Парижский диктатор

**** Париж в ноябре был пронизан холодом и запахом дождя, но для Чон Чонгука этот город всегда был предсказуемым и покорным. Как генеральный директор корпорации, владеющей львиной долей недвижимости и медиа-ресурсов Франции, он привык, что улицы затихают, когда проезжает его кортеж. Чонгук был истинным альфой: доминантным, жестким, с тяжелым запахом элитного виски и мокрого асфальта. В тот вечер в Гран-Пале проходил главный показ Недели моды — дом Dior представлял новую коллекцию. Чонгук пришел туда не ради моды, а ради статуса. — Ты видел его в кампейнах? — Джин, старший партнер и один из немногих, кого Чонгук считал равным, поправил запонки. В его глазах читался неприкрытый интерес. — Пак Чимин. Говорят, он пахнет как редкий белый мускус. Чистейший омега. — Весь Париж только о нем и говорит, — добавил Тэхен, стоящий рядом. Тэхен был коллекционером прекрасного, и Чимин в его списке «желаний» стоял под номером один. — Он не просто модель, Чонгук. Он — искусство. Чонгук лишь равнодушно хмыкнул, глядя в бокал с шампанским. Его не интересовали «звезды». До того самого момента, пока не погас свет. Вспышка Когда зажглись прожекторы, на подиум вышел он. Пак Чимин. В лучах софитов его кожа казалась прозрачной, а движения — текучими, как шелк. Он шел сквозь толпу, и взгляды сотен людей приклеивались к нему, словно магнитом. В ту секунду внутри Чонгука что-то оборвалось. Его внутренний альфа, дремавший годами под маской циничного бизнесмена, внезапно проснулся и издал яростный рык. Воздух в легких Чонгука стал раскаленным. Он не просто видел Чимина — он чувствовал его. Сквозь десятки метров и сотни чужих запахов до него донеслась тонкая, едва уловимая нота мускуса и пудры. Чонгук сжал перила балкона так, что костяшки побелели. «Мой. Он должен быть моим», — единственная мысль, которая пульсировала в висках. Он видел, как Джин завороженно подался вперед, как Тэхен жадно ловил каждый взгляд омеги. Внутри Чонгука вспыхнула первобытная ревность. Он не хотел делиться. Он хотел сокрушить любого, кто посмеет даже просто смотреть на этого мальчика. После показа весь бомонд переместился в элитный ресторан «L'Avenue», закрытый специально для Dior. Чимин сидел в окружении менеджеров и охраны. Он выглядел уставшим, но вежливо улыбался, принимая комплименты. Чонгук вошел в зал, и атмосфера мгновенно изменилась. Его аура была настолько тяжелой и властной, что разговоры стихали сами собой. Он направился прямиком к столику Чимина, игнорируя Тэхена и Джина, которые уже пытались завязать беседу с омегой. — Пак Чимин, — голос Чонгука прозвучал низко, вибрируя в груди Чимина. Омега поднял взгляд. Его глаза расширились. Он почувствовал силу этого альфы — она была сокрушительной, почти физически осязаемой. — Приятно познакомиться, господин... — Чимин запнулся. — Чон Чонгук. И мне не нужно ваше «приятно», — Чон сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Я хочу, чтобы завтра вы отменили все свои съемки и пообедали со мной. Чимин слегка нахмурился, в нем проснулась гордость. — Простите, господин Чон, но мой график расписан по минутам. К тому же... — он замялся, но гордо поднял подбородок. — Меня ждет мой альфа. Он остался в Сеуле, и я обещал ему созваниваться каждый вечер. При упоминании другого альфы по залу прошел холод. Запах Чонгука стал острым, как лезвие ножа. Джин и Тэхен переглянулись — они знали этот знак. Чонгук был в ярости. — Сеул далеко, Чимин, — вкрадчиво произнес Чонгук, подаваясь вперед. — А я — хозяин этого города. И я не привык повторять свои приглашения дважды. *** Прошло два дня. Чонгук следил за каждым шагом Чимина. Он знал, в какой гостинице тот спит, что ест на завтрак и как часто звонит своему парню в Корею. Одержимость росла, как опухоль. Когда парень Чимина — обычный, ничем не примечательный альфа из Сеула — прилетел в Париж, чтобы защитить свою любовь, Чонгук лишь усмехнулся. Для него это было равносильно тому, как муравей пытается преградить путь танку. Он приказал своим людям привести Чимина в его частную резиденцию. Чимин вошел в огромный кабинет с панорамными окнами на ночной Париж. Он был напуган, его запах мускуса стал горьким от тревоги. — Где он? Что вы сделали с моим парнем? — выкрикнул он, глядя на Чонгука, сидящего в тени. Чонгук развернул монитор компьютера. На экране было видно, как парня Чимина ведут двое крепких мужчин к набережной Сены. — Пока он жив, Чимин. Но это вопрос одного моего звонка, — Чонгук встал и медленно подошел к омеге, возвышаясь над ним. — Ты совершил ошибку. Ты заставил моего альфу желать тебя так, как я никогда никого не желал. Чонгук провел тыльной стороной руки по щеке Чимина. Омега вздрогнул, но не отстранился — его тело предательски реагировало на мощь Чона. — У тебя есть выбор, — прошептал Чонгук в самые губы. — Либо твой альфа исчезнет в водах Сены сегодня ночью, либо ты добровольно отправишься со мной в мой загородный дом. — На сколько? — голос Чимина сорвался. — Одна неделя, Чимин. Семь дней, в которые ты будешь принадлежать только мне. Ты подаришь мне ту ночь, о которой я мечтал с момента нашей первой встречи. Без запретов. Без мыслей о нем. Чонгук схватил его за талию, прижимая к себе так сильно, что Чимин почувствовал жар его тела. — Стань моим на эту неделю, и я позволю ему вернуться в Корею живым. Что скажешь, маленькая звезда? Чимин закрыл глаза. Из-под ресниц скатилась слеза. Он понимал, что в этом городе, в этой стране и в этой жизни от Чон Чонгука спасения нет. — Я согласен... — едва слышно прошептал он. **** Прошло 2 дня. Утро в загородном