От любви до одержимости

**** Ночь в Сеуле дышала неоновым светом, но в спальне Чимин было душно от аромата пота и недавней близости. Феликс, тяжело дыша, уткнулся лбом в её плечо. Всё произошло слишком быстро — всплеск эндорфинов, потеря контроля, и в самый пик удовольствия он совершил то, чего Чимин боялась больше смерти. — Феликс... ты... — её голос дрожал. — Ты же обещал. — Прости, малышка, я не сдержался... всё будет хорошо, — пробормотал он, засыпая, но для Чимин мир уже рухнул. Внутри всё сжалось от первобытного ужаса. Перед глазами поплыли картины: тест с двумя полосками, гнев отца, свадьба под дулом пистолета и навсегда потерянное «я». Она не могла ждать утра. Срываясь на рыдания, она натянула одежду, схватила ключи и, не оглядываясь на спящего парня, выбежала к машине. Элитная клиника Чон в три часа ночи в частном отделении было оглушительно тихо. Чимин, бледная, с растрепанными волосами, влетела в кабинет дежурного гинеколога, едва соображая, куда идет. — Мне нужна экстренная помощь... Пожалуйста... — прошептала она, вцепляясь в дверной косяк. Кресло развернулось. За столом сидел не просто врач. Это был Чон Чонгук. Тот самый человек, который на официальных приемах отца всегда стоял в тени, наблюдая за ней тяжелым, собственническим взглядом. Здесь, в белом халате, поверх черной рубашки, он выглядел ещё более пугающе. — Госпожа Пак? — его голос прозвучал низко, с едва уловимой усмешкой. — Что привело дочь самого влиятельного человека в городе ко мне в такой час? В таком... разобранном виде. — Доктор Чон... — она осеклась, узнав его. — Мне нужны таблетки. Срочно. Произошла... ошибка. Чонгук медленно встал. Его рост и аура власти мгновенно заполнили кабинет. Он не спешил к шкафу с лекарствами. Вместо этого он медленно надел латексные перчатки, и звук растягивающегося материала в тишине кабинета прозвучал как выстрел. — Ошибка, значит? Твой мальчик не умеет пользоваться защитой или просто слишком сильно тебя хотел? — Чонгук подошел вплотную, заставляя её вжаться в дверь. — Ты же знаешь правила, Чимин. Чтобы я выписал препарат, я должен провести осмотр. Он наклонился к её уху, обжигая кожу дыханием: — Проходи в кресло, принцесса. Посмотрим, насколько глубоко он в тебе «ошибся». Чимин задрожала. Её страх забеременеть столкнулся с еще более пугающей реальностью: человек, который тайно одержим ею, сейчас будет касаться её там, где еще полчаса назад был другой. В кабинете было стерильно и холодно. Чимин сидела на краю гинекологического кресла, сжимая пальцами края одноразовой простыни. Её трясло — не то от ночного холода, не то от взгляда Чонгука, который не сводил с неё глаз, пока заполнял карту. — Ложись, — коротко бросил он. Это был не приказ врача, а приказ хозяина. Когда она подчинилась, Чонгук подошел ближе. Звук его шагов эхом отдавался в её голове. Он не торопился. Его руки в латексных перчатках коснулись её коленей, медленно разводя их в стороны. Чимин зажмурилась, чувствуя, как щеки обжигает стыд. — Смотри на меня, Чимин-а, — вкрадчиво произнес он. — Не на потолок. На меня. Она открыла глаза. Чонгук стоял между её ног, его лицо было спокойным, но в глубине зрачков полыхало темное пламя. Он ввел зеркало, и Чимин вскрикнула от неожиданной прохлады металла и дискомфорта. — Больно? — Чонгук усмехнулся, и в его голосе прорезалась ядовитая ревность. — Твой Феликс был нежнее? Или он так торопился излить в тебя свою похоть, что забыл спросить, хочешь ли ты этого? Я вижу его следы... Он оставил внутри тебя слишком много лишнего. Он намеренно медлил с осмотром, заставляя её чувствовать каждое движение, каждый свой жест. Его пальцы в перчатках коснулись её бедра, чуть сильнее, чем требовала процедура, оставляя невидимые клейма. — Пожалуйста... просто дайте таблетку... — простонала Чимин, закрывая лицо руками. — Таблетка — это временная мера, — отрезал Чонгук, отстраняясь и снимая перчатки. — Ты придешь сюда снова через месяц. И через два. Пока этот щенок не сделает тебя обузой для твоей семьи. Ты же знаешь, что твой отец сделает с тобой, если узнает? Он выдаст тебя за первого встречного дельца, чтобы прикрыть позор. Чимин резко села, её глаза лихорадочно блестели. Страх, копившийся годами, вырвался наружу. — Я не хочу! Я никогда не захочу этого! — она схватила его за предплечье, впиваясь ногтями в белый халат. — Мой самый большой страх — это жизнь внутри меня. Она убьет меня, Чонгук. Сделает рабой. Пожалуйста... вы ведь лучший хирург. Сделайте операцию. Уберите это. Уберите матку. Сделайте меня пустой. В кабинете повисла мертвая тишина. Чонгук замер, глядя на её бледное, искаженное мольбой лицо. В его голове мгновенно сложился пазл. Если он сделает это, она станет принадлежать ему не только по контракту, но и биологически. Она будет знать, что он — единственный, кто разделил с ней её самую темную тайну. — Ты просишь о стерилизации, принцесса? — его голос стал бархатным, почти ласковым. Он коснулся её подбородка, заставляя смотреть на себя. — Это серьезный шаг. Пути назад не будет. Твой отец никогда не простит мне этого, если узнает. — Он не узнает... вы же скроете это? — прошептала она. Чонгук медленно улыбнулся. Это была улыбка дьявола, предлагающего сделку. — Я сделаю это. Я лично проведу операцию и подделаю документы под удаление кисты или аппендицит. Твой отец будет уверен, что ты здорова и готова к браку. Но... — он придвинулся к её лицу так близко, что их губы почти соприкоснулись. — У каждой услуги есть цена, Чимин. — Какая? — Ты бросишь Феликса. Завтра же. Ты исчезнешь для него. И когда придет время выбирать мужа, ты сама скажешь отцу, что твоё сердце — и всё остальное — принадлежит мне. Ты станешь моей женой, Чимин. Бесплодной, свободной от страха, но абсолютно моей. Чимин смотрела в его глаза и видела в них свою погибель. Но страх перед материнством был сильнее страха перед этим человеком. — Согласна, — выдохнула она. — Хорошо, — Чонгук выпрямился, и его взгляд стал холодным и деловым. — Готовься. Завтра вечером ты ляжешь на мой стол. И больше никто и никогда не сможет оставить в тебе свой след, кроме меня. *** Сцена в операционной пропитана запахом антисептиков и холодным блеском стали. Для Чимин это место было одновременно и алтарем её свободы, и эшафотом её прежней жизни. Яркий свет бестеневых ламп слепил, заставляя Чимин часто моргать. Она лежала на операционном столе, пристегнутая мягкими ремнями — стандартная процедура, но сейчас это ощущалось как кандалы. На ней была только тонкая больничная сорочка, а нижняя часть тела была накрыта стерильной простыней. Тихий писк мониторов, отсчитывающих пульс, казался ей обратным отсчетом до момента, когда она перестанет быть «женщиной» в понимании этого жестокого общества. