Двойное отражение лотоса

Руины Забытых Имен не напоминали ничего из того, что знали обитатели Цанцюн. Это был не город и не дворец, а нечто среднее между гигантской, окаменевшей утробой и механизмом непонятного назначения. Стены были сложены из черного, поглощающего свет камня, испещренного мерцающими синими прожилками, похожими на вены. Воздух был густым, тяжелым и беззвучным — звуки гасли, не пролетев и метра, словно их пожирала сама тьма. Они шли уже третий день. Состав группы был немыслим по меркам любого мира: Ло Бинхэ-император-демон; Юэ Цинъюань - старший лорд великой праведной секты; Лю Цингэ -гений-воин с лицом, высеченным из гранита; Му Цинфан -целитель, чьи пальцы то и дело перебирали костяные иглы в поясе; Вэй Цинвэй -мастер формаций, чей взгляд постоянно скользил по стенам, читая забытые узоры; и Шан Цинхуа, дрожащий от страха компас, ведущий их по карте, списанной им когда-то с полуистлевшего свитка. Они не разговаривали. Что было говорить? Их связывала лишь плеть общей вины и тонкая нить надежды. Двигались осторожно, но быстро — годы, а то и века вражды и тренировок сделали их движения отточенными и эффективными даже в таком неестественном альянсе. Первые ловушки были механическими: каменные глыбы, падающие бесшумно, шипы, выстреливающие из пола. Их обходили или обезвреживали молча, с почти синхронными движениями. Ло Бинхэ брал на себя самое опасное, расчищая путь демонической энергией, которая шипела, соприкасаясь с древними чарами руин. Юэ Цинъюань прикрывал тыл, его меч Сюаньсу был единственным источником чистого, мягкого света в кромешной тьме. Лю Цингэ шел рядом с Ло Бинхэ, его инстинкты воина, настроенные когда-то против него, теперь помогали предугадывать угрозы. «Здесь, — прошептал Шан Цинхуа, указывая на развилку. — По левому тоннелю. Должна быть… Зал Ожидающих Отзвуков.» Тоннель сузился до размеров, в которые они едва протискивались по одному. Стены здесь были не гладкими, а будто состояли из застывших в крике лиц, рук, спин. От них исходила тихая, душевная боль. Психическая ловушка. Му Цинфан первым почувствовал головокружение. Он увидел лица своих первых пациентов, которых не смог спасти. Вэй Цинвэй замер, увидев, как рушатся сотворенные им величайшие защитные формации. Юэ Цинъюань стиснул зубы — перед ним стоял юный Шэнь Цзю, смотрящий на него с обидой и надеждой. Лю Цингэ увидел… самого себя, стоящего над поверженным Шэнь Цинцю с мечом в руке, и в его глазах была не победа, а пустота. Ло Бинхэ шел впереди. На него обрушилось все: и крики жертв его войн, и лицо мертвого Шэнь Цинцю, и… смех. Звонкий, беззаботный, совершенно незнакомый детский смех, который резал слух и заставлял сердце сжиматься от необъяснимой тоски. Он не остановился. Он прошел сквозь видения, как сквозь строй призраков, его черные глаза горели решимостью, сжигающей иллюзии. Он обернулся, увидел застывших в муке спутников. Его губы искривились в нечто, отдаленно напоминающее усмешку. «Неужели великие лорды Цанцюн повержены простыми фантомами?» — его голос, грубый от напряжения, прозвучал как удар хлыста. Это встряхнуло их. Они с силой воли, выработанной десятилетиями, оттолкнули видения и двинулись дальше. Но взгляд, который Лю Цингэ бросил в спину Ло Бинхэ, был уже лишен прежней чистой ненависти. В нем было что-то вроде… мрачного уважения. Зал Ожидающих Отзвуков оказался круглой пещерой с куполообразным потолком. В центре на каменном постаменте, озаренном бледным лучом света, падавшим неизвестно откуда, лежало Зерцало. Оно было не из блестящего металла, а из темного, матового обсидиана, в который были вкраплены миллионы мельчайших серебряных пылинок, напоминавших звезды в ночном небе. Вокруг постамента на полу лежали скелеты в истлевшей одежде — те, кто пришел сюда до них и не смог пройти испытание. «Оно… питается, — тихо сказал Вэй Цинвэй, изучая слабую пульсацию энергии вокруг. — Не кровью. Воспоминаниями. Самыми яркими. Самыми болезненными.» «Как мы его активируем?» — спросил Юэ Цинъюань. «По легенде, нужно напоить его „водой скорби“ — слезами раскаяния, смешанными с кровью искомой души, — прошелестел Шан Цинхуа. — Но у нас нет его крови…» «Есть, — хрипло сказал Ло Бинхэ. Он достал из складок одежды небольшой нефритовый флакон. В нем темнела засохшая бурая субстанция. — С Водяной тюрьмы. С его… с тела.» В воздухе повисло тяжелое молчание. Даже Шан Цинхуа сглотнул, глядя на флакон. Это было гротескно, болезненно, но… необходимо. «А слезы раскаяния?» — холодно спросила Ци Цинци, которая, будучи воплощением трезвого расчета, все же присоединилась к ним на границе руин, предоставив ресурсы. Ло Бинхэ посмотрел на них всех по очереди. «Думаю, у нас здесь этого добра хватит на целое озеро.» Он первым подошел к зеркалу. Острием ножа он вскрыл старую рану на ладони и позволил нескольким каплям своей темной, демонической крови упасть на поверхность обсидиана. Кровь