поместье было тихим, но воздух в спальне все еще дрожал от концентрации феромонов. Чонгук сдержал слово — он был нежен, он коснулся Чимина так, словно тот был сделан из тончайшего фарфора. Но эта нежность была лишь затишьем перед бурей. Как только первый барьер был сломлен, как только Чимин поддался и ответил на поцелуй, внутренний зверь Чонгука сорвался с цепи. Чимин лежал под ним, задыхаясь, его кожа горела от прикосновений. В какой-то момент нежные поцелуи сменились властными укусами. Чонгук, который только что шептал слова восхищения, вдруг замер. Его зрачки расширились, полностью поглощая радужку, а запах коньяка стал настолько острым и тяжелым, что в легких Чимина стало тесно. — Я пытался быть мягким, — прорычал Чонгук, и его голос вибрировал от сдерживаемой мощи. — Но твой запах... он сводит меня с ума. Ты пахнешь как вызов, Чимин-а. Чонгук больше не сдерживался. Его движения стали резкими, собственническими и грубыми. Он перехватил запястья Чимина одной рукой, прижимая их к подушке над головой, лишая омегу малейшей возможности отстраниться. Когда он вошел в него снова, это было похоже на захват территории. Чимин вскрикнул, выгибаясь в спине. Это не была боль — это был шок от того, насколько диким и ненасытным мог быть этот человек. Чонгук брал его так, будто хотел оставить свой отпечаток в каждой клетке его тела, чтобы ни один другой альфа не посмел даже помыслить о том, что Чимин может принадлежать кому-то еще. — Смотри на меня! — приказал Чонгук, когда Чимин попытался зажмуриться от избытка чувств. — Запомни это ощущение. Запомни, кто заставляет твое тело дрожать. Грубые толчки выбивали из Чимина все мысли о Сеуле, о парне, о правилах. Остался только этот огромный, горячий альфа, который владел им здесь и сейчас. Чонгук трахал его с яростью человека, который нашел свою истинную пару и осознал, что готов убить любого, кто встанет на пути. Каждый раз, когда Чимин пытался вдохнуть, Чонгук накрывал его губы своими, выпивая его стоны. Он кусал его за плечи, за шею, останавливаясь в миллиметре от того, чтобы поставить окончательную метку. — Ты думал, что откупишься одной ночью? — Чонгук тяжело дышал, его пот капал на грудь Чимина. — Ты думал, я попробую тебя и отпущу к нему? Ты совершил самую большую ошибку в своей жизни, Чимин. Я попробовал... и теперь я болен тобой. Когда всё закончилось, Чонгук не отстранился. Он остался внутри, придавливая Чимина своим весом, тяжело дыша в изгиб его шеи. Его руки, всё еще крепко сжимающие запястья омеги, медленно расслабились, но хватка на душе Чимина только затянулась. Чимин лежал, глядя в потолок пустыми глазами. Он спас своего альфу в Сеуле, но цена оказалась выше, чем он думал. Чонгук не просто взял его тело — он сломал его волю этой грубой, первобытной страстью. ***** Четвертый день в загородном доме превратился для Чимина в бесконечный туман из страсти, страха и подчинения. Стены поместья, которые сначала казались защитой, теперь давили, напоминая о том, что он — пленник самого влиятельного человека во Франции. Чонгук стоял у окна, наблюдая, как Чимин пытается дрожащими руками застегнуть пуговицы на своей измятой рубашке. Взгляд альфы скользил по изящным линиям спины омеги, на которой уже начали расцветать темные отметины от его недавних прикосновений. — Как Dior могли скрывать такого принца от мира? — голос Чонгука был тихим, но в нем слышалось опасное восхищение. — Они выставляли тебя на подиумы, позволяли тысячам глаз касаться тебя... Но они не понимали, что ты создан не для вспышек камер. Ты создан для того, чтобы быть спрятанным здесь, в моей спальне. Чимин ничего не ответил. Его губы припухли, а в глазах стояла вечная усталость. Он чувствовал, как его воля медленно крошится. Чонгук не просто владел его телом — он заполнял собой всё пространство, вытесняя воспоминания о тихой жизни в Сеуле. Чимин подошел к столу в гостиной, чтобы налить себе воды, но не успел он коснуться графина, как тяжелые шаги за спиной заставили его замереть. Запах Чонгука — терпкий, властный, пропитанный возбуждением — ударил в голову. Чонгук не стал церемониться. Он схватил Чимина за талию и одним резким движением усадил его на край массивного дубового стола, сметая на пол документы и хрусталь. Стеклянный звон утонул в тихом вскрике омеги. — Чонгук, пожалуйста... — выдохнул Чимин, упираясь ладонями в его широкие плечи. — Уже четвертый день... я больше не могу. Тело болит. Но Чонгук был глух к просьбам. Увидев Чимина в домашнем свете, растрепанного и беззащитного, его внутренний зверь снова сорвался. Он рывком развел ноги Чимина, вклиниваясь между ними. — Ты пахнешь мной, Чимин-а. С головы до ног, — прорычал Чонгук, впиваясь в его губы требовательным, жестким поцелуем. — И сколько бы ты ни просил, мне всегда будет мало. Он снова взял его прямо там, на столе, среди разбросанных бумаг. Это было грубо, напористо и совершенно не оставляло места для сопротивления. Стол вздрагивал под их весом, а пальцы Чонгука больно впивались в бедра Чимина, оставляя новые следы. — Хватит... остановитесь... умоляю... — Чимин закинул голову назад, по его щекам потекли слезы. — Пожалуйста, Чонгук, я... я задыхаюсь. Чимин умолял, его голос срывался на всхлипы, но для Чонгука эти мольбы были лишь катализатором. Он видел, как омега под ним плачет, как его тело содрогается от невыносимого удовольствия, смешанного с болью, и это только сильнее разжигало в нем инстинкт собственника. — Ты никуда не уйдешь, — шептал Чонгук, глубоко вжимаясь в него, фиксируя его тело так плотно, что они казались единым целым. — Через