Зависть, зависть, зависть

.*.｡ଘ( ᐛ ) ଓ+(*´﹀`*)..｡*ﾟ+ Берёзы. Я всегда ненавидел берёзы. Их белая кора похожа на кожу содранную живьём, а чёрные трещины – на швы от грубых ниток. Здесь, за этим окном, их целая роща. Но они не настоящие. Я знаю. Потому что вчера их было три, а сегодня – семь. И одна плачет смолой, как волчьей слезой. Больница пахнет пеной. Пеной дней, которая скапливается в углах палат и под капельницами. Я разгребал её пальцами, пока медсестра не забрала мои тапочки – сказала, что шнурки от них я могу использовать «не по назначению». Какое назначение у шнурка в палате 309? Завязать время в узел, чтобы оно перестало течь? Мне сказали: «У вас галлюцинации». Они не называют моё имя. Имя даёт личность, а личность подразумевает ответственность. А они не хотят отвечать за то, что происходит со мной. Но я был весел. Клянусь. Когда привезли, я смеялся так, что даже санитар, эта гора в белом халате, ухмыльнулся. Молодость не забыть. Она кричит в тебе, даже когда горло уже сорвано. Я помню, как мы с Секби носились по этим самым болотам за городом, где звёзды тонули в чёрной воде, а цыгане разводили костры для своих вечных свадеб. Мир был так тесен, что мы вдвоём заполняли его целиком. Теперь мир – это палата три на четыре. И Секби в нём нет места. До вчерашнего дня. В окно мне бьёт кровавый свет заката. Он не просто красный. Он тёплый, липкий, пахнет железом и… кожей. И в этом свете я вижу его. Тёмный силуэт в проёме. Не в окне – окно закрыто. В проёме между шкафом и тумбочкой. Там, где тень гуще всего. Секби. Он не смотрит на меня. Он стоит, повернув голову к стене, на которой я углём от спички рисовал свои схемы. Схемы побега. Схемы соединения звёзд в новые созвездия. Схемы, как разобрать и собрать тишину, чтобы она звучала, как его голос. Это сон, конечно. Сон, который пришёл прямо мне в руку. Я чувствую его вес, плотность, как будто я держу отрубленную, но всё ещё тёплую птицу. Этот сон – нож, воткнутый мне в печень. Тихая, тупая боль зависти. Да. Зависти. Мой стол завален абы чем. Обрывками бумаг, фантиками, крошками хлеба, слепленными в шарики. И рисунками. Безумными схемами. На одной – лабиринт, выход из которого лежит через его глаза. На другой – электрическая цепь, где батарейкой служит наше рукопожатие, а проводками – прожилки на моих запястьях. В тот вечер, когда он впервые появился, ночь стала ещё сильней. Она давила на грудь, как мокрая глина. Раньше я боялся. Пытался отогнать его видение, кричал на санитаров, что в углу кто-то есть. Они кололи мне успокоительное, и я тонул в липком сне, где Секби смеялся надо мной. Но сегодня… сегодня всё иначе. Я не буду больше прятать её. Эту зависть. Она кипит во мне, как яд в колбе. Я завидую ему. Дикой, животной, всепоглощающей завистью. Он там, снаружи. Он дышит воздухом свободы, который пахнет дымом и болотом. У него есть друзья. Те самые, с которыми мы когда-то бегали. Они всё ещё вместе. Они смеются над шутками, которых я уже не слышу. Они хлопают его по плечу. Касаются его. Они – его друзья. Друзья Секби. А я здесь. В пенопластовой тишине, среди белых стен, которые впитывают мои крики, как губка. Я – рисунок на промокашке. Схема, которую не могут расшифровать. Призрак в собственной жизни. Силуэт в углу шевелится. Поворачивается. Я не вижу лица – только тёмный контур, знакомый до боли в костях. — Они были у реки, — говорит он. Голос не звук, а прямой укол в сознание. — Жгли