Клинок и трепет

Он сидел регентом в стамбульском дворце по воле отца. Близорукость, тот самый физический недостаток, заставляла его щуриться. Взгляд, скользнув по парчовым складкам, утонул в пространстве ковра у подножия. Там, в густой синеве и красных завитках шерсти, медленно падал от высокого стрельчатого окна золотой архипелаг солнечного зайчика — отражение от кубка или кинжала, проползавшее вспять, от края к центру, растворяясь и вновь возникая на гребнях поддельных волн. Волосы на висках липли к вискам утомлённого сына, следившего за случайным лучом, резвившимся, покуда не наступит час встать и принять визитершу. — Душа моя. — Фаворитка Рана, появившись, как то ожидалось, в положенное время, без поклона прошла к трону, заместив собой свет играющего заката. — Я чувствую, будущее будет за нами. Срез дня она скоротала в гареме у ног госпожи Михримах. Старшая дочь падишаха — дивная в пересудах, — была как простуда, которой недавно переболел младший сын Баязидовой фаворитки. Улыбаясь победе, ясность которой она ещё не прояснила себе, Рана ухмыльнулась с ленцой, сокращая неотвратимое расстояние. Луч окончательно растворился, рассеяв золотой архипелаг в синей бездне ковра. Баязид медленно поднял глаза, и мир, бывший секунду назад таким острым в своей крохотном мираже, снова расплылся в привычной, давящей монументальности зала. «Любопытно, — подумал он, чувствуя, как мысль движется с той же упрямой медлительностью, что и солнечный зайчик. — Этот луч, этот безымянный гонец — вот истинный правитель мгновения. Он пришёл, показал свой призрачный край, и ушёл. И разве моё право — не такой же луч, отражённый от кубка моего отца? Призрачность власти, дрожащий на поверхности чего-то твёрдого и настоящего». Баязид вспомнил, как в юности, во дворце Коньи, он наблюдал пылинки, кружащиеся в столбе света из круглого окна: казалось, это и есть танец джиннов — само вещество времени. Тогда ему было позволено просто смотреть. Теперь же он видел: заговоры в поклоне визиря, угрозу в двусмысленности письма, будущее — в бледности лица брата. Рана, прервавшая эту минутную благодать, была частью этого нового, тяжёлого взгляда. Она была не лучом, а рукой, заслоняющей свет. Её «Будущее будет за нами» звучало не как обетование, а как грубое упрощение. Будущее, только что явленное ему в виде обратного, растворяющегося движения, — какое «нам» оно могло принадлежать? Оно принадлежало тому же безличному закону, что заставлял свет ползти вспять и гаснуть. Его близорукость, этот физический изъян, вдруг представилась ему не недостатком, а иным способом познания. Чтобы разглядеть завитки на ковре, нужно было не видеть трон. Чтобы увидеть мимолётную игру рока, нужно было перестать видеть империю. Может, отец, Сулейман, с его орлиным, всеобъемлющим взором, как раз и был слеп к этому? Духота зала сгущалась. Будучи престолонаследником, Баязид дыханием втягивал в себя жар имперской громадины. Он повернул голову к Ране, и его взгляд, уже не прикованный к ковру, а скользнувший по её уверенной фигуре, заслонившей алое окно, стал вдруг ясным и холодным, как лезвие того самого кинжала, что отбросил исчезнувший луч. — Будущее, — произнёс Баязид, и его голос прозвучал непривычно тихо, но отчётливо в внезапно наступившей тишине зала, — уже написано. Но не на свитках улема и не в указах дивана. Оно написано там. — Он слегка кивнул в сторону пустого теперь ковра. — Узор, который кажется волнами, — недвижим. Свет, который кажется шевелящимся, — гаснет. Ты говоришь «будет за нами», как будто мы можем поймать этот луч и зажать в ладони. Мы можем лишь на миг заместить его собой. Как ты сделала сейчас. Он медленно поднялся с трона, ощущая, как тяжесть парчи обрушивается на него вновь. Мгновение созерцания кончилось, уступив часу действия: теперь он нёс в себе холодное знание, вынесенное из игры света: его правление, когда бы оно ни наступило, уже было обречено быть отражением: упрямым движением вспять — к центру, где нет ничего, кроме изначального узора. Оттенок света и орнамент ковра, по которому тот просеменил, — то была сомнительная выспренность, к коей он неумышленно приобщил свою фаворитку. Рана, упорно заблуждавшаяся, отреклась уже от ощущения превосходства, испытав стыд, чей источник отследить не могла. Ей жгло щёки, а запах интриги подменило благоухание амбры. Неудавшееся слово влекло за собой следующую неудачу: шехзаде изъялся в пределы террасы, оставив наложницу наедине с тенью престола; теперь комната казалась грандиознее и безобразней. Она осталась стоять, эта Рана, в позе, которой, казалось, обучали не в гареме, а в какой-то забытой таверне. Престольная тень, удлинившись, легла на неё иссиня-черным атласом, и в этом внезапном мраке её фигура утратила уверенность наложницы, обернувшись простым очертанием, вырезанным из густой, бархатистой темноты, в которой лишь глаза сохраняли тусклое мерцание, подобное отблеску на сырой гальке. — Я не выношу чужого уныния, — доверила служанке Рана, вышедшая из комнаты Баязида. — А он не в пример… Повязал себя размышлениями. С печатью непонимания на лице, калфа, занеся взгляд на сомкнутые губы султанши, бессознательно почесала свой зудевший левый сосок через ткань, успев вздохнуть густотой сложностью из покоя, что теперь пропал окончательно за запертыми дверями. — Как жаль, — ответила прислужница, добавочно вставив зачем-то: — Хюррем султан возвратилась из сада. Быть может, навестите её? Без поощрения, баязидова фаворитка развернулась, и тогда случилось неизбежное: маленький, вполне приватный взрыв под юбками её платья. Звук был не грубым, а скорее приглушенно-шелестящим, словно с досадой лопнул мыльный пузырь, надутый неловкостью. Рана ощутила, как невидимая волна, теплая и влажноватая, отделилась от нее и устремилась в пространство предлинного коридора, чтобы навсегда поселиться в анналах этого вечера. Служанка замерла немым изумлением; взгляд ее, секунду назад рассеянный и подобострастный, внезапно приобрел остроту ищейки, нашедшей улику. В этой тишине, густой, как сливки, прозвучал лишь одинокий и безукоризненно тактичный чих евнуха за гобеленом — единственного существа, осмелившегося нарушить молчание.