три дня срок выйдет, но я не выпущу тебя из этого дома. Ты — мой принц. Мой личный Dior. И я скорее уничтожу весь Сеул, чем позволю тебе снова надеть одежду и уйти от меня. В этот момент Чимин понял: Чонгук никогда не собирался держать слово. Его парень в безопасности лишь до тех пор, пока Чонгук считает его рычагом давления. Но сам Чимин... он был пойман в капкан, из которого нет выхода, кроме полного подчинения этому человеку. *** Пятый день стал для Чимина воплощением самого страшного кошмара. Границы между сном и реальностью окончательно стерлись. Его тело, измотанное бесконечной страстью Чонгука, требовало отдыха, но для хозяина Парижа отдых был непозволительной роскошью. Чимин забылся тяжелым, болезненным сном прямо на диване в гостиной, укрывшись краем шелкового пледа. Ночное поместье тонуло в полумраке, освещаемое лишь слабыми отблесками догорающего камина. Он проснулся не от звука, а от ощущения тяжести и жара. Сначала ему показалось, что это продолжение кошмара, но резкая, пронзительная вспышка внутри заставила его распахнуть глаза и вскрикнуть. Чонгук уже был в нем. Он навис сверху, тяжело дыша, его кожа была влажной от пота, а глаза — абсолютно черными, без единого намека на белок. Альфа даже не потрудился раздеть его полностью — просто задрал одежду и взял то, что считал своим по праву. — Что... что вы делаете? — голос Чимина сорвался на сиплый стон. — Чонгук, остановитесь! Он попытался отползти, вцепившись пальцами в обивку дивана, но Чонгук лишь сильнее сжал его бедра, фиксируя на месте. Каждое движение альфы было мощным, сокрушительным и совершенно лишенным той нежности, что была в первую ночь. Теперь это была чистая, необузданная одержимость. — Тише, — прорычал Чонгук, прижимаясь лицом к мокрой от слез щеке Чимина. — Ты так сладко спал... пах моим мускусом... Я не смог сдержаться. Чимин зарыдал, закрывая лицо руками. Его тело предательски выгибалось навстречу захватчику, подчиняясь химии омегаверсии, но разум кричал от несправедливости. — Оставьте меня в покое! Умоляю! — всхлипывал Чимин, содрогаясь от каждого толчка. — Почему... почему вам мало?! Прошло пять дней! Вы обещали! Чонгук перехватил его запястья, отводя их от лица, и заставил смотреть на себя. В его взгляде не было раскаяния — только безумная, голодная страсть. — Потому что я не могу насытиться тобой, Чимин, — выдохнул он, и его запах коньяка стал почти удушающим. — Каждый раз, когда я вхожу в тебя, мне кажется, что я впервые пробую жизнь на вкус. Я смотрю на твое лицо, на твои слезы, и мой альфа сходит с ума. Ты — мой наркотик. Я хочу содрать с тебя эту кожу, чтобы ты всегда был под моим контролем. Чонгук продолжал трахать его, игнорируя мольбы и слезы. Для него Чимин перестал быть просто моделью или человеком — он стал истинной парой, которую он нашел и которую больше никогда не выпустит из клетки. Чимин плакал, чувствуя, как его силы уходят. Он понял, что Чонгук никогда не насытится. Сколько бы ночей ни прошло, сколько бы раз он ни брал его — Чонгуку всегда будет мало. Он был как черная дыра, готовая поглотить Чимина целиком, не оставив от него даже воспоминания о том, кем он был до встречи с этим монстром в Париже. — Пожалуйста... — в последний раз прошептал Чимин, прежде чем окончательно провалиться в бездну ощущений, которую дарил ему этот жестокий альфа. На шестой день атмосфера в поместье стала по-настоящему удушающей. Воздух в спальне был настолько пропитан феромонами Чонгука, что у Чимина постоянно кружилась голова. Но то, что произошло этим утром, перепугало его больше, чем вся грубость Чонгука до этого. Чимин лежал на смятых простынях, тяжело дыша. Он чувствовал странное, распирающее давление внутри — то, о чем он читал только в книгах об истинных парах, но никогда не испытывал со своим парнем в Сеуле. Чонгук не просто взял его в очередной раз; в порыве животной страсти его альфа-сущность взяла верх, и произошла сцепка. Чонгук крепко прижимал Чимина к себе, его руки стальными тисками обхватывали талию омеги, не давая пошевелиться, пока узел не спадет. — Чонгук... — голос Чимина дрожал от ужаса. — Пожалуйста, скажите, что вы... что вы использовали защиту. Чонгук лишь сильнее уткнулся носом в изгиб его шеи, глубоко вдыхая запах мускуса, который теперь был смешан с его собственным тяжелым ароматом. Он молчал, и это молчание было страшнее любого ответа. — Чонгук! — Чимин попытался оттолкнуть его, но силы были не равны. — Сделайте что-нибудь! Я не могу... я не хочу забеременеть! У нас был уговор только на неделю! Если я забеременею, я никогда не смогу вернуться к своей жизни! Слезы снова обожгли глаза Чимина. Он представил, как его жизнь рушится окончательно: карьера в Dior, планы на будущее и, самое главное, его альфа в Сеуле — всё это исчезнет, если он понесет ребенка от этого парижского диктатора. — Пожалуйста, в следующий раз... используйте презерватив. Умоляю вас, — запричитал Чимин, сжимая ладонями плечи Чонгука. — Не делайте этого со мной. Не связывайте меня так... Чонгук медленно поднял голову. Его взгляд был тяжелым и темным. Он посмотрел на заплаканное лицо Чимина, на его дрожащие губы, но в его глазах не было сочувствия. Только холодная, расчетливая решимость. — Ты всё еще думаешь о возвращении? — тихим, хриплым голосом спросил Чонгук. — Ты думаешь, что после того, как я заполнил тебя собой, я позволю тебе уйти к кому-то другому и растить чужих детей? Он провел большим пальцем по нижней губе Чимина, слегка надавливая. — Презерватив? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке была вся его натура. — Мне не нужна имитация, Чимин. Я хочу, чтобы ты носил моего наследника. Я хочу, чтобы каждая клетка твоего тела принадлежала мне. Если ты забеременеешь, это будет лучшей гарантией того, что ты никогда не покинешь Париж. — Вы монстр... — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё леденеет от осознания. — Вы обещали спасти его, но вы убиваете меня. — Я спасаю тебя для себя, — отрезал Чонгук, снова прижимая его к кровати. — И пока неделя не закончилась, я буду делать это снова и снова. Без защиты. Пока не буду уверен, что мой узел прижился в тебе. Чимин закрыл глаза, понимая, что его мольбы о презервативе только раззадорили альфу. Чонгук не просто хотел его тела, он хотел продолжения себя в нем, чтобы связь стала вечной и неразрывной. *** Наступил седьмой день — утро, которое должно было стать финалом этого кошмара. Чимин, изломанный, с трудом стоящий на ногах, нашел в себе силы одеться в ту самую одежду, в которой приехал. Его руки дрожали, когда он застегивал пальто, а на шее, под воротником, горели багровые следы — немые свидетели жестокости Чонгука. Он нашел Чонгука в длинном, залитом утренним светом коридоре поместья. Альфа стоял у окна, сжимая в руке стакан с виски, несмотря на ранний час. — Сделка закончена, — голос Чимина был хриплым, безжизненным. — Неделя прошла. Вы обещали, что я смогу уйти. Мой парень... вы должны отпустить его. Я возвращаюсь в Сеул. Чонгук медленно обернулся. Его лицо не выражало ничего, кроме ледяной ярости. Он поставил стакан на мраморную консоль и начал медленно сокращать расстояние между ними. Каждым шагом он буквально вдавливал Чимина в стену своей аурой. — В Сеул? — переспросил Чонгук, и в его голосе послышался опасный смешок. — Ты действительно думал, что после всего, что я с тобой сделал, я просто вызову тебе такси до аэропорта? — Вы обещали! — выкрикнул Чимин, срываясь на плач. — У нас был договор! — Я хозяин этого города, Чимин. Я сам создаю законы и сам их нарушаю, — Чонгук резко схватил его за воротник пальто, прижимая к холодной стене коридора. — Ты никуда не поедешь. Ты останешься здесь, в этом доме, пока я не увижу, как твой живот округляется от моего ребенка. Чимин попытался вырваться, ударить его, но Чонгук перехватил его руки и рывком развернул спиной к себе. Он не стал уводить его в спальню. Ярость и собственнический инстинкт пересилили всё. Прямо там, в холодном коридоре, Чонгук сорвал с него одежду, которую Чимин так тщательно надевал. Это было актом окончательного унижения и закрепления власти. — Пожалуйста, нет! Хватит! — захлебывался слезами Чимин, упираясь лбом в холодный камень стены. Но Чонгук был беспощаден. Он вошел в него с такой жестокостью, будто хотел физически стереть из памяти Чимина любое другое прикосновение. Это было больно, грубо и первобытно. Чонгук трахал его, не обращая внимания на его мольбы, фиксируя его бедра стальными пальцами так сильно, что на нежной коже оставались синяки в форме его рук. — Ты будешь рожать мне детей, Чимин-а, — шептал Чонгук прямо в ухо омеге, срываясь на рык. — Один ребенок, второй, третий... Сколько потребуется, чтобы ты забыл, как звучит имя того ничтожества из Сеула. Ты — омега Чон Чонгука. Вечно. В этот раз Чонгук не сдерживался совсем. Он кончал в него снова и снова, заполняя тело омеги своим семенем, буквально вбивая свою биологическую метку. Он хотел быть уверенным, что вероятность зачатия стопроцентна, что Чимин связан с ним теперь не только страхом, но и кровью. Когда Чонгук наконец отстранился, Чимин медленно сполз по стене на пол, не в силах даже прикрыть свою наготу. Он был опустошен — физически и морально. Чонгук поправил свои манжеты, глядя сверху вниз на сломленное сокровище. — Теперь иди в свою комнату. Охрана получила приказ: ты не покинешь пределы поместья. Никогда. Твой парень вернется в Сеул живым, но ты для него теперь мертв. Твоя новая жизнь начинается здесь. Чимин закрыл лицо руками, содрогаясь от рыданий. Сделка была закончена, но его личный ад в Париже только начинался. Восьмой день в поместье начался с мертвой тишины. Чимин почти не чувствовал своего тела после вчерашней экзекуции в коридоре; внутри всё ныло от бесконечных сцепок и тяжести семени Чонгука, которое тот буквально вливал в него литрами, одержимый идеей наследника. Чонгук сидел в кресле напротив кровати, полностью одетый, безупречный и холодный, словно и не он вчера превратился в зверя. В руке он держал пульт. — Ты хотел знать, что будет с твоей прошлой жизнью, Чимин-а? — спокойно спросил он и нажал на кнопку. Экран огромного телевизора вспыхнул. На главном новостном канале Франции шел срочный репортаж. На кадрах была видна объятая пламенем машина на шоссе по дороге в аэропорт. Диктор с прискорбным лицом произносил слова, которые ударили Чимина сильнее, чем любая физическая боль: «...