Груз сотка

Месяц.

Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Она не хотела считать, но тело считало за неё словно предатель. Каждую ночь, в ту самую минуту, когда полоска света на столе растворялась в сумерках, желудок сжимался в холодный комок. Она замирала, затаив дыхание, вслушиваясь в тишину за окном. Ждала звука мотора, глухого щелчка замка, тяжёлых шагов. Но было только тиканье дедовских часов в зале и белый шум в собственной голове. Продукты и соления заканчивались. Мир девушки сжался до квадрата этой комнаты, до вида из окна на покосившийся забор и пыльную улицу. Снаружи был только он. Его взгляд, его запах, его голос. Весь мир теперь был им. В один из липких от жары дней, раздался стук. Не просто в дверь — в самое сердце, что остановилось на мгновение. Твёрдый, официальный, лишённый человеческой теплоты удар кулаком по древесине. Полина замерла посреди комнаты. В горле пересохло. — Кто там? — голос вышел сиплым, чужим. — Полиция, открывайте. Два слова. Ледяная волна прокатилась от копчика до макушки. Полиция. Форма. Закон. То, что когда-то казалось защитой. Сейчас ассоциировалось с самым страшным. Ноги сами понесли её к прихожей. Дрожащей рукой она потянула за щеколду. Дверь, скрипнув, открылась, впустив ослепительный сноп полдневного света и два силуэта на крошечном крылечке. Он стоял слева. В полной форме, фуражка с прямым козырьком, тёмные очки скрывали глаза. Руки за спиной, поза выжидательная, профессиональная. Рядом — молодой сержант, круглолицый, с потной верхней губой и явным нежеланием быть здесь. Тихонов первым нарушил тишину. — Полина Викторовна, — голос был ровным, без эмоций, чистый служебный инструмент. — Беспокоим. Можно на минуту? Она кивнула, не в силах вымолвить слово, и отступила в тень прихожей. Сержант неловко пригнул голову, косясь на темноту коридора. Костя же осмотрелся беглым, оценивающим взглядом — будто проверял, не поселился ли здесь тот, кому он следующему прострелит висок. — Поступило заявление, — начал сержант, доставая потрёпанный блокнот. — Роман Пятифанов пропал, друзья волнуются. Парень не появляется дома три недели. Вы с ним общались в последнее время? Полина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она уперлась спиной в прохладные обои. — Я… я не знаю, — прошептала она. — Давно не видела. — Конкретнее, — мягко, но настойчиво вступил Тихонов. Он снял очки, сложил их и убрал в нагрудный карман. Его глаза, светлые и пустые, как выгоревшее на солнце стекло, уставились прямо на неё. — Когда в последний раз видели Романа, Полина Викторовна? В его интонации не было ни угрозы, ни намёка. Была чистая, почти научная заинтересованность. Так следователь спрашивает о последних известных передвижках пропавшего. Так врач интересуется симптомами. Месяц страха, месяц тишины, месяц ожидания расплаты — и вот он здесь, в её доме, в форме, с коллегой, и спрашивает про Рому. Про того самого Рому, чьё тело остывало в ее объятиях. — Давно, — повторила она, и голос её окреп, стал плоским, как у него. — Месяц, наверное. Может, больше. Мы не общались. Тихонов медленно кивнул, словно взвешивая её слова. — Месяц назад он подавал заявление о вашей пропаже, сейчас вот наоборот, сам пропал … — он сделал паузу, давая сержанту записать. — Никто из друзей ничего не знает. Вы были, можно сказать, последней, кто его видел на людях. Помните? В тот вечер. «В тот вечер». Три слова. — Я ничего не помню, — сказала она автоматически. — Конечно, — согласился он, и в его голосе прозвучала лёгкая, понимающая усталость. — Стресс. Всё может стереться. — Он перевёл взгляд на сержанта. — Записали? Сержант бормотал что-то утвердительное, закрывая блокнот. Тихонов снова посмотрел на неё. Взгляд его был тяжёлым, проникающим, но абсолютно служебным. — Если вспомните что-то — что угодно, даже самую мелочь, — сказал он, и это прозвучало как прямая инструкция, — сразу в участок. Или лично мне. Он повернулся к выходу, затем, будто спохватившись, обернулся. — И, Полина… Выглядите бледной. На воздух нужно выходить. Солнце. Оно лечит. С этой последней, отравленной заботой, он вышел, кивнув на прощание. Сержант поспешил за ним. Дверь закрылась. Полина стояла, прижавшись лбом к косяку, и слушала, как их шаги затихают на улице, как хлопает дверца УАЗика, как мотор заводится с привычным, ненавистным урчанием и отдаляется.