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону. Вошел Чонгук. Он уже был в синем хирургическом костюме, в маске и шапочке, но Чимин узнала бы его из тысячи по одному только взгляду — темному, тяжелому и торжествующему. Он медленно мыл руки, тщательно обрабатывая каждый палец, словно совершал священный ритуал. — Всё готово, Чимин-а, — его голос, приглушенный маской, звучал непривычно мягко, но в нём слышалась сталь. Он подошел к столу и встал у её изголовья. Его ладонь в прохладной перчатке легла ей на лоб, убирая прилипшую от пота прядь волос. Чимин вздрогнула: его прикосновение было единственным, что она чувствовала в этой ледяной комнате. — Не бойся. Скоро твой самый большой кошмар исчезнет, — прошептал он, наклонившись к самому её уху. — Больше никаких страхов, никаких случайных «ошибок» вроде той, что совершил твой жалкий Феликс. После того как я закончу, ты будешь принадлежать только себе... и мне. — Спасибо... — выдохнула Чимин, её голос дрожал от смеси облегчения и подступающего ужаса. Чонгук перехватил её взгляд. Он наслаждался её уязвимостью. Он знал, что делает её калекой в глазах её отца и общества, но именно это делало её идеальной для него. Теперь она никогда не сможет продолжить род Паков, она станет «бракованным товаром» для любого другого мужчины, кроме него. — Я лично прослежу за каждым швом, — Чонгук перевел взгляд на анестезиолога, давая знак начинать. — Ты заснешь, а проснешься уже под моей защитой. Я вырезаю не просто орган, Чимин. Я вырезаю твою связь с прошлым. Анестетик начал жечь вену, и голова Чимин закружилась. Последнее, что она видела перед тем, как провалиться в темноту — это глаза Чонгука. В них не было сочувствия врача. В них было фанатичное обожание коллекционера, который наконец-то получил в руки самый хрупкий и ценный экспонат. — Спи, принцесса, — донесся до неё его голос, прежде чем мир окончательно погас. — Когда ты откроешь глаза, ты поймешь, что твоя свобода стоит в моей спальне. Прошло десять минут с момента, как наркоз подействовал. Чимин лежала абсолютно неподвижно, её грудь едва заметно вздымалась под мерный ритм аппарата ИВЛ. Вокруг стола суетились ассистенты, подготавливая лапароскопическое оборудование. — Масштаб резекции подтвержден? — сухо спросил один из ассистентов, молодой хирург, просматривая снимки МРТ. Он замялся, глядя на юное, невинное лицо спящей девушки. — Доктор Чон... Она ведь совсем молода. Такая красивая девушка не должна так губить свою матку. Может, мы предложим ей психологическую помощь вместо радикального вмешательства? Это ведь непоправимо... Воздух в операционной мгновенно стал густым и едким. Чонгук, который до этого момента проверял инструменты, медленно поднял голову. Его глаза, сузившиеся до опасных щелей, метали молнии. — Ты... — голос Чонгука был тихим, но от него по коже присутствующих пополз мороз. — Ты только что поставил под сомнение моё решение? — Нет, сэр, я просто... — ассистент побледнел, пятясь назад. — Вон, — Чонгук швырнул скальпель на металлический лоток с оглушительным звоном. — Все вон! — Но доктор Чон, по протоколу здесь должны быть анестезиолог и медсестра... — начала было старшая сестра, но Чонгук сорвался на рык. — Я сказал: ВСЕ ВОН ИЗ ОПЕРАЦИОННОЙ! — он ударил кулаком по столу рядом с инструментами. — Оставьте аппараты включенными. Я закончу сам. Мне не нужны советчики в том, что касается моей женщины. Врачи и медсестры, зная о безграничном влиянии семьи Чон и о тяжелом характере хирурга, поспешно ретировались. Они знали: спорить с ним — значит закончить карьеру, а возможно, и жизнь. Тяжелые герметичные двери захлопнулись, отрезая их от внешнего мира. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением приборов. Чонгук остался один на один с Чимин. Он медленно подошел к ней и стянул с лица маску, тяжело дыша. Весь его профессионализм на мгновение испарился, уступив место чистой, необузданной страсти. Он провел рукой в перчатке по её животу — тому месту, где скоро останутся лишь крошечные шрамы и пустота. — Губить? — прошептал он, склоняясь над её лицом. — Они ничего не понимают, маленькая принцесса. Они видят в тебе функцию, сосуд для продолжения рода. И я тоже. Чонгук стоял над спящей Чимин, сжимая в руке скальпель. Он смотрел на её плоский, беззащитный живот, и внутри него боролись холодный расчет и первобытная жадность. Удалить матку? Лишить её возможности носить его наследников? Сделать её «пустой»? — Глупая... — прошипел он, отбрасывая инструмент в сторону. Скальпель со звоном упал на кафель. — Ты думала, я позволю тебе лишить меня этого удовольствия? Ты должна родить мне детей. Пять, десять... столько, сколько я захочу. Ты будешь вечно носить мой след, Чимин. Он сорвал с себя хирургический халат и перчатки, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Наркоз всё еще держал её в глубоком сне, она была живой куклой в его руках. Чонгук бесцеремонно стянул с неё больничную сорочку, обнажая хрупкое тело под безжалостным светом операционных ламп. — Ты просила избавить тебя от страха? — он грубо развел её ноги, фиксируя их в медицинских держателях еще крепче. — Я избавлю тебя от него иначе. Ты привыкнешь к этому ощущению. Ты полюбишь его, потому что это будет единственное, что я тебе оставлю. Он не заботился о нежности. В нём кипела ярость — на Феликса, на её отца, на саму Чимин за её желание быть свободной от него. Чонгук вошел в неё одним мощным, резким толчком, заставив её тело на столе содрогнуться, несмотря на действие препаратов. Это не было актом любви. Это было клеймение. Три часа в стерильной тишине операционной раздавались лишь хлесткие звуки ударов тел и его тяжелое, животное рычание. Он брал её снова и снова, меняя позы, заставляя её мышцы растягиваться до предела. Он намеренно был предельно груб, вкладывая в каждое движение всю свою власть. Он хотел, чтобы даже в бессознательном состоянии её тело запомнило эту боль и этот захват. — Ты никуда не уйдешь... — шептал он, впиваясь зубами в её плечо, оставляя багровый след, который не сойдет неделями. — После того, что я с тобой сделаю сейчас, ты не сможешь даже встать с кровати семь дней. Я запру тебя в своем доме, и ты будешь только моей инкубаторской клеткой. Когда он, наконец, закончил, Чимин выглядела изломанной. Её бедра были покрыты синяками от его пальцев, а простыни под ней безнадежно испорчены. Он не сделал операцию. Он сделал нечто гораздо более необратимое — он сломал её волю, еще до того, как она пришла в сознание. Чонгук привел себя в порядок, надел маску и вызвал медсестер, коротким тоном приказав перевести «пациентку» в его личную VIP-палату, заявив, что операция прошла «успешно», но возникли «осложнения», требующие строгого постельного режима под его личным надзором. Когда Чимин открыла глаза в VIP-палате, первое, что она почувствовала — это раздирающая, пульсирующая боль внизу живота. Ей казалось, что внутри неё выжженная пустыня. Она едва могла пошевелить ногами, а каждое движение отзывалось стоном. Чонгук сидел рядом, листая какие-то бумаги. Заметив, что она очнулась, он натянул маску заботливого врача. — Тише, принцесса... — он взял её за руку, и его пальцы крепко сжали её ладонь. — Всё закончилось. Я сделал то, что ты просила. Ты больше никогда не сможешь забеременеть. Чимин, превозмогая боль, слабо улыбнулась. Она чувствовала себя разбитой, изнасилованной собственным телом, но ложь Чонгука подействовала как лучшее обезболивающее. Она верила, что теперь она — «пустая», а значит — свободная. Она не знала, что боль в её теле — это не следы скальпеля, а результат его трехчасовой жестокости в операционной. *** Месяц спустя. Свадебное торжество За этот месяц Чонгук провернул идеальную партию. Он убедил отца Чимин, что только их союз спасет активы Паков. Отец, видя «болезненную» дочь, которая послушно согласилась на брак, был вне себя от счастья. Он даже не догадывался, что его дочь считает себя бесплодной, а Чонгук уже планирует, как наполнит её детскую комнату. Свадьба была ослепительной. Белое платье Чимин скрывало синяки, которые до сих пор не сошли с её бедер. Она шла к алтарю, сияя от странного чувства триумфа. Она