Трагическая гибель мировой звезды. Пак Чимин, лицо дома Dior, погиб в автокатастрофе сегодня ночью. Машина загорелась мгновенно, тело жертвы обгорело до такой степени, что опознание невозможно. Семья и поклонники по всему миру выражают соболезнования...» Чимин замер. Мир перед глазами поплыл. Он смотрел на экран, где показывали его фотографии с подиумов, перечеркнутые черной лентой. — Нет... — прошептал он, сползая с кровати. — Нет! Это ложь! Я здесь! Я жив! Он повернулся к Чонгуку, который продолжал бесстрастно наблюдать за ним. — Что ты сделал?! Чонгук, что ты натворил?! — Чимин сорвался на крик. Он бросился к альфе, вцепляясь пальцами в его дорогую рубашку, и начал наносить удары по его груди и плечам. — Ты убил меня! Ты убил меня для всего мира! Мои родители, мой парень... они думают, что я мертв! Чонгук даже не пошевелился, позволяя омеге выплескивать ярость. Он лишь крепко перехватил запястья Чимина, когда тот попытался ударить его по лицу. — Теперь ты понимаешь? — голос Чонгука был тихим и зловещим. — Пака Чимина больше не существует. Модель Dior сгорела в машине. Твой альфа поплачет пару месяцев и найдет другую. Твои родители получат огромную компенсацию от моей страховой компании. — Я проклинаю тебя! — закричал Чимин, заходясь в рыданиях и пытаясь вырваться. — Слышишь?! Я ненавижу тебя! Ты чудовище, я лучше умру, чем останусь с тобой! Чонгук резко дернул его на себя, заставляя сесть к нему на колени, и больно сжал его подбородок, заставляя смотреть на экран, где всё еще крутили кадры аварии. — Ты не умрешь, Чимин. Ты будешь жить здесь. Ты будешь носить мою фамилию и моих детей. Для всех ты мертв, но для меня ты — единственное, что имеет смысл. Ты сам загнал себя в этот угол, когда решил спасти своего никчемного парня. Я сдержал слово: он жив. Но цена за его жизнь — твоя свобода. Навсегда. Чимин бессильно прижался лбом к плечу Чонгука, сотрясаясь от рыданий. Он бил его слабыми кулаками, проклиная тот день, когда согласился приехать в Париж. Он был заперт в золотой клетке с монстром, который только что стер его личность с лица земли. — Не трать силы на проклятия, — Чонгук погладил его по волосам с пугающей нежностью. — Тебе нужно беречь себя. Мой узел был слишком глубоко вчера... Я уверен, что внутри тебя уже зарождается новая жизнь. И эта жизнь — единственное, что теперь связывает тебя с реальностью. Чимин, обезумевший от горя и осознания того, что его жизнь стерта из всех архивов мира, вскочил на ноги. Он с силой толкнул Чонгука в грудь, заставив того на шаг отступить. — Я никогда не стану рожать от тебя! Слышишь?! — его голос сорвался на истошный крик, переходящий в хрип. — Как только я вырвусь отсюда, я избавлюсь от этого плода! Я сделаю аборт, я вытравлю из себя всё, что связано с тобой! Я лучше умру, чем дам жизнь твоему наследнику! Лицо Чонгука в одно мгновение превратилось в каменную маску. Его аура вспыхнула холодным, карающим гневом. Запах коньяка стал настолько тяжелым и едким, что Чимин невольно попятился назад, пока не уперся в изножье огромной кровати. — Сделаешь... что? — прошептал Чонгук, и этот шепот был страшнее крика. Одним резким движением он схватил Чимина за горло, не сжимая, но лишая возможности пошевелиться. Другой рукой он выудил из кармана ключ и нажал кнопку на стене. Тяжелые дубовые двери спальни захлопнулись с гулким щелчком электронного замка. — Ты думал, что у тебя есть право выбора? — Чонгук повалил его на кровать, придавливая своим весом. — Ты думал, я позволю тебе убить то, что принадлежит мне? Из прикроватной тумбы Чонгук достал стальные наручники. Щелчок — и одна рука Чимина оказалась прикована к высокому кованому изголовью кровати. Второй щелчок — и омега оказался полностью распят на простынях, лишенный малейшего шанса на сопротивление. — Нет! Пожалуйста! — закричал Чимин, дергаясь всем телом, но сталь только больно впивалась в запястья. — Чонгук, не надо! — Тебе нужно очистить голову от этих грязных мыслей, Чимин-а, — Чонгук начал медленно, с пугающим спокойствием расстегивать свой ремень. — Если ты не понимаешь слов, я буду вбивать тебе истину другим способом. До тех пор, пока ты не начнешь молить о том, чтобы этот ребенок остался внутри тебя. Он снова взял его — без прелюдий, без единой капли той нежности, что проскальзывала раньше. Это было наказание. Жестокое, первобытное и сокрушительное. Чонгук трахал его, игнорируя рыдания и хрипы, заполняя его тело собой снова и снова, заставляя Чимина содрогаться от нежеланных оргазмов, которые лишь подчеркивали его полное поражение. — Ты — инкубатор для моего сына, — рычал Чонгук в губы омеги, двигаясь в нем с беспощадным ритмом. — Ты будешь лежать здесь столько, сколько потребуется. Я не сниму наручники, пока не буду уверен, что ты боишься даже подумать о вреде моему наследнику. Весь день и всю ночь Чонгук не выходил из комнаты. Он снова и снова доводил Чимина до исступления, оставляя на его теле новые метки обладания, пока омега не охрип от криков и не впал в состояние полного забытья. Чонгук добился своего: теперь в голове Чимина остался только страх и запах альфы, который стал его единственным миром. Прошло три месяца. Три месяца, в течение которых Чимин почти не видел солнечного света, запертый в золотой клетке поместья. Чонгук превратил его жизнь в бесконечный цикл обладания; он брал его каждое утро и каждый вечер, одержимый идеей закрепить свою власть биологически. Наручники стали привычной частью реальности, а запах Чонгука — единственным воздухом, которым Чимину было позволено дышать. В то утро Чонгук снова был в нем. Он двигался властно, напористо, вжимая Чимина в матрас и игнорируя его бледность. Но в какой-то момент всё изменилось. Внезапный, резкий спазм скрутил желудок Чимина. Запах коньяка и секса, который раньше просто пугал его, вдруг стал невыносимо тошнотворным. Чимин резко побледнел, его глаза расширились от ужаса и физического отвращения. — Чон... — он не успел договорить. Чимина стошнило прямо там, на шелковые простыни, в тот самый момент, когда Чонгук собирался снова достичь пика. Омега зашелся в кашле, его тело сотрясалось от спазмов, а из глаз хлынули слезы бессилия. Чонгук замер. Он отстранился, глядя на испачканную постель и дрожащего, измученного Чимина. Любой другой альфа пришел бы в ярость от такой сцены, но Чонгук... На его губах медленно