бросил Бенкендорф, но его рука на мгновение задержалась на руке поэта в лёгком, успокаивающим жесте. Тогда Бенкендорф поднял голову и увидел на лестнице Пущина. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение выдало что-то похожее на смущение и… вызов. Он не отдёрнул руку, а наоборот, как будто на мгновение прижал ладонь Пушкина к своей груди, прямо к мундиру, и кивнул Ивану, прежде чем пройти в кабинет. Пушкин заметил присутствие друга, слегка смутился, но не стал ничего скрывать. — Он замёрз как собака, — пробормотал поэт, вешая плащ. — Вечно забывает о себе позаботиться. Пущин стоял на лестнице, чувствуя, как его теория рушится на корню. В этом жесте не было унижения. Не было сделки, договорённости. В нём была… бытовая, почти супружеская забота и та самая, неподдельная нежность, которую он видел в прошлый раз. И вызов в глазах Бенкендорфа не был угрозой, это было признание равного. Его не отвергали, а наоборот посвящали в их общую опасную, глубоко личную тайну. Данзас был прав. Это было что-то другое. Что-то настоящее, пугающее своей силой и незаконностью. И глядя на Сашу, который с такой естественностью заботился о грозном шефе жандармов, Пущин впервые подумал, что, возможно, его друг и правда обрёл не очередного тюремщика, а ту самую надежную опору, которую искал всю свою мятежную жизнь. *** Вечер в квартире Пушкина начался с типичного для них спора. Повод был, как всегда, пустяковый — только что вышедший в свет сборник повестей Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». Книга лежала на столе между ними, как повод для объявления войны. — Никакой это не малороссийский колорит, лишь простонародное буйство! — с жаром восклицал Пушкин, расхаживая по кабинету. — Черти, ведьмы, пьяные казаки… Где тут высокая литература? Где изящество? Бенкендорф, не отрываясь от изучения книги, лишь хмыкнул, перелистывая страницу. — Высокое изящество, Александр Сергеевич, уже есть в ваших одах, а это — другое. Это жизнь. Грубая, пахнущая горилкой и чернозёмом. И написано ярко и смешно. Мои офицеры вчера всю ночь ржали над историей про пропавшую грамоту. — Ваши офицеры ржали? — Пушкин остановился, поднося руку к сердцу с комическим ужасом. — О, высший суд! Теперь я понимаю, почему это шедевр! Если жандармы смеются, значит, это истинно народное! — Именно, — невозмутимо парировал Бенкендорф, наконец поднимая на него глаза. В них играли знакомые искорки — смесь раздражения и игривости. — Мы, жандармы, народ понимаем лучше всех ваших салонных критиков. Мы его… чувствуем, а вы только наблюдаете со стороны, да еще и с гримасой. — Я?! С гримасой? — Пушкин ахнул, но уже не мог скрыть улыбки. — Да я сам готов и горилки хлебнуть, и с чертом в дурака сыграть! Но в литературе должно быть искусство! Выдержка! А не вот это вот… — он махнул рукой в сторону книги, — …это карнавальное ребячество! — Карнавальное ребячество, — медленно повторил Бенкендорф, откладывая книгу и поднимаясь с кресла. — А ваша «Гавриилиада» — это что? Высшее искусство? Или тоже некое… ребячество, но только на священный сюжет? Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь узким столом. В воздухе опасно искрило. — Это другое! — заявил Пушкин, но уже без прежней уверенности. — Это… смелая сатира! — А это — народные сказания, — не уступал Бенкендорф, делая шаг вперед. — И то, и другое выходит за рамки приличного. Только вы это возводите в культ, а другим — отказываете в праве на дерзость. Не по-товарищески, Александр Сергеевич. Прямо как тот Пацюк из повести, который… — Который что? — Пушкин тоже сделал шаг навстречу, его глаза смеялись. — Который возомнил себя пупом земли, а оказалось, что и у него черти из мешка выпрыгивают, — закончил Бенкендорф, и на его обычно строгих губах дрогнула улыбка. Они замолчали, стоя в сантиметрах друг от друга. Словесная дуэля закончилась. На смену ей пришло другое — плотное, тягучее напряжение, которое всегда висело между ними и находило выход только одним путем. Первым не выдержал Александр Сергеевич. Он рассмеялся. — Чёрт возьми, Александр. Ты не выносим! Ты всегда находишь мои слабые места. — Это моя работа, — тихо ответил Бенкендорф, но его взгляд уже был прикован к губам Пушкина. Больше слов не требовалось. Пушкин закрыл расстояние между ними, его руки вцепились в жесткую ткань мундира, а губы грубо и жадно нашли его губы. Их поцелуй стал продолжением спора - он был яростным, порывистым. Вскоре Бенкендорф разорвал поцелуй. Его руки скользнули вниз, сжимая его бедра через тонкую ткань домашних брюк, притягивая к себе так, чтобы тот почувствовал и его возбуждение. — Кто… ещё тут… пуп земли? — выдохнул Пушкин, откидывая голову назад, подставляя шею под поцелуи. — Молчи, поэт, — прохрипел Бенкендорф, прижимаясь к нему. — Твои аргументы кончились. Теперь моё время. Он развернул его и толкнул вперёд, к столу, заваленному бумагами и книгами. Медная чернильница упала на ковер с глухим стуком. Пушкин, подавшись вперёд, оперся руками о стол, его спина выгнулась дугой. Он слышал над своей головой тяжёлое, прерывистое дыхание Бенкендорфа, чувствовал, как тот одной рукой расстегивает его брюки и срывает их вниз. Пальцы, сильные и властные, впились в его голые бедра, раздвигая их. Где-то послышался звон стеклянной склянки, и вот эти же скользкие пальцы творят что хотят в его заднем проходе. Пушкин застонал. Губы графа коснулись его шеи, плеч, прошлись вдоль позвоночника, оставляя влажные, горячие следы. Это была похоже на разметку территории. — Ты… всегда… должен… контролировать… — с трудом выговаривал Пушкин, задыхаясь от стонов. — Всегда, — согласился Бенкендорф, и Пушкин почувствовал наконец его горячий член у самого входа. — Это моя привилегия и твоё наказание за дерзость. Он вошёл в него одним резким, безжалостным толчком. Пушкин вскрикнул от боли и наслаждения, его пальцы вцепились в разбросанные рукописи, сминая листы. Бенкендорф не давал ему помниться, определил неистовый, неумолимый ритм, в которое вложил всё их накопленное напряжение и все невысказанные аргументы. Стол скрипел и дрожал под их весом. Книги падали на пол. Пушкин, ведомый и подчинившийся, всё же нашёл в себе силы отыграться. Он прогнулся сильнее, глубже принимая его в себя и прошептал срывающимся, торжествующим голосом: — Но… я… всё равно… пишу… лучше! Бенкендорф ответил низким рычанием и вошёл в него с новой силой, заставляя того кричать уже без всяких слов. Его руки крепко прижали поэта к своей груди, и оба замерли на пике, чувствуя как их накрывает вспеглощающей волной. Когда всё закончилось, они рухнули на пол, тяжело дыша, всё ещё прижатые друг к другу. Первым пришёл в себя Бенкендорф. Он медленно, с тихим стоном, отстранился от поэт и откинулся на стол, проводя рукой по лицу. Спина Пушкина мелко подрагивала, он вздрогнул и развернулся лицом к жандарму. — Ненавижу… тебя… — выдохнул поэт почти беззвучно. — Взаимно, — хрипло отозвался Бенкендорф. Глаза Пушкина довольно сияли в полумраке. — Ладно. Допустим, в Гоголе… есть кое-что. — Неужели, — фыркнул Бенкендорф, но его рука уже потянулась к Пушкину, и их пальцы встретились. — Поздравляю, вы наконец увидели свет.