***

Холод.

Тот холод, что высасывает тепло медленно, вероломно – холод вечной мерзлоты, подступающей к ее кровати. Полина открыла глаза. Тело было могильной плитой, под которой она заживо погребена. Мозг кричал «шевелись!», но нервы молчали, как обрубленные. Понимание пришло не мыслью, а ледяным Осознанием – она не одна. Фигура стояла у изголовья. Не вплотную, а в самом сердце сгустившейся тьмы, там, где тени были чернее чёрного. Она не имела чётких очертаний – лишь смутно угадывалась масса, ширина плеч, неестественная, нечеловеческая. Но голова… Голова была яснее всего. Вытянутый силуэт волчьей морды. Он не двигался. Он наблюдал. Дышал с тихим, булькающим звуком – будто лёд подтаивал где-то в глубине его груди. Запах шёл от него волнами: не просто гниль, а смесь старой крови, пропитавшей снег, промозглой сырости каменных лабиринтов и того, что хуже всего – запах безнадёжности. Полина пыталась закричать. Горло сжалось в тиски. Язык – мёртвый, онемевший кусок плоти – прилип к нёбу. Внутри черепа её собственный вопль, беззвучный и яростный, бился, как птица о стекло. Она приказывала рукам оттолкнуть это видение, ногам – бежать, но конечности были скованы не просто параличом. А самым настоящим страхом. Горячее дыхание коснулось её щеки. Оно проползло к уху, и она почувствовала, как волосы на виске покрываются инеем. В ухе зашептало. — Моя… прекрасная девочка… — прошептал шорох, и в нём был голос самой зимы, пожирающей всё живое. Сердце в груди колотилось. Каждый удар отдавался острой болью. Лёгкие, наполненные ядовитым холодом, отказывались дышать. Она умирала. Её душа, тот последний огонёк, что теплился после всего, гасла. Волчья голова склонилась. Из синеватых глазниц-бездн на неё скатилась капля чёрного, густого масла. Оно упало на тыльную сторону её руки с тихим шипением, словно раскалённый металл на снег. Боль была не жгучей, а леденящей – всепроникающий холод, прожигающий плоть до кости. Булькающее дыхание оборвалось. Запах рассеялся, сменившись затхлым, но знакомым воздухом комнаты. Фигура испарилась, будто её и не было. Полина взорвалась в движении, резко сев на кровати. Она ловила ртом воздух, хрипло, судорожно, как человек, вытащенный из ледяной полыньи. Схватилась за онемевшую руку. Кожа была цела, лишь бледная, как воск, и холодная на ощупь, будто мёртвая. Внутри кости ныли леденящей болью. Она отлежала ее во сне, да, все это лишь сон… Она сидела, обхватив себя, и дрожала. Не мелкой дрожью страха, а глубокими, сотрясающими конвульсиями – тело пыталось согреться, вытолкнуть поселившийся внутри холод. За окном была обычная летняя ночь. Тело отказывалось подчиняться, конечности были тяжёлыми, непослушными. Когда позыв в туале. пришёл, она попыталась подняться. Но колени подломились. Она рухнула обратно на матрас, беспомощная, как подстреленная птица. Позор, тёплый и жгучий на фоне внутреннего холода, хлынул из неё теплотой, не спрашивая. Моча пропитала ночную рубашку, простыню, впитывалась в старый матрас, распространяя острый, животный запах человеческой слабости.

Звук.