расцвела пугающая, торжествующая улыбка. Его глаза загорелись темным, хищным светом. Он не злился — он праздновал победу. — Наконец-то, — выдохнул Чонгук, погладив Чимина по спутанным волосам, совершенно не обращая внимания на беспорядок. — Мой маленький принц... кажется, твоё тело наконец сдалось. Чимин лежал, тяжело дыша, чувствуя себя раздавленным. Он понимал, что этот приступ тошноты означает конец его последней надежде на побег. Чонгук встал, накинул шелковый халат и нажал на кнопку интеркома на стене. Его голос звучал холодно и властно, как у истинного императора: — Ким, немедленно в аптеку. Купи пять лучших тестов на беременность и вызови личного врача. Скажи ему, что если он проговорится хоть одной живой душе — он исчезнет так же быстро, как «погибший» Пак Чимин. Он вернулся к кровати и сел рядом, игнорируя грязь. Чонгук взял холодную ладонь Чимина в свою и крепко сжал. — Ты проклинал меня, — прошептал он, и в его голосе слышалась сталь. — Ты хотел сделать аборт. Но теперь внутри тебя — часть меня. И если ты хотя бы пальцем коснешься своего живота с плохими мыслями, я прикую тебя к этой кровати до самого дня родов. Ты понял меня? Чимин ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как внутри него, в этой темноте и боли, действительно пустила корни новая жизнь, которая навсегда свяжет его с этим монстром. Чонгук стоял над душой Чимина, словно стервятник, пока тот дрожащими руками держал пластиковую полоску. Всего их было пять — Чонгук требовал абсолютной уверенности. Каждый тест, один за другим, показывал две отчетливые красные линии. — Пять из пяти, — прошептал Чонгук, и в его голосе прозвучало истинное наслаждение. — Теперь это официально. Ты носишь моего наследника, Чимин. Чимин сидел на краю кровати, глядя в пустоту. Его мир окончательно рухнул. Две полоски стали его смертным приговором. Вскоре в спальню вошел личный врач семьи Чон — высокий, статный альфа с резким запахом хвои. Он был профессионалом, но, увидев Чимина, на мгновение замер. Модель Dior, официально «погибшая» три месяца назад, сидела перед ним: бледная, изможденная, с багровыми отметинами на шее и запястьях, но всё еще ослепительно красивая. Врач подошел ближе, чтобы провести осмотр. Его пальцы коснулись запястья Чимина, чтобы измерить пульс, и его взгляд невольно задержался на лице омеги слишком долго. В воздухе промелькнула искра сочувствия и мимолетного, чисто мужского интереса к такой редкой красоте. — Вы... вы очень бледны, — тихо сказал врач, глядя Чимину прямо в глаза. — Вам нужно больше свежего воздуха и покоя. Я могу выписать... Он не успел договорить. Чонгук, наблюдавший за каждым движением врача из тени, в одно мгновение оказался рядом. Его аура взорвалась такой яростью, что Чимин вскрикнул, сжавшись в комок. Чонгук перехватил руку врача, которой тот касался Чимина. По комнате разнесся жуткий, сухой хруст кости. Врач вскрикнул от внезапной, острой боли, падая на колени. — Ты пришел сюда лечить моего омегу, а не рассматривать его, — прорычал Чонгук, продолжая сжимать сломанную кисть альфы. — Твои глаза... они коснулись того, что принадлежит только мне. — Господин Чон... я просто... — хрипел врач, обливаясь холодным потом. — Убирайся, — Чонгук оттолкнул его ногой. — Мой помощник даст тебе документы о неразглашении и чек на лечение. Если я еще раз увижу в твоем взгляде хоть каплю интереса к моей собственности — я сломаю тебе шею. Охранники подхватили стонущего врача под руки и вытащили из комнаты. Дверь снова захлопнулась. Чонгук повернулся к Чимину. Тот дрожал от страха, обхватив себя руками. — Видишь? — Чонгук подошел к нему и грубо притянул к себе, заставляя смотреть на результаты тестов. — Даже не надейся, что кто-то поможет тебе или посмотрит на тебя с жалостью. Ты — территория Чон Чонгука. Любой альфа, который вдохнет твой запах слишком глубоко, поплатится жизнью. А теперь... ложись. Нам нужно отпраздновать твое положение. Он повалил Чимина на простыни, которые еще хранили запах его слез, и снова навис сверху, собственнически накрывая ладонью его еще плоский живот. Чимин забился в самый угол огромной кровати, подтянув колени к груди. Его сотрясал такой сильный плач, что казалось, будто его тело вот-вот развалится на части. Это были не просто слезы — это был крик израненной души, которая больше не видела света. — За что... — шептал он, захлебываясь рыданиями. — За что ты так со мной? Какие грехи я совершил, чтобы заслужить этот ад? Чонгук медленно подошел к кровати. Он выглядел абсолютно спокойным, даже умиротворенным. Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Для Чимина это движение ощутилось как приближение палача. — Ты ни в чем не виноват, Чимин-а, — тихо произнес Чонгук, протягивая руку, чтобы утереть слезу с его щеки, но Чимин в ужасе отшатнулся, ударившись спиной об изголовье. — Твой единственный «грех» в том, что ты родился таким. Слишком прекрасным. Слишком идеальным для моего волка. — Я не вещь! Я не твоя собственность! — вскричал Чимин, срывая голос. — Почему ты не можешь оставить меня в покое?! У тебя есть всё: деньги, власть, весь Париж у твоих ног! Зачем тебе я, сломленный и ненавидящий тебя? Чонгук резко подался вперед, хватая Чимина за лодыжку и рывком притягивая к себе. Он навис над ним, блокируя все пути к отступлению. Его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. — Потому что Париж — это просто камни и улицы, — прорычал Чонгук ему в самые губы. — А ты — это жизнь. Моя кровь закипает, когда я слышу твой запах. Мой внутренний альфа не знает покоя, пока ты не принадлежишь мне