смотрела на Чонгука и думала: «Ты получил меня, но ты никогда не получишь от меня наследника. Я обманула тебя». Она не видела, как хищно блестели глаза Чонгука, когда он принимал поздравления от её отца. — Береги её, Чонгук. Надеюсь, скоро я услышу о внуках, — смеялся господин Пак, попивая шампанское. — Обязательно, господин Пак. Я приложу для этого все усилия, — ответил Чонгук, целуя руку своей невесты. Чимин жила в роскошном особняке Чонгука, чувствуя себя победительницей. Она верила, что теперь может спать с кем угодно (хотя Чонгук никого к ней не подпускал, кроме себя) и наслаждаться близостью, не боясь последствий. Каждую ночь Чонгук приходил в её спальню. Он был всё так же груб, он брал её мощно и долго, утверждая свою власть. Чимин терпела эту боль, даже наслаждалась ею в какой-то степени, потому что в её голове жила ложь: «Пусть старается. Пусть трахает меня хоть всю ночь. Там ничего нет. Я защищена». Она не знала, что Чонгук каждый вечер заменяет её витамины на препараты, повышающие фертильность. Она не знала, что матка на месте, и она здорова как никогда. Утро в их спальне было наполнено звуками плоти и тяжелым дыханием. Чонгук вколачивал Чимина в матрас с особой жестокостью, словно пытаясь выбить из него остатки всякого сопротивления. Чимин, ослепленный удовольствием и ложным чувством безопасности, метался по подушкам. Его сознание помутилось, и в пик изнуряющего оргазма, когда контроль окончательно исчез, он сорвался. — Ах... Феликс... — сорвалось с его губ тихим, влажным шепотом. Воздух в комнате будто мгновенно превратился в лед. Чонгук замер. Его тело, напряженное как стальная струна, задрожало от ярости. Он медленно отстранился, и Чимин, приходя в себя, увидел в его глазах не просто гнев — он увидел там свою смерть. — Как ты его назвал? — голос Чонгука был тише шороха змеи. — Я... Чонгук, я не хотел... это просто... — Чимин попытался отползти, но Чонгук железной хваткой вцепился в его лодыжку и резко дернул на себя. — Ты всё еще думаешь о нём? Даже когда я внутри тебя? Даже когда я дал тебе всё? — Чонгук рывком поднял его с кровати, не давая одеться. — Пойдем. Я покажу тебе, кто на самом деле владеет каждой твоей клеткой. Он потащил Чимина через длинный коридор в крыло дома, куда вход был строго запрещен. Тяжелая дубовая дверь открылась, обнажая Красную комнату. Здесь не было окон, только стены, полностью покрытые огромными зеркалами от пола до потолка, и багровый свет, льющийся из скрытых ламп. — Смотри на себя! — Чонгук швырнул Чимина на холодный пол в центре комнаты. — Смотри в каждое чертово зеркало! Он навис над ним, снова разводя его ноги. В этой комнате Чимин видел десятки своих отражений — напуганных, дрожащих, обнаженных. — Ты думаешь, ты свободен? Думаешь, я вырезал твою матку, чтобы ты мог звать других мужчин в моей постели? — Чонгук вошел в него сзади так резко, что Чимин вскрикнул, ударившись ладонями о зеркальную поверхность. — Смотри! Смотри, как твое тело прогибается под моим весом. Видишь, как ты дрожишь? Это не Феликс делает тебя таким. Это Я. Чонгук трахал его мощно, заставляя Чимина смотреть в отражения. Куда бы Чимин ни повернул голову, он видел только одно: как Чонгук берет его, как его пальцы оставляют новые багровые пятна на его белой коже. — Ты мой, Чимин-а. И внутри тебя — моя жизнь, — прорычал Чонгук, прижимая его лицом к холодному стеклу. — Ты будешь смотреть, как я заполняю тебя, пока имя этого щенка навсегда не выветрится из твоей пустой головы. Ты никогда не будешь принадлежать другому. Ты — моя инкубаторская клетка, и сейчас я докажу тебе, что твоя «операция» была лишь моей милостью, которую я могу забрать назад. В ту ночь в Красной комнате Чимин впервые начал подозревать, что его «свобода» — это самая страшная ложь, а боль в животе, которая так и не прошла за месяц, имеет совсем другую природу. Чимин не знал, сколько времени он провел в этой комнате один, запертый среди бесконечных отражений своего измученного тела. Багровый свет плавил сознание, а холод зеркал впивался в кожу. Когда дверь снова открылась, он ожидал увидеть Чонгука, но не ожидал того, что тот волочил за собой. Чонгук швырнул на пол человека. Чимин вскрикнул, узнав в этом избитом, окровавленном мужчине Феликса. Его лицо было превращено в месиво, руки связаны, а в глазах застыл ужас. — Феликс! — Чимин попытался броситься к нему, но Чонгук перехватил его за волосы, заставляя встать на колени прямо перед бывшим любовником. — Смотри на него, Феликс, — прорычал Чонгук, хватая Чимина за подбородок и заставляя его смотреть в зеркало, где отражались они все трое. — Посмотри, как твоя «принцесса» выглядит после ночи со мной. Ты думал, что оставил в нём что-то важное? Ты был лишь ошибкой, которую я исправляю. Чонгук резко сорвал с Чимина остатки одежды и, не давая ему опомниться, вошел в него сзади с такой силой, что Чимин захлебнулся криком. — Кричи! — приказал Чонгук, впиваясь пальцами в бедра Чимина. — Пусть он слышит, как ты стонешь подо мной. Пусть он знает, что ты больше не боишься последствий, потому что я владею твоим страхом. Это было невыносимо. Чимин видел в зеркале широко открытые, полные слез и боли глаза Феликса. Феликс пытался отвернуться, но люди Чонгука, стоявшие в дверях, держали его голову. Чимин кричал — от физической боли, от стыда и от осознания того, что его любовь уничтожают прямо на его глазах. — Скажи ему, что ты моя, — Чонгук двигался мощно, его удары эхом отдавались в стерильной тишине комнаты. — Скажи ему, что тебе нравится, когда я внутри. — Нет... пожалуйста... — рыдал Чимин, но Чонгук лишь ускорялся, превращая акт в пытку. — Кричи громче, Чимин-а! Чтобы он до конца своих дней помнил этот звук. Чтобы он знал, что ты — инкубатор для моих детей, и никто другой больше никогда не коснется тебя. **** Спустя 3 дня, этот инцидент стал окончательным подтверждением того, что для Чонгука не существует границ — ни моральных, ни общественных. Он хотел, чтобы весь мир знал: Пак Чимин принадлежит ему. Чимин надеялся, что поход в элитный торговый центр с подругами станет его коротким глотком свободы. Он смеялся, примерял наряды и на мгновение забыл о тяжелом взгляде мужа, который преследовал его дома. Но он не знал, что Чонгук не спускал с него глаз через объективы скрытых камер охраны. Когда один из консультантов позволил себе задержать взгляд на тонкой талии Чимина, терпение Чонгука лопнуло. Чимин зашел в пустую, сверкающую мрамором уборную, чтобы поправить макияж, но дверь за ним заблокировалась с резким щелчком. Из тени вышел Чонгук. Его вид был пугающим: расстегнутый ворот рубашки, вздувшиеся вены на шее и глаза, полные темного пламени. — Ч-Чонгук? Что ты здесь делаешь? — Чимин попятился, упираясь поясницей в холодную раковину. — Ты слишком расслабился, — прорычал Чонгук, сокращая расстояние в один шаг. — Ты думал, я позволю тебе выставлять себя напоказ? Ты надел это обтягивающее дерьмо, чтобы другие мужчины пускали слюни на то, что принадлежит мне? — Это просто одежда! Пожалуйста, люди снаружи... — прошептал Чимин, слыша голоса подруг и случайных прохожих за дверью. Чонгук не слушал. Он грубо развернул Чимина лицом к зеркалу, прижимая его грудью к холодному мрамору. Одним резким движением он сорвал с него дорогую ткань. — Пусть слышат, — выдохнул Чонгук, входя в него без всякой прелюдии, мощно и глубоко. Чимин вскрикнул, его голос эхом отразился от кафельных стен. Он попытался зажать рот