Из-под кровати. Оттуда, где должен был быть лишь пыльный полумрак. Не шорох. Глубокое, влажное всасывание воздуха. Медленное, растянутое, с лёгким бульканьем. Кто-то там, в темноте, вдыхал. Вдыхал этот запах. Впитывал его, смаковал. Ноздри, широкие, как у зверя, раздувались в чёрной пустоте, втягивая аромат её падения. Полина застыла, слеза замёрзла у неё на реснице. Её взгляд, затуманенный ужасом, прилип к щели между кроватью и полом. Там ничего не было видно, лишь угольная мгла. Но оттуда тянуло холодом. Тем самым пронизывающим холодом зимней ночи. Капля её мочи, тяжёлая, просочившись сквозь ткань, упала в эту черноту. Не было слышно стука о половицы. Был другой звук – короткий, мокрый шлепок, а затем тихое, смачное чавканье. Язык, шершавый и холодный, ловил каплю на лету. Оборотень. Он не ушёл. Он спустился с высот её кошмара и залёг в тени, у самого основания её мира. Под её ложем. Пил её слабость. И был доволен. Она не видела его. Но знала. Всем своим промороженным нутром, каждой замёрзшей клеткой знала – он здесь. Невидимый, но ощутимый. Крик замёрз в её глотке. Она просто откинула голову на промокшую подушку, закрыла глаза и позволила новым слезам, скатиться по вискам. Сопротивление было тщетно. Пусть пьёт. Пусть владеет всем. Даже её позором. Из-под кровати донеслось ещё одно урчание. Длинное, протяжное, почти… ласковое. Одобрительное. Древесина под кроватью тихо застонала. Затем последовало прикосновение. Нечто огромное, облечённое в грубую, свалявшуюся шерсть, жесткую, как колючая проволока. Лапа. Она легла на её бок, поверх одеяла, и вес её был неотвратимым. Когти — длинные, туповатые на ощупь, но от этого не менее чудовищные — впились в матрас у самого её бедра, задевая кожу сквозь тонкую ткань. Полина вжалась в подушку, зажмурилась изо всех сил. Сон, это всё ещё сон, паралич, галлюцинация, сейчас открою глаза, и ничего не будет… Но лапа двинулась. Медленно, с чудовищной, изучающей нежностью. Она провела по её животу, почувствовала под собой трепет мышц, замерла на рёбрах. Другой тяжёлый упор появился с противоположной стороны — вторая лапа, прижимающая её. Потом пришло дыхание. Горячее и влажное, с тем же сладковато-гнилостным запахом старой крови. Оно обожгло её щёку. Шершавая, огромная поверхность коснулась её шеи. Язык. Он был не просто мокрым. Он был ледяным и липким одновременно. Он провёл от ключицы к уху, медленно, смакуя каждый содрогающийся мускул, оставляя за собой след леденящей, отвратительной влаги. Мокрый, холодный нос уткнулся ей в грудь, прямо в мокрое от мочи пятно на сорочке. Зверь шумно, с булькающим звуком, втянул воздух, словно вдыхал аромат изысканного вина. Потом нос повёл вниз, к животу, к самому источнику позора, тычась и обнюхивая с невозмутимым, животным любопытством. Она не дышала. Сердце стучало глухими, отчаянными ударами о стену грудной клетки. Её веки сомкнулись так плотно, что в глазах заплясали кровавые круги. Только не видеть. Только не видеть это. Проснуться. Пожалуйста, проснуться… Из его рычания, сквозь скрежет нечеловеческих связок, проступили слова. Голос был знакомым и абсолютно чужим одновременно — хриплый шёпот, пропущенный через кровавую глотку зверя. — Полина Викторовна… — проскрежетало у неё в ухе. Когти чуть впились в матрас. — Будьте послушной девочкой… Голос Тихонова. Его интонация. Его мерзкая, отеческая «забота». Но обёрнутая в грубую шкуру, пропитанную запахом безумия и падали. Она не выдержала. Её веки сами распахнулись. Она увидела Это. Не полностью волка. Не полностью человека. Морда, длинная, покрытая тёмной, слипшейся шерстью, с мокрым чёрным носом и оскаленными клыками, из которых капала тягучая слюна. Но глаза… Глаза были человеческими. Светло-серыми, выцветшими, как у Тихонова. И в них горел тот же холодный, всепоглощающий, лишённый всякой мистики голод. Это был не оборотень из сказок. Это был он. Его суть, вывернутая наизнанку и облечённая в шкуру его же самых тёмных инстинктов. В этих знакомых глазах, вставленных в звериную голову, мелькнуло что-то вроде… удовлетворения. Он видел, что она понимает, кто перед ней. Лапа с когтями мягко, почти