до последней капли. Ты спрашиваешь, почему я не оставлю тебя? Потому что отпустить тебя — это всё равно что вырвать мне сердце и выбросить его псам. Чимин закрыл глаза, из-под век снова потекли слезы. Он чувствовал горячую ладонь Чонгука, которая теперь медленно и почти нежно поглаживала его живот. — Теперь ты носишь моё продолжение, — прошептал Чонгук, и в его голосе проскользнула пугающая преданность. — Теперь мы связаны навечно. Даже если ты будешь проклинать меня каждое утро, ты будешь просыпаться в моей постели. Я буду кормить тебя с рук, я буду охранять твой сон, и я буду брать тебя снова и снова, пока ты не поймешь: другого мира для тебя больше не существует. Чимин бессильно уронил голову на подушку. Он понял самую страшную истину: Чонгук не оставит его не потому, что ненавидит, а потому, что любит своей больной, извращенной, разрушительной любовью, которая не оставляет места для жизни ни одному из них. — Я ненавижу тебя... — едва слышно выдохнул Чимин. — Я знаю, — ответил Чонгук, целуя его в висок. — Но твоя ненависть греет меня так же сильно, как и твоя страсть. Пока ты чувствуешь ко мне хоть что-то, ты мой. Неделя превратилась в бесконечный, тягучий кошмар. Чонгук, узнав о беременности, словно окончательно потерял связь с человечностью. Его одержимость перешла в стадию абсолютного безумия. Он больше не уходил в офис, он управлял своей империей из спальни, не выпуская Чимина из рук ни на час. Чимин был похож на тень. Его кожа, когда-то сияющая на обложках журналов, стала бледной, почти прозрачной. На теле действительно не осталось живого места: бедра были покрыты темными отпечатками пальцев Чонгука, ключицы — мелкими укусами, а запястья ныли от постоянного трения металла. В ту ночь Чонгук был особенно неспокоен. Он долго смотрел на спящего измученного Чимина, и его внутренний альфа требовал окончательного закрепления прав. Мало было того, что Чимин носил его ребенка. Мало было того, что мир считал его мертвым. Чонгук хотел, чтобы любой, кто даже издалека посмотрит на этот шедевр, сразу понимал: «Собственность Чон Чонгука». Чимин проснулся от того, что его тело снова пронзила острая, ставшая уже привычной боль. Чонгук вошел в него грубо, без подготовки, заполняя собой всё пространство. — Чонгук... нет... я больше не могу... — прохрипел Чимин, вжимаясь лицом в подушку, мокрую от его собственных слез. — Тело... всё болит... — Терпи, мой маленький принц, — прорычал Чонгук, его голос вибрировал от переполняющего его темного восторга. — Я еще не закончил. Я хочу, чтобы ты весь пах мной. Чтобы под твоей кожей пульсировало только моё имя. В эту ночь Чонгук решил оставить след везде. Он действовал методично и жестоко. Его зубы впивались в плечи, оставляя рваные следы, которые превратятся в шрамы. Он кусал его за внутреннюю сторону бедер, за живот, где под слоем кожи уже развивалась новая жизнь. А потом он перешел к финалу. Чонгук перевернул Чимина на спину и, удерживая его за горло, склонился над его шеей — прямо там, где пульсировала тонкая вена. — Сейчас ты станешь моим по-настоящему, — выдохнул он. Чимин вскрикнул, когда клыки Чонгука с хрустом вошли в его плоть. Это была окончательная метка. Альфа не просто укусил — он впрыснул в кровь Чимина столько своих феромонов, что омегу затрясло в конвульсиях. Это была связь, которую невозможно разорвать. Теперь, даже если бы Чимин сбежал на край света, его тело всегда бы откликалось на зов этого хозяина. Чонгук не останавливался. Он продолжал трахать его с удвоенной силой, пока Чимин не потерял сознание от болевого шока и экстаза. Чонгук кончал в него снова и снова, буквально затапливая его нутро, помечая его изнутри так же глубоко, как и снаружи. Когда наступило утро, Чонгук лежал рядом, собственнически закинув ногу на бедра Чимина. Он смотрел на израненную шею омеги, на его опухшие губы и синяки по всему телу. — Теперь ты пахнешь только мной, — прошептал Чонгук, целуя свежую, еще кровоточащую метку на шее. — Теперь ты — это я. Чимин открыл глаза, но в них не было ничего, кроме бездонной пустоты. Его сломали. Его пометили. Его превратили в живой памятник власти Чон Чонгука. *** Пятый месяц беременности сделал Чимина тяжелее, но отчаяние придало ему сил, которых не было раньше. Воспользовавшись тем, что Чонгук на полчаса отвлекся на важный звонок из Сеула — возможно, решая судьбу того самого парня, — Чимин вылез через окно прачечной и бросился в густой, холодный лес, окружавший поместье. Чимин бежал, задыхаясь. Колючие ветви рвали его одежду и царапали лицо, превращая его бледную кожу в кровавое месиво. Он постоянно придерживал живот — плод внутри был уже тяжелым, и каждый шаг отдавался глухой болью. — Еще немного... — хрипел он, видя впереди, сквозь частокол деревьев, просветы шоссе и слыша далекий гул машин. — Пожалуйста... Свобода была всего в двадцати метрах. Чимин уже видел серую полосу асфальта, когда лесную тишину разорвал рев мощного мотора и леденящий душу голос, усиленный мегафоном: — Чимин! Стой, где стоишь, если не хочешь, чтобы я переломал тебе ноги! Чимин споткнулся и упал прямо в грязную, глубокую яму у самого края леса. Он попытался подняться, но над ним уже выросла массивная фигура. Чонгук спрыгнул вниз, его глаза горели потусторонним, безумным огнем. Он был в ярости — такой дикой, какой Чимин еще никогда не видел. — Ты думал, что сможешь унести моё сокровище? — прорычал Чонгук, хватая Чимина за волосы и вжимая его лицом в сырую землю и палую листву. — Ты думал, что я позволю тебе сбежать с моим наследником? — Убей меня... просто убей! — кричал