костёр. Клеш играл на гитаре. Ты помнишь, как он всегда фальшивил? Помню. О, Боже, как я помню. И как мы с ним смеялись потом, валяясь в сырой траве. — Они говорили обо мне? — спрашиваю я, и мой голос скрипит, как несмазанная дверь. Силуэт молчит. Это молчание – ответ. Нет. Не говорили. Они уже забыли. Я стал анекдотом, историей, которую рассказывают шепотом: «Помнишь Санчеза? Сошёл с ума. Сидит в психушке». Зависть. Она заполняет меня, как бетон. Тяжёлая, серая, неумолимая. Она вытесняет страх, вытесняет тоску. Остаётся только она – жгучее, едкое чувство, которое хочет одного: чтобы он был здесь. Со мной. Чтобы его мир сузился до размеров моей палаты. Чтобы его друзья стали призраками, а его смех – эхом в этих стенах. Я был лучше всех. Лучше Клеша с его гитарой, лучше Джаста, который всегда шутил. Лучше их всех. Я был ему ближе всех. Я знал, о чём он молчит. Я понимал его без слов. И что теперь? Теперь я – экспонат в музее собственного безумия, а он – живая легенда среди берёз и болот. — Я хочу, чтобы ты остался, — говорю я силуэту. — Навсегда. В окно бьёт последний луч кровавого света. Он падает прямо на стол, на мои схемы. И я вдруг вижу. Вижу не глазами, а тем местом, где рождаются кошмары и прозрения. Это не просто рисунки. Это план. План не побега. План возвращения. Если я не могу выйти в его мир… значит, его мир должен прийти ко мне. Весь. Со всеми его друзьями. С ним самим. Ночь за окном сгустилась, стала плотной, как стена. Сильней. Она не снаружи. Она внутри. Она пьёт мою зависть и растёт. Я беру уголёк. Подхожу к чистой стене. Рисую первую линию. Потом вторую. Не схему. Карту. Карту местности, где когда-то мы были счастливы. Каждый камень, каждое дерево, каждую тропинку. Он наблюдает. Его безликая тень склонилась над моим плечом. — Они все придут? — шепчу я. — Все, — отвечает голос прямо у меня в ухе. Я рисую. Берёзы прорастают из трещин в штукатурке. Болото сочится из-под плинтуса, пахнет тиной и древностью. На потолке зажигаются звёзды – жёлтые точки от люминесцентной краски, которую я копил месяц. Я создаю мир. Свой мир. Тот, в котором нет места для него снаружи, но есть место для нас здесь, внутри. В тот вечер всё было. Всё началось. Утром санитар найдёт меня спящим на полу среди нарисованных тростников. На стенах будут цвести буйные, безумные узоры. Он пожмёт плечами – «буйный, креативный». Он не увидит, что в углу палаты, там, где сходятся тени от шкафа и тумбочки, тень теперь слишком густая. И слишком знакомая. И не увидит, что на моём лице, впервые за долгие месяцы, нет страха. Только холодная, ясная уверенность. Зависть – не просто чувство. Это топливо. Это магнит. Это крюк, который я закинул в реальный мир и который теперь тащу сюда, в мою белую клетку, кусочки того, что мне принадлежит. Секби был моим друг. Его друзья были моими друзьями. Его мир был моим миром. И я всё изменю. Я стяну его сюда, этот тесный, душный, прекрасный мир берёз, болот и звёзд. В тьму этого живого госпиталя. И тогда он поймёт. Поймёт, что моё место — везде, где есть он. А раз его нет со мной в большом мире… значит, весь мир станет нашей палатой. В окно бьёт утренний свет. Он больше не кровавый. Он больнично-бледный, мёртвый. Но я знаю – это только передышка. Вечером придёт кровавый свет. И он придёт с ним. Я жду. И разгребая пену новых дней, я улыбаюсь. Я был лучше всех. И я снова буду лучшим. В мире, который создам для нас двоих. Из зависти.