нежно, провела по её мокрой сорочке, от груди к животу. Движение было властным и бесспорным, но в нём сквозила какая-то ужасающая, пародийная деликатность. — Раздвинь ножки. Голос, прорывавшийся сквозь звериное рычание, звучал как ласковый приказ старшего родственника — того, кому положено знать лучше. И её тело, преданное и запуганное, повиновалось само, ещё до того, как сознание успело взбунтоваться. Мышцы бедр, всё ещё влажные от стыда, разомкнулись с тихим, покорным шорохом кожи. Лишь бы это не было укусом. Лишь бы эти клыки не впились в плоть. — Моя умница… Язык снова ее коснулся. Не тот грубый, обезличенный инструмент, что лизал её шею. Этот был иным — целенаправленным, изучающим. Холодный, шершавый кончик провёл по тонкому хлопку трусиков, влажному от её недавнего позора. Он задержался у мотни, прижался носом, и сквозь ткань передалась вибрация низкого, довольного урчания. Звук, от которого в её животе ёкнуло что-то тёмное и тёплое, вопреки всему ледяному ужасу. Один острый кончик слегка подцепил резинку у бедра. Раздался сухой, щёлкающий звук, похожий на лопнувшую струну. Ткань сдалась без борьбы, обнажив ее перед зверем. Воздух коснулся половых губ, и она вздрогнула — но не только от холода. От невыносимой уязвимости. От того, что её последний барьер был уничтожен с такой небрежной лёгкостью. Оборотень в погонах не набросился, нет. Он приступил к исследованию. Сначала широкими, плавными движениями, он смачивал и смаковал ее щель, разглаживая губы и все самое нежное, как бы подготавливая почву. Холод его был странным — он не вызывал мурашек, а, казалось, притуплял всё вокруг, оставляя только это ощущение языка. И в этом притуплении, в этой ледяной анестезии, начало проступать нечто иное. Тепло. Глубокое, пульсирующее, поднимающееся из самых потаённых недр её униженного тела. Полина зажмурилась сильнее, пытаясь отстраниться в мыслях, но мысли ускользали, уступая место чистому, животному ощущению. Язык стал точнее, настойчивее. Он нашёл ее клитор — источник всего этого позорного тепла — и замкнулся на нём, массируя холодной, упругой плотью языка. Ритмично, без устали, с механической, бесчеловечной точностью. Ей это нравилось. Горячее, жгучее волнение пробежало по всему телу, противостоя ледяному дыханию зверя. Внизу живота сжалось, болезненно-сладко. Она попыталась подавить это чувство, вцепившись пальцами в простыню, но он вырвался — тонкий, дрожащий, полный немыслимого стыда и ещё более немыслимого наслаждения, стон похожий на скулёж. Зверь услышал. Его урчание стало громче, одобрительнее. Он входил в неё теперь глубже, не просто лакая, а трахая её этой холодной, живой плотью — нагло, беззастенчиво, с той самой методичностью, с какой Тихонов когда-то ел свой ужин у нее на глазах. Рычание смешивалось с её учащённым дыханием. Полина не верила себе. Не верила этому телу, которое предавало её с таким сладострастным рвением. Но она уже не могла остановить накатывающую волну. Позор смешался с экстазом, страх — с животной благодарностью за это внимание, за это ужасное, извращённое удовлетворение. Она стонала уже открыто, её бёдра сами собой приподнимались навстречу каждому толчку ледяного языка, её пальцы впивались не в простыню, а в грубую шерсть на его огромной голове. — Дядя Костя, ах… Я сейчас, сейчас… Её оргазм, когда он нахлынул, был не взрывом света, а погружением в густой, тёплый мрак. Стенки ее влагалища буквально пульсировали, затягивая язык как можно глубже к матке. Ее бедра, что сомкнулись на его огромной голове, тихо подрагиыали . Когда всё стихло, он ещё мгновение пробыл в ней, вылакивая весь сок ее удовлетворения, словно отмечая свою победу стопкой любимой водяры. Потом медленно отстранился. Его холодный, мокрый нос ткнулся ей в живот, ещё раз шумно втянул воздух, теперь наполненный её страстью. — Видишь, девочка моя? — его голос, снова почти человеческий, прозвучал тихо, доверительно, как признание. — Это все что я хочу для тебя, только самое лучшее… И в ужасе, и в остывающем стыде, и в отголосках того чудовищного наслаждения, она боялась уже не за свою жизнь. Она боялась того, что эта жизнь становилась нормой.