не растеклась, а впиталась, как вода в песок. Затем он вскрыл флакон и осторожно коснулся его горлышком зеркала. Сухая кровь Шэнь Цинцю, словно ожив, соскользнула внутрь. Зерцало дрогнуло. Серебряные пылинки замерцали ярче. «Теперь… вспоминайте, — сказал Ло Бинхэ, но его слова были обращены в первую очередь к самому себе. Он закрыл глаза. Перед ним снова возникла бамбуковая роща, дрожащая рука, собственные детские глаза, полные невысказанной просьбы. Горечь, стыд, ослепляющая боль утраты, которую он сам же и устроил. По его щеке скатилась слеза. Она упала на зеркало с тихим шипением. Юэ Цинъюань шагнул вперед. Он вспомнил маленького А-Цзю, который доверчиво взял его за руку, и того холодного, колючего Шэнь Цинцю, в которого он превратился по его же вине. Его слезы были тихими, как осенний дождь. Лю Цингэ, стиснув зубы, вспомнил не злобу, а тот самый странный, отчужденный взгляд Шэнь Цинцю во время их последней дуэли — взгляд, в котором было больше усталости, чем ненависти. Ему было невыносимо стыдно за свою слепоту. Скупую мужскую слезу он смахнул тыльной стороной ладони, и она тоже упала на темную поверхность. Один за другим они подходили: Му Цинфан (вспоминая, как отказывался лечить «безнадежного» Шисюна), Вэй Цинвэй (равнодушие), Ци Цинци (холодный расчет). Даже Шан Цинхуа, рыдая от страха и чувства вины за все сплетни и косые взгляды, добавил свою каплю. Зерцало проснулось. Серебряные пылинки взметнулись, закружились, формируя картину. Они увидели не лицо и не место. Они увидели связь — тонкую, светящуюся нить, уходящую из этого мира, пронзающую ткань реальности и теряющуюся в бесконечной дали. А затем, в точке, куда она вела, возник образ: не пики, не дворцы, а умиротворенные, покрытые садами склоны, утопающие в облаках. И иероглифы, сложившиеся из звездной пыли: «Мир: Линьюнь. Секта: Заоблачный покой.» Надежда, острая и болезненная, пронзила их всех. Он был жив. Он существовал. Но зеркало не остановилось. Картина сменилась. Они увидели юношу. Шестнадцать-семнадцать лет. Одетый в светло-синие и кремовые одежды ученика, он стоял на тренировочной площадке и… беззаботно смеялся, уворачиваясь от атак товарища. Его лицо было одухотворенным, глаза сияли весельем и добротой. Ни тени былой горечи, надменности или страха. Ло Бинхэ замер. Его сердце, только что воспрявшее, упало в пропасть. Это был… не он. Не его учитель. Это был незнакомец с знакомыми глазами. «Это… он?» — неуверенно прошептал Лю Цингэ. «Душа та же, — монотонно констатировала Ци Цинци. — Но личность… подверглась полной рекалибрации. Среда, воспитание. Он вырос в иных условиях.» «Он счастлив, — просто сказал Му Цинфан, и в его голосе прозвучало странное облегчение. Юэ Цинъюань смотрел на смеющегося юношу, и в его груди бушевали противоречивые чувства: радость, что он жив и, кажется, исцелен, и новая, еще более острая боль — потому что этот счастливый юноша был живым укором их всем. Он стал таким без них. Вернее, после них. Ло Бинхэ не отрывал взгляда. Он впивался в каждый жест, в каждую улыбку. Это было похоже на созерцание чуда и пытки одновременно. Учитель… смеялся. Искренне. Так, как Ло Бинхэ никогда не видел. В его душе что-ло надломилось. Не злость. Нечто более сложное. Глубокое, бесконечное сожаление и тихая, робкая радость за него. И осознание всей пропасти, что их теперь разделяла. Зеркало потухло. Зал снова погрузился в полумрак. Тишина повисла густая, как смоль. «Мы нашли его, — наконец сказал Вэй Цинвэй. «Теперь нужно добраться, — добавил Лю Цингэ, и в его голосе впервые зазвучала не враждебность к Ло Бинхэ, а общая цель. «Портал, — тихо проговорил Ло Бинхэ, не отрывая взгляда от потемневшего зеркала. — Нужно открыть стабильный портал. Моя сила Синьмо… ее хватит, чтобы пробить брешь. Но удержать, стабилизировать…» «Формации Цанцюн, — сказала Ци Цинци. — И духовная энергия всех пиковых лордов. Вместе мы сможем создать канал. Ненадолго. Но достаточно.» Они обменялись взглядами. Враги, союзники поневоле. Теперь — сообщники в одном безумном предприятии: ворваться в чужой мир и попытаться извиниться перед тем, кто, возможно, вовсе не хотел их видеть и уже давно нашел свой покой. Ло Бинхэ взял Зерцало Рассеянных Душ. Оно было холодным и тяжелым. «Через три дня, на Пустоши у границ. Готовьтесь.» Он вышел из зала первым, не оглядываясь. За ним, в гробовой тишине, потянулись остальные. У каждого в сердце теперь горел не только огонь вины, но и призрачный свет далекой, чужой улыбки, которая манила и жгла одновременно. А в мире «Заоблачный покой» Чу Сюаньюй, закончив тренировку, от души хлопал по спине своего друга, обсуждая, как классно было бы устроить ночную рыбалку на светящихся карпов в Запретном пруду. Он не чувствовал, как где-то в искажении реальности зажглись шесть пар глаз, устремленных на его мир. Его будущее, такое ясное и безмятежное, уже было отмечено тенью из прошлого.