ладонью, но Чонгук перехватил его руки, прижимая их к зеркалу. — Кричи, Чимин-а. Пусть все эти люди знают, что происходит за этой дверью. Пусть знают, кто тебя берет прямо сейчас. За дверью послышались неуверенные шаги и шепот: «Вы слышали это? Там всё в порядке?». Но Чонгук только прибавил темпа. Его удары были хлесткими и тяжелыми, заставляя флаконы с парфюмом на раковине дрожать и падать. — Громче! — приказал он, впиваясь зубами в шею Чимина, оставляя на ней яркое, кровавое пятно, которое невозможно будет скрыть никаким воротником. — Зови меня по имени. Пусть твой Феликс в своей камере гниет от мысли, что тебя сейчас слышит весь торговый центр! Чимин больше не мог сдерживаться. Боль, смешанная с диким, извращенным удовольствием и позором, вырвалась наружу в виде громких, надрывных стонов. Он кричал, а люди за дверью в ужасе и смущении ускоряли шаг, понимая, что в этой уборной происходит нечто, во что лучше не вмешиваться, если хочешь жить. Когда всё закончилось, Чонгук невозмутимо поправил костюм. Чимин сполз по стене, его ноги дрожали, а из глаз текли слезы стыда. — Теперь иди к своим подругам, — холодно бросил Чонгук, вытирая руки платком. — И если хоть одна из них спросит, почему ты так кричал — скажи правду. Скажи, что твой муж соскучился. *** Дом влиятельных партнеров семьи Пак был полон гостей: звон хрусталя, тихая музыка и обсуждение новых контрактов. Чимин, одетый в узкие брюки и полупрозрачную шелковую блузку, старался держаться рядом с отцом, но чувствовал на своей пояснице тяжелую, обжигающую ладонь Чонгука. Когда Чимин отошел, чтобы просто выпить воды, Чонгук последовал за ним. Как только дверь просторной, отделанной золотом ванной комнаты закрылась, Чонгук нажал на замок. — Ты сегодня слишком много улыбался тому банкиру, — прорычал Чонгук, срывая с Чимина блузку. — Чонгук, нет... там же люди... все услышат! — прошептал Чимин, но в его голосе уже слышалась сладостная капитуляция. Его тело, приученное к грубости мужа, отозвалось мгновенно. Чонгук не стал тратить время. Он развернул Чимина к раковине, грубо нагнул его и вошел в него с такой яростью, что Чимин невольно вскрикнул, ударившись лбом о зеркало. — Пусть слышат, — выдохнул Чонгук, ускоряя темп. Его удары были тяжелыми, живот к животу, звук плоти о плоть разносился по кафельному помещению и просачивался через дверь в коридор. В гостиной наступила неловкая тишина. Гости переглядывались, отец Чимина отвел глаза, делая вид, что увлечен своим напитком. Никто не смел постучать или сделать замечание — влияние Чонгука было безграничным, его боялись больше, чем скандала. Чимин тонул в ощущениях. Несмотря на грубость, его тело выгибалось навстречу каждому толчку. Он стонал громко, надрывно, забыв о гордости. Когда Чонгук почувствовал приближение финала, он схватил Чимина за волосы, заставляя его откинуть голову назад. — Я заполню тебя так, что ты не сможешь сидеть завтра, — прошипел Чонгук. Он начал кончать — долго, мощно, яростно. Чимин чувствовал, как горячая волна заполняет его изнутри, достигая той самой матки, которой, как он верил, у него больше нет. В этот момент наслаждение было настолько острым, что Чимин едва не потерял сознание. Он верил, что это безопасно. Он верил, что это просто секс. — Ты чувствуешь это? — Чонгук не отстранялся, продолжая крепко прижимать Чимина к себе. — Ты чувствуешь, как я забираю тебя себе? Каждая капля здесь, внутри. Твоя операция... она «заживает» очень странным образом, не находишь? Когда они вышли из ванной спустя сорок минут, Чимин едва держался на ногах, его губы были искусаны, а взгляд затуманен. Гости быстро отвели глаза, а Чонгук, как ни в чем не бывало, взял бокал вина и кивнул отцу Чимина: — Простите за задержку. У моей жены внезапно закружилась голова, пришлось помочь. Этот инцидент окончательно закрепил за их парой репутацию самой «порочной» и пугающей в высшем обществе. Чонгук больше не пытался соблюдать приличия — он хотел, чтобы каждый гость на этом званом вечере чувствовал его доминирование через стену ванной комнаты. *** Спустя 2 месяца Чонгук выстраивал вокруг Чимина последние месяцы. Тишина загородного дома, окруженного глухим лесом, лишь подчеркивала фатальность ситуации. Лес за окном тонул в сумерках, а в спальне загородного дома воздух застыл от жара и запаха пота. Чонгук был ненасытен. Он использовал Чимина с той же животной страстью, что и в первую ночь, не давая ему ни секунды передышки. Каждый толчок был заявлением о праве собственности. В момент мощного, сокрушительного пика, когда Чонгук в очередной раз излился глубоко внутрь, Чимин выгнулся дугой. Но вместо привычного послевкусия блаженства его накрыла волна удушающей тошноты. Он резко оттолкнул Чонгука, перевалился через край кровати, и его вывернуло прямо на дорогой ковер. — Боже... — прохрипел Чимин, вытирая губы дрожащей рукой. — Прости, я... кажется, это из-за стресса. Слишком много... слишком грубо сегодня. Чонгук не выглядел удивленным или рассерженным. Он медленно сел на кровати, его глаза в полумраке светились пугающим торжеством. Он протянул руку к прикроватной тумбочке и взял небольшую коробочку, обвязанную черной лентой. — Это не стресс, Чимин-а, — его голос был мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Это жизнь. Твоя новая реальность. Открой. Это мой главный подарок на нашу годовщину. Внутри лежали две вещи, которые мгновенно превратили его мир в пепел: 1. Тест на беременность с четкими, вызывающе яркими двумя полосками. 2. Снимок УЗИ, где на черно-белом фоне отчетливо виднелось крохотное пятнышко — плод, которому было ровно девять недель. — Что это?.. — Чимин задыхался, его глаза лихорадочно бегали по снимку. — Какая беременность? Чонгук, ты же сам... ты же сделал операцию! Ты сказал, что там ничего нет! Чонгук придвинулся ближе, обнимая Чимина со спины и кладя ладонь на его всё еще плоский, но уже хранящий тайну живот. — Я соврал, — просто сказал он, вдыхая запах волос Чимина. — Я никогда бы не уничтожил то, что делает тебя по-настоящему моей. Ты так боялся забеременеть, что этот страх был единственным, что мешало тебе принадлежать мне до конца. Теперь бояться поздно. — Ты... ты насиловал меня в операционной... ты оставил орган... — Чимин задрожал всем телом, осознавая масштаб предательства. — Я исцелил тебя, — Чонгук развернул его к себе, заставляя смотреть в глаза. — Теперь ты никогда не уйдешь. В тебе растет мой наследник. Твой папа будет в восторге, город будет аплодировать, а ты... ты будешь сидеть в этом доме, пока не родишь мне еще одного. И еще. Чимин смотрел на снимок УЗИ и понимал: его «свобода» была лишь длинным поводком, который Чонгук сегодня резко дернул на себя. Он был беременен от человека, который превратил его жизнь в элитную клетку. — Ты чудовище, — прошептал Чимин. — Я твой муж, — улыбнулся Чонгук, снова заваливая его на подушки. — И, кажется, нашему малышу пора привыкать к голосу отца. Давай продолжим? — Ты больной! Ты гребаное чудовище, Чонгук! — Чимин швырнул снимок УЗИ прямо в лицо мужу. Слёзы застилали глаза, а тело тряслось от ужаса. — Я ненавижу тебя! Я подам на развод завтра же. Я вытравлю это из себя! Слышишь? Я сделаю аборт, даже если мне придется вырезать это самой! Слова об аборте подействовали на Чонгука как удар хлыстом. Его лицо, до этого момента хранившее маску спокойствия, исказилось. Глаза потемнели, превратившись в две бездонные пропасти ярости. Чимин бросился к двери, надеясь