Чимин, захлебываясь грязью и слезами. Но Чонгук не собирался его убивать. Его гнев мгновенно перерос в извращенную похоть. Прямо там, в грязной яме, под холодным дождем, он сорвал с Чимина штаны. — Ты хотел свободы? Вот твоя свобода, — процедил Чонгук, грубо разводя его бедра. Он вошел в него с такой сокрушительной силой, что Чимин вскрикнул, теряя сознание от боли. Это было самое жестокое издевательство за всё время. Чонгук не жалел его положения, он трахал его с яростью зверя, помечая территорию прямо в лесу, на виду у возможной дороги. Толчки были настолько глубокими и мощными, что Чимин почувствовал нечто новое. В самый пик этой жестокой близости, когда Чонгук в очередной раз с силой вбился в него, Чимин замер, широко распахнув глаза. Внутри него, прямо под сердцем, ребенок сильно и резко толкнулся. Это не было нежным движением. Плод словно содрогнулся от ужаса вместе с матерью. Чимин почувствовал этот удар изнутри и зарыдал в голос. — Он... он толкается... — закричал Чимин, извиваясь под Чонгуком. — Хватит! Ты погубишь его! Остановись! Чонгук на мгновение замер, почувствовав своей плотью это движение. Но это лишь разожгло его безумие. — Слышишь? — Чонгук прижался к его уху, его дыхание было обжигающим. — Даже он знает своего отца. Он приветствует меня. Ты никуда не уйдешь, Чимин. Ты родишь его в цепях, если потребуется. Чонгук кончил в него с диким рыком, заполняя измученное тело до краев. Он поднял Чимина на руки — грязного, в крови и земле — и понес обратно к машине. — Теперь я прикую тебя к постели до самых родов, — пообещал он, целуя заплаканные глаза Чимина. — Ты больше не увидишь неба, пока не научишься любить свои оковы. Чимин лежал на его руках, чувствуя, как внутри него продолжает беспокойно ворочаться ребенок. Пятый месяц подошел к концу, и теперь он был связан с этим монстром не только шрамами, но и живой, бьющейся плотью. **** Тэхен не мог спать спокойно все эти месяцы. Официальная версия о «гибели» Чимина не давала ему покоя — слишком быстро закрыли дело, слишком вовремя исчез свидетель. Как близкий друг Чонгука, он знал: когда Чон чего-то хочет, он стирает границы между реальностью и ложью. Пользуясь тем, что Чонгук уехал на экстренное совещание в центр Парижа, Тэхен подкупил одного из охранников и проник на территорию загородного поместья. Он ожидал найти тайный архив или следы махинаций, но то, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Тэхен поднялся на второй этаж, ориентируясь на тяжелый, удушающий запах альфы Чонгука, смешанный со знакомым ароматом белого мускуса. Он толкнул двойные двери главной спальни и замер на пороге. В центре комнаты, залитой тусклым светом, на огромной кровати лежал человек. Его запястье было приковано длинной золотой цепью к изголовью. Услышав звук, он медленно повернул голову. — Чимин?.. — голос Тэхена сорвался на шепот. Это был он. Но не тот сияющий принц Dior, которого знал весь мир. Лицо Чимина было пугающе бледным, под глазами залегли глубокие тени, а шея была сплошь покрыта багровыми шрамами и рваной меткой Чонгука. Но самым страшным было другое. Чимин попытался прикрыться простыней, но она соскользнула, обнажая явно округлившийся, тяжелый пятимесячный живот. — Тэ... Тэхен... — Чимин задрожал, в его глазах вспыхнула дикая смесь надежды и животного страха. — Пожалуйста... уходи, пока он не вернулся. Он убьет тебя. Тэхен сделал шаг вперед, его трясло от ярости и ужаса. Он упал на колени перед кроватью, не смея коснуться Чимина. — Он держал тебя здесь всё это время? Пока весь мир оплакивал твою смерть? Чимин, боже... он сделал это с тобой? Он заставил тебя носить его ребенка? — Он не оставил мне выбора, — всхлипнул Чимин, прижимая свободную руку к животу. — Он пометил меня везде... Внутри, снаружи... Тэхен, я мертв для всех. Пожалуйста, спаси меня. Он сошел с ума, он не человек... Тэхен смотрел на цепь, на синяки, на живот, который вдруг дернулся — ребенок внутри Чимина беспокойно отозвался на чужой голос. Тэхен понял: Чонгук не просто украл омегу, он совершил преступление против самой природы, превратив Чимина в живой инкубатор. — Я вытащу тебя, — твердо сказал Тэхен, доставая телефон. — Я не позволю ему уничтожить тебя окончательно. Но не успел он набрать номер, как в коридоре раздались тяжелые, размеренные шаги. Запах коньяка стал настолько острым, что в горле запершило. Дверь распахнулась. Чонгук стоял в проеме, его глаза сузились, превращаясь в две черные щели. Он медленно перевел взгляд с Тэхена на дрожащего Чимина. — Я ведь говорил тебе, Тэхен, — голос Чонгука был тихим, как предсмертный хрип. — Что это искусство принадлежит только мне. Ты зашел слишком далеко в мою галерею. Чонгук вошел в комнату, и Тэхен понял: из этого поместья сегодня живым выйдет только один альфа. Тэхен не успел. В тот момент, когда он поднял телефон, Чонгук уже был в нескольких шагах от него. Лицо Чонгука исказилось от дикой, первобытной ярости, и Тэхен понял: слова здесь бесполезны. — Ты не должен был этого видеть, — прорычал Чонгук, и в его голосе звучала лишь чистая, нефильтрованная ненависть. Чонгук не стал тянуть. Одним стремительным движением он повалил Тэхена на пол, пригвоздив его к мраморным плитам. Тэхен был сильным альфой, но ярость Чонгука была настолько всеобъемлющей, что он не смог оказать сопротивления. Чонгук обхватил его шею одной рукой, лишая воздуха, а другой вырвал телефон из ослабевших пальцев. — Чонгук, нет! Остановись! — закричал Чимин, дергаясь на цепи, его глаза были широко распахнуты от ужаса. — Он твой друг! Не делай этого! Чонгук даже не посмотрел на