скрыться в ночном лесу, но он не успел даже коснуться ручки. Чонгук в один прыжок настиг его. Тяжелая рука легла на плечо, и в следующее мгновение Чимин был сбит с ног и прижат лицом к холодному паркету. — Развестись? — прорычал Чонгук, придавливая его всем весом своего тела. — Убить моего ребенка? Ты, кажется, забыл, кто подарил тебе эту жизнь, Чимин. — Пусти! Убей меня, если хочешь, но я не буду рожать тебе! — кричал Чимин, извиваясь под ним. — Я тебя не убью. Я тебя перевоспитаю, — Чонгук одним рывком заломил ему руки за спину. — Ты будешь помнить этот вечер каждый раз, когда твои мысли свернут не туда. Ты поймешь, что твое тело — это не твоя собственность. Это почва для моих семян. Он не стал возвращать его на кровать. Прямо там, на жестком полу, среди разбросанных снимков УЗИ и осколков его надежд, Чонгук вошел в него с такой сокрушительной, первобытной силой, что у Чимина потемнело в глазах. Это было не просто грубо — это было наказание. Чонгук брал его долго, мощно, игнорируя мольбы и слезы. Каждый толчок был уроком покорности. Он вбивал в Чимина осознание того, что выхода нет. — Смотри на тест! — Чонгук схватил Чимина за волосы, заставляя его смотреть на две полоски, валявшиеся рядом на полу. — Это твой приговор. И каждый раз, когда ты подумаешь об аборте, я буду приходить за тобой и брать тебя еще жестче. Ты будешь вынашивать его, Чимин. Ты будешь любить его, потому что ты будешь слишком сломлен, чтобы чувствовать что-то другое. Чимин захлебывался в собственных криках, которые эхом разносились по пустому дому. Его тело горело, кости, казалось, вот-вот треснут под напором мужа. Оргазм, который Чонгук из него вырывал силой, ощущался не как удовольствие, а как окончательное признание поражения. Когда спустя несколько часов Чонгук наконец остановился, Чимин остался лежать на полу — изломанный, с окровавленными коленями и пустым взглядом. Чонгук аккуратно поднял его на руки, словно хрупкую фарфоровую куклу, и перенес на кровать. — Больше никаких разговоров о разводе, — прошептал он, целуя его в заплаканный висок. — С завтрашнего дня ты на домашнем аресте. К тебе будут приходить лучшие врачи, и если с ребенком что-то случится... ты знаешь, я найду способ заставить тебя страдать еще сильнее. Чимин молчал. Он смотрел в потолок, чувствуя тяжесть внутри своего живота. Ловушка захлопнулась. Он был не просто женой влиятельного человека — он стал его вечной заложницей. *** Спустя пять месяцев лесной дом превратился из тюрьмы в уютный кокон, где время замерло, подчиняясь природному циклу жизни. Гнев утих, сменившись тяжелым, вязким принятием, которое Чонгук взращивал в Чимине день за днём. В спальне горел приглушенный теплый свет. Чимин лежал на спине, подложив под голову мягкие подушки. Его живот, уже отчетливо округлый и тяжелый, выступал под тонкой шелковой тканью домашней рубашки. Это было живое доказательство власти Чонгука, которое теперь невозможно было игнорировать. Чонгук лежал рядом, подперев голову рукой. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, теперь был наполнен мягким, почти сакральным трепетом. Он протянул ладонь и осторожно накрыл ею живот Чимина. В ту же секунду изнутри последовал отчетливый, уверенный толчок — ребенок приветствовал отца. Чимин вздрогнул, и на его лице отразилась сложная гамма эмоций. — Он сегодня очень активный... — тихо произнес Чимин. Его голос больше не дрожал от ненависти. Чонгук подался вперед, прижимаясь ухом к животу, вслушиваясь в жизнь, которую он сам туда заложил. — Он сильный. Весь в меня, — прошептал Чонгук. Чимин долго молчал, глядя в окно на заснеженные верхушки деревьев. Его пальцы непроизвольно переплелись с пальцами мужа. — Знаешь... — начал Чимин, и его голос сорвался. — Я всю жизнь ненавидела саму мысль о материнстве. Я думала, что это конец меня как личности, что это грязная ловушка. Я ненавидела тебя за то, что ты не сделал ту операцию. Чонгук замер, внимательно слушая. — Но за эти месяцы... — Чимин опустил взгляд на свой живот. — Когда я чувствую, как он двигается... как он откликается на мой голос... что-то внутри меня сломалось. Или, наоборот, срослось. Я всё еще боюсь, Чонгук. Но я больше не хочу, чтобы его не было. Мой взгляд изменился. Я... я хочу увидеть, на кого он будет похож. Чонгук медленно поднял голову. На его губах расцвела редкая, искренняя улыбка — улыбка победителя, который получил не только тело, но и душу своей жертвы. Он знал, что природа и гормоны сделают его работу за него. Чимин больше не был мятежником. Он был матерью его наследника. — Он будет похож на тебя, принцесса, — Чонгук нежно поцеловал Чимина в округлившийся живот, а затем поднялся и прильнул к его губам в долгом, собственническом поцелуе. — Но характер у него будет мой. Теперь ты понимаешь, почему я не мог позволить тебе совершить ту ошибку? Мы — семья. Навсегда. Чимин закрыл глаза, отвечая на поцелуй. Глубоко внутри он понимал, что этот ребенок — его самая прочная цепь, но теперь эта цепь казалась ему единственной вещью, которая дает его жизни смысл. Чимин сам углубил поцелуй, притягивая Чонгука за затылок, впиваясь пальцами в его темные волосы. Это был не просто ответ — это был вызов. В его глазах больше не было слез, только затуманенный блеск страсти и странное, почти пугающее принятие своей судьбы. — Чонгук... — выдохнул он прямо в его губы, обжигая их своим дыханием. — Я хочу чувствовать тебя. Прямо сейчас. Помоги мне. Чонгук замер на мгновение, наслаждаясь своей окончательной победой. Он медленно помог Чимину раздеться, освобождая его округлое, потяжелевшее тело от шелка. В тусклом свете спальни Чимин выглядел как произведение искусства — хрупкий, но уже отмеченный печатью материнства. Чимин, не дожидаясь приглашения, оседлал Чонгука. Его движения были осторожными из-за живота, но наполненными решимостью. Он медленно опустился на него, чувствуя, как Чонгук заполняет его до предела, заставляя выгнуться и запрокинуть голову назад. — Смотри на меня, — прохрипел Чонгук, обхватывая его бедра своими мощными ладонями, помогая задавать ритм. Чимин открыл глаза. Он смотрел на мужа сверху вниз, двигаясь на нем медленно и плавно. Теперь он сам искал этой близости. Каждое движение отдавалось толчками внутри, где ребенок, казалось, затих, прислушиваясь к сердцебиению родителей. — Я твой... — шептал Чимин, сбиваясь с дыхания. — Ты победил, Чонгук. Сделай это... заполни нас снова. Чонгук смотрел на него с обожанием, смешанным с безумием. Он видел, как Чимин наслаждается своей покорностью, как он сам подставляет себя под его удары. В эту ночь в лесном доме не было места спорам и ненависти. Было только два тела, сплетенных в одно целое, и новая жизнь, которая теперь была их общим будущим. Когда пик накрыл их обоих, Чимин упал на грудь Чонгука, тяжело дыша. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным и в то же время — впервые в жизни — на своем месте. — Ты молодец, принцесса, — Чонгук укрыл их обоих одеялом, не выпуская Чимина из объятий. — Теперь ты действительно понимаешь. Теперь ты — душа этого дома. Чимин засыпал под мерный стук сердца Чонгука, зная, что завтра начнется их новая жизнь. Без Феликса, без страхов, без абортов. Только он, Чонгук и их ребенок. Чимин лежал на груди Чонгука, прислушиваясь к его размеренному сердцебиению. Тишина лесного дома больше не казалась ему зловещей — она была уютной, отгораживающей их «идеальный» мир от всего остального. Он поднял руку и нежно обвел контур лица мужа, задерживаясь на его губах. — Каким же я был слепым всё это время... — прошептал Чимин, и в его голосе не было и тени прежней горечи. — Я принимал твою заботу за клетку, а твою страсть — за жестокость. Ты ведь просто любил меня. Ты сделал всё это, чтобы я наконец-то принадлежал тебе по-настоящему. Чтобы я перестал бояться самого себя. Чонгук перехватил его ладонь и запечатлел на ней долгий, собственнический поцелуй. Его план сработал идеально: Чимин сам оправдал всё содеянное с ним. — Я всегда знал, что ты поймешь, — Чонгук притянул его ближе, его рука снова легла на округлившийся живот Чимина, где рос их первый наследник. — Ты был слишком хрупким, чтобы справиться с этим миром в одиночку. Я просто взял на себя смелость направить тебя. Чонгук приподнялся, глядя Чимину прямо в глаза. В его взгляде вспыхнул огонь новой, еще более масштабной одержимости. — Но этот ребенок — только начало, Чимин-а. Я хочу, чтобы этот дом наполнился детским смехом. Я хочу видеть тебя беременным снова и снова. Я хочу еще больше детей от тебя. Столько, сколько твое тело сможет выносить. Чимин вздрогнул, но теперь это была дрожь предвкушения. Тот самый человек, который пять месяцев назад готов был вырезать себе матку, теперь лишь сильнее прижался к мужу. Идея стать «инкубатором» для Чонгука больше не пугала его — она давала ему чувство исключительности. — Столько, сколько ты захочешь, Чонгук-а... — выдохнул Чимин, подставляя шею под его поцелуи. — Я рожу тебе всех, кого ты попросишь. Чонгук торжествующе улыбнулся. Он получил всё: власть, наследника и сломленную, обожающую его душу. В эту ночь лес стал свидетелем того, как окончательно исчезла Пак Чимин, а на её месте родилась госпожа Чон — верная спутница самого опасного человека в городе. Пар наполнял ванную комнату, оседая каплями на золотых смесителях. Чонгук нежно омывал тело Чимина, но его ласки быстро переросли в нечто более жадное. Он не хотел ждать. Вытащив мокрого, тяжело дышащего Чимина из ванны, он набросил на него лишь короткий халат и вывел в просторный холл загородного дома. Прямо там, на длинном мраморном столе, который обычно служил для завтраков, Чонгук рывком усадил Чимина. Его не заботило, что они не одни. Его не заботило, что Чимин был уязвим в своем положении. — Чонгук, подожди... — выдохнул Чимин, но его протест утонул в глубоком, властном поцелуе. Чонгук вошел в него мощно, с тем самым животным напором, который Чимин теперь обожал. Мрамор был холодным, но тела горели. Звуки их близости — тяжелые стоны Чимина и ритмичные удары — разносились по всему открытому пространству дома. В тени дверного проема, сжимая пальцами край дорогой портьеры, стояла Миён — младшая сестра Чимина. Она приехала без предупреждения, надеясь застать Чонгука одного, но увидела то, что разбило её сердце на куски. Она любила Чонгука с тринадцати лет. Она ловила каждый его взгляд, она мечтала, что когда-нибудь станет его женой. Она ненавидела Чимина за его хрупкость, за его вечные страхи, считая, что он недостоин такого мужчины. Миён видела всё: как Чонгук сжимает бедра её, как он целует его округлившийся живот с такой нежностью, о которой она не смела и просить. Она видела, как её «холодный» и «неприступный» идеал превращается в раба страсти рядом с Чимином. — О боже... — прошептала Миён, её лицо исказилось от боли и ярости. Чонгук на мгновение открыл глаза и посмотрел прямо в сторону проема. Он заметил её. Он видел её бледное лицо и слезы, но он не остановился. Напротив, он обхватил Чимина еще крепче, заставляя его выкрикнуть его имя так громко, чтобы это эхом отозвалось в ушах сестры. Это был его способ показать всем: Чимин — его единственная слабость и его единственная победа. Чимин, находясь на пике наслаждения, ничего не замечал вокруг. Он только сильнее обхватывал шею Чонгука ногами, полностью отдаваясь его власти. Миён не выдержала и бросилась прочь, давясь рыданиями. Она поняла: сколько бы она ни ждала, сколько бы ни любила, для Чонгука она всегда будет лишь бледной тенью по сравнению с тем миром, который он создал внутри Чимина. Чимин проводил взглядом мелькнувшую тень сестры. Он слышал её всхлип, видел подол её платья, скрывшийся за дверью, но вместо стыда или сочувствия почувствовал лишь странный, темный прилив триумфа. Он повернул голову к Чонгуку, тяжело дыша. — Она видела нас... Миён всё видела, — прошептал Чимин, и на его губах появилась слабая, почти порочная улыбка. — Она ведь любит тебя, Чонгук. С самого детства. Ты только что разбил её мир. Чонгук даже не обернулся в сторону двери. Он лишь сильнее вжался в Чимина, прижимая его к холодному мрамору стола, заставляя того вскрикнуть от новой волны ощущений. — И что с того? — Чонгук низко рассмеялся, и этот смех вибрировал прямо в груди Чимина. — Пусть смотрит. Пусть весь мир смотрит и знает, что я никогда не насыщусь тобой. Он взял лицо Чимина в свои ладони, заставляя его смотреть только на себя. В глазах Чонгука не было ни капли жалости к сестре жены — там была только бесконечная, пожирающая одержимость. — Послушай меня, Чимин-а, — прорычал он, толкаясь еще глубже. — Для меня существуешь только ты. Твое тело, твой голос, этот ребенок внутри тебя — это моя единственная истина. Всё остальное — просто ошибки. Твоя сестра, твой бывший любовник, все эти люди вокруг — они просто декорации. Ты — единственное, что имеет значение. Чимин закрыл глаза, отдаваясь этому безумию. Ему было всё равно на чувства Миён. Ему было всё равно на мораль. В словах Чонгука он нашел свое высшее оправдание. Быть «единственной истиной» для такого монстра было слишком сладко. — Я люблю тебя... — сорвалось с губ Чимина в момент мощного финала. — Я знаю, — ответил Чонгук, целуя его в лоб. — У тебя просто нет другого выбора. Они остались в тишине огромного дома, два человека, создавших свой собственный, жестокий рай, где любовь была неотделима от власти, а преданность — от боли. Чимин наконец-то был дома. В руках человека, который ради него превратил весь остальной мир в «ошибку». *** Миён обратно пришла, надеясь найти хотя бы тень прежнего Чимина — того, кто боялся Чонгука, кто искал защиты. Но то, что она увидела, заставило её понять: Чимин не просто сдался, он растворился в этой одержимости. Миён сидела в гостиной, нервно сжимая чашку остывшего чая. Чимин сидел напротив — спокойный, сияющий какой-то внутренней, мягкой силой. Его живот под легким кашемировым свитером выглядел как священный артефакт. — Чимин, ты действительно счастлив? — тихо спросила Миён, вглядываясь в его лицо. — После всего, что он сделал... Ты ведь даже не выходишь из дома без его ведома. Чимин только мягко улыбнулся, поглаживая живот. — Ты не понимаешь, Миён. Раньше я была одна. А теперь я — центр его мира. Это не тюрьма, это... Дверь в прихожую распахнулась. Тяжелые шаги Чонгука мгновенно изменили атмосферу в доме. Миён вздрогнула, её сердце пустилось вскачь, но Чонгук даже не посмотрел в её сторону. Он зашел в гостиную, нагруженный пакетами из лучших бутиков и кондитерских. Запах дорогого шоколада и свежей выпечки наполнил комнату. — Принцесса, я дома, — его голос, обычно холодный как сталь, прозвучал так нежно, что Миён едва не задохнулась от зависти. Чонгук подошел к Чимину, игнорируя присутствие сестры. Он опустился на одно колено прямо перед креслом, в котором сидел Чимин. Сначала его руки легли на живот мужа. Чонгук прижался губами к ткани свитера, закрыв глаза. — Привет, малыш. Папа очень скучал по вам сегодня, — прошептал он, и Чимин ласково запустил пальцы в его волосы. Затем Чонгук поднялся и накрыл губы Чимина долгим, собственническим поцелуем. Это был не просто поцелуй — это была демонстрация власти перед незваной гостьей. — Я купил те пирожные с малиной, которые ты просил утром, — Чонгук наконец мельком взглянул на Миён, и его взгляд стал ледяным. — О, Миён. Ты всё еще здесь? Надеюсь, ты не утомляешь мою жену своими глупыми вопросами. Ему сейчас нужен покой. Чимин прижался к плечу Чонгука, глядя на сестру с легким сочувствием, которое ранило её сильнее, чем любая грубость. — Всё хорошо, Чонгук-а. Миён просто зашла проведать нас, — сказал Чимин, принимая из рук мужа коробочку с подарком. — Посмотри, Миён, Чонгук всегда знает, чем меня порадовать. Я так люблю их обоих. Миён смотрела на эту идиллию, и ей казалось, что её тошнит от этого "сладкого" воздуха. Чонгук снова поцеловал Чимина, на этот раз в шею, оставляя влажный след. — Я люблю вас больше жизни, — прошептал Чонгук, и в его глазах Миён увидела предупреждение: «Он мой. И эта жизнь — моя. А ты здесь никто». Не выдержав, Миён вскочила и, не прощаясь, выбежала из дома. Она поняла, что Чимину не нужна помощь. Он добровольно выбрал свою золотую клетку, потому что в ней его любил монстр, о котором она могла только мечтать. **** Чимину оставалось всего две недели до родов. Его живот стал совсем тяжелым, и он передвигался по дому медленно, наслаждаясь тишиной загородного поместья. Чонгук уехал на важную встречу в город, оставив усиленную охрану, но он не учел одного — враг уже был внутри семьи. Миён приехала под предлогом помощи с вещами для малыша. Охрана, знающая её в лицо, пропустила девушку без подозрений. — Чимин, на улице такой свежий воздух, давай посидим на веранде? — мягко предложила Миён, помогая брату встать. — Тебе нужно подышать перед сном. Они вышли в сад, скрытый густыми деревьями. В этот момент из тени деревьев вышла фигура. Чимин замер, его сердце пропустило удар. Перед ним стоял Феликс. Он был бледным, истощенным после тюрьмы, с горящим взглядом человека, которому нечего терять. — Феликс?.. — прошептал Чимин, невольно прикрывая живот руками. — Как ты здесь... — Миён помогла мне, Чимин-а, — голос Феликса дрожал от боли и ярости. — Я пришел забрать тебя. Мы уедем. Прямо сейчас. Я нашел врачей, они помогут тебе родить... а потом мы забудем об этом чудовище навсегда. Миён отошла в сторону, её лицо исказилось от злой улыбки. — Уходи с ним, Чимин. Исчезни. Чонгук никогда тебя не найдет. А я... я позабочусь о том, чтобы он забыл о тебе в моих объятиях. — Ты с ума сошла! — Чимин попятился назад к дому. — Я никуда не пойду! Я люблю его! Феликс, уходи, пока охрана не увидела тебя! Но Феликс, ослепленный своей «миссией спасения», схватил Чимина за руку. — Он сломал тебя! Это Стокгольмский синдром, Чимин! Ты носишь ребенка дьявола! Я спасу тебя, даже если мне придется тащить тебя силой! В этот момент за их спинами раздался ледяной, знакомый до боли голос, от которого кровь застыла в жилах у всех присутствующих: — Кажется, я забыл напомнить тебе, Феликс... что из моей тюрьмы выходят только в морг. Чонгук стоял на ступенях веранды. Он вернулся раньше. В его руке был пистолет, а взгляд обещал медленную и мучительную смерть каждому, кто посмел прикоснуться к его «истине». Чонгук был похож на демона, вышедшего из самой преисподней. Он избивал Феликса с холодным, методичным остервенением, превращая его лицо в кровавое месиво. Каждый удар был местью за то, что тот посмел коснуться того, что принадлежит только Чонгуку. Феликс уже не сопротивлялся, он лишь хрипел, медленно теряя сознание на холодном полу веранды. Миён, забившаяся в угол, захлебывалась в рыданиях, закрывая уши руками. Она видела истинное лицо человека, которого «любила», и теперь этот лик внушал ей только парализующий ужас. — Ты... — Чонгук медленно повернулся к ней, вытирая окровавленные костяшки пальцев платком. Его голос был тихим, как шелест смерти. — Ты предала собственную кровь. Ты привела эту падаль к моему порогу. Я обещал тебе, Миён... я уничтожу тебя так медленно, что ты будешь умолять меня о пуле. Он сделал шаг в её сторону, и в этот момент тишину сада разорвал резкий, надрывный вскрик. — Чонгук! — Чимин согнулся пополам, хватаясь за перила. У его ног на светлом дереве веранды быстро растекалась лужа. — Чонгук, воды... отошли! Помоги мне! Гнев Чонгука мгновенно сменился ледяной концентрацией. Крик Чимина подействовал как ушат холодной воды, вырывая его из марева ярости. Он в одну секунду оказался рядом с мужем, подхватывая его на руки и не давая упасть. — Я здесь, принцесса. Я рядом, — прошептал он, прижимая Чимина к себе, игнорируя кровь на своих руках. Он бросил последний взгляд на охрану, которая уже оцепила периметр: — Феликса — в подвал. Если он сдохнет раньше времени, вы пойдете следом. Миён... заприте её в её комнате. С ней я разберусь лично, когда мой сын будет на моих руках. Чонгук внес Чимина в дом, направляясь в подготовленную медицинскую комнату. Начались схватки — резкие, сильные, не оставляющие места для страха. Чимин сжимал руку Чонгука так сильно, что его ногти впивались в кожу, но Чонгук даже не поморщился. — Дыши, Чимин-а. Просто дыши. Ты сильный. Скоро ты увидишь его, — Чонгук целовал его в потный лоб, его голос был единственным якорем для Чимина в этом океане боли. Пока на улице убирали следы бойни, в стенах дома рождалась новая жизнь. Чонгук не отходил ни на шаг, принимая участие в каждом моменте. Для него этот ребенок был не просто наследником, это был символ его абсолютной власти и их неразрывной связи. Спустя несколько часов изнурительной борьбы в комнате раздался первый, громкий крик младенца. Чонгук берет сына на руки и впервые плачет. В комнате пахло стерильной чистотой и тем особенным, сладковатым ароматом новорожденного, который ни с чем нельзя спутать. Чонгук, всё еще в рубашке с закатанными рукавами, на которых виднелись пятна крови Феликса, осторожно держал на руках крошечный сверток. Его руки, способные убивать, сейчас дрожали от нежности. Он подошел к измученному, но сияющему Чимину и бережно передал ему сына. — Посмотри на него, Чимин-а... — прошептал Чонгук, садясь на край кровати. — Почувствуй, как он пахнет. Это наш запах. Наша кровь. Чимин прижал младенца к груди, вдыхая его аромат, и по его щекам потекли слезы облегчения. В этот момент всё — боль, ложь, Красная комната — отошло на задний план. Осталась только эта маленькая жизнь. Чонгук склонился и поцеловал их обоих: сначала сына в крошечный лоб, затем Чимина в губы. — Я люблю вас больше всего на свете. Вы — единственное, что имеет смысл в этом никчемном мире. Теперь нас никто не разлучит. Прошло шесть часов. Глубокая ночь окутала поместье. Чимин и малыш спали крепким сном, восстанавливая силы. Чонгук долго сидел в кресле напротив кровати, просто глядя на них. Его взгляд был тяжелым и преданным. Убедившись, что они в безопасности, он встал и бесшумно вышел. *** Чонгук спустился в холодный, сырой подвал. Там, привязанные к разным стульям, находились Феликс и Миён. Феликс едва дышал, его лицо было неузнаваемым, а Миён просто оцепенела от ужаса, глядя в пустоту. Чонгук подошел к большому экрану на стене и нажал кнопку. В подвале вспыхнул свет от мониторов. На них в режиме реального времени транслировалась спальня: спящий, умиротворенный Чимин, прижимающий к себе младенца в колыбели. Это была картина абсолютного, чистого счастья. — Смотрите, — голос Чонгука звучал как приговор. — Смотрите внимательно. Это — моя семья. Моя крепость. Вы хотели разрушить это? Вы хотели забрать его у меня? Он подошел к Феликсу и схватил его за подбородок, заставляя смотреть на экран. — Видишь его, Феликс? Это мой сын. Он никогда не узнает твоего имени. Ты для него — ничто. Пыль. Феликс поднял голову, сплевывая кровь на бетонный пол. Его взгляд был направлен на монитор, где Чимин мирно спал, прижимая к себе новорожденного. Горькая, ломаная усмешка исказила его губы. — Ты выиграл, Чонгук... — прохрипел Феликс. — Ты вытравил из него всё человеческое, пока не осталась только жажда подчинения. Самое страшное не то, что ты его запер... а то, что ему понравилась эта клетка. Ты превратил его в своё подобие. Вы оба заслуживаете друг друга в этом аду, который называете домом. Чонгук даже не моргнул. Слова Феликса были для него лишь подтверждением его триумфа. Если это ад, то он был его полноправным королем. Но тут тишину разорвал истошный, захлебывающийся крик Миён. Она рванулась в своих путах, её лицо покраснело от слез и ярости. — За что?! — кричала она, глядя на Чонгука с безумной надеждой. — Я любила тебя с тринадцати лет! Я ждала тебя, когда ты уезжал, я ловила каждое твое слово! Я была готова на всё ради тебя! Я лучше Чимина! Я сильнее, я преданнее! Он ведь даже не хотел твоего ребенка, он хотел вырезать его! А я... я бы родила тебе сотни детей по своей воле! Зачем ты выбрал его, Чонгук?! Чонгук медленно подошел к ней. Он наклонился так близко, что Миён почувствовала холод его дыхания. — В этом и была твоя ошибка, Миён, — тихо, почти ласково произнес он. — Твоя любовь была добровольной. Мне неинтересно то, что отдают даром. Чимин сопротивлялся, он ненавидел меня, он боролся... И тем слаще было ломать его, пока он не стал моей тенью. Он выпрямился, поправляя манжеты рубашки. — Ты «лучше»? Нет. Ты просто предсказуема. А Чимин — это моя работа, мое творение. Каждая его улыбка теперь принадлежит мне, потому что я заставил его улыбаться. Уведите их. Мне надоело слушать этот шум. Чонгук вышел, оставив за спиной их крики и проклятия. Он поднялся наверх, в теплую, наполненную светом спальню. Чимин проснулся и протянул к нему руки. — Чонгук-а... ты долго. Малыш проголодался. Чонгук сел на кровать, обнимая свою семью. Он смотрел на Чимина и понимал: неважно, как они к этому пришли. Важно лишь то, что теперь, в этом доме, его слово — закон, а их любовь — единственная религия. Клетка была закрыта навсегда, и её обитатели были абсолютно счастливы в своём безумии. **** Спустя 2 года их жизнь превратилась в ту самую идиллию, которую Чонгук так кропотливо выстраивал на крови и подчинении. Теперь это была не просто клетка — это была настоящая крепость, наполненная детским смехом и абсолютной преданностью. Солнечные лучи заливали террасу роскошной виллы на побережье Италии. Здесь, вдали от старых врагов и призраков прошлого, Чонгук и Чимин начали новую главу. С прошлым было покончено навсегда: Феликс так и не доехал до тюрьмы — «несчастный случай» в пути стер его имя из списков живых. Чимин сидел в удобном кресле, подставив лицо морскому бризу. Его живот уже заметно округлился — пятый месяц. Чонгук лично возил его к лучшему врачу, и когда на экране УЗИ они увидели маленькое, бьющееся сердечко их будущей дочери, Чонгук впервые не сдерживал улыбку триумфатора. — На этот раз это будет принцесса, — прошептал Чонгук, подходя к мужу со спины и накрывая его живот ладонями. — Она будет такой же красивой и такой же «моей», как и ты. Их двухлетний сын, Чон-младший, весело бегал по траве рядом, играя с огромным псом. Чимин откинул голову на плечо Чонгука, прикрыв глаза. Он больше не чувствовал боли или страха. Его мир сузился до размеров этой виллы и этого мужчины. Тень прошлого Тем временем, в холодном и сером городе, который они покинули, женщина в грязной форме уборщицы оттирала пол в общественном туалете вокзала. Её руки были красными от едкой химии, а лицо — серым от недоедания. Это была Миён. Чонгук сдержал слово: Он сделал нечто худшее — он стер её личность. По его приказу от неё отвернулись все друзья и родственники. Ей было запрещено занимать любую должность, выше поломойки. Каждый её цент уходил на оплату крошечной комнаты в трущобах. Она иногда находила в старых газетах светскую хронику, где мельком упоминались «влиятельный бизнесмен Чон и его прекрасный спутник», и её сердце обливалось ядом. Она была одна. Брошена всеми в мире, где единственным законом была воля Чонгука. — О чем ты думаешь? — спросил Чимин, чувствуя, как пальцы мужа переплетаются с его собственными. — О том, что я наконец-то получил всё, что хотел, — ответил Чонгук, целуя Чимина в макушку. — Ты, наш сын, наша дочь... Весь мир у наших ног. Чимин улыбнулся и погладил свой живот. Он знал, что Чонгук позаботился обо всем. Враги мертвы, предатели наказаны, а он... он наконец-то научился любить свою золотую клетку, ставшую для него единственным раем. Впереди была долгая жизнь, полная роскоши и тишины, которую никто и никогда больше не посмел бы нарушить. Ночь в их новом доме была наполнена только звуками прибоя и тяжелым, прерывистым дыханием. В детской давно спал их сын, а в главной спальне время словно остановилось. Чонгук, ставший в этой стране владельцем собственной элитной клиники, теперь сам был законом и медициной. Он не отпускал Чимина уже три часа. Их тела, мокрые от пота, слились в едином ритме. Чонгук брал его снова и снова, изливаясь внутрь, словно стремясь оставить свой след в каждой клетке Чимина. Его страсть была ненасытной, как и в первый день. Чимин, задыхаясь от удовольствия, закинул голову назад. В его сознании всплыл тот самый день в больнице — холод операционной, его собственные крики и мольбы избавить его от того, что теперь стало его главной гордостью. «Как же я был глуп,» — подумал Чимин, обвивая ногами бедра мужа. Он вспомнил, как Чонгук вошел в ту палату, как забрал его себе, как превратил его страх в это бесконечное наслаждение. Чонгук почувствовал, как мысли Чимина уплывают в прошлое. Он резко схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — О чем ты думаешь? — его голос был низким и угрожающим. — Опять тени прошлого? Опять тот неудачник Феликс всплыл в твоей голове? — Нет, Чонгук-а... — выдохнул Чимин, прижимаясь к его ладони. — Я думаю о том, какой подарок ты мне сделал. Я думаю о том, что принадлежу тебе. — Правильно, — Чонгук вошел в него еще мощнее, заставляя Чимина вскрикнуть. — Забудь это имя. Забудь, что кто-то другой когда-то смел смотреть на тебя. Если я почувствую, что ты снова грустишь о нем, я запру тебя в этой комнате. Ты забудешь, как пользоваться ногами, потому что я не дам тебе встать с этой кровати неделю. Ты будешь только лежать и принимать меня. Ты понял? — Да... — простонал Чимин, чувствуя, как по телу проходит очередная волна оргазма. — Только ты. Только твое. Чонгук удовлетворенно улыбнулся и снова накрыл его губы поцелуем, забирая весь воздух. В этом доме не было места воспоминаниям, здесь была только реальность, созданная Чонгуком: горячая плоть, запах секса и абсолютная, непоколебимая власть одного человека над другим. Чимин закрыл глаза, окончательно растворяясь в своем муже. Он был счастлив в своей клетке, потому что ключи от неё были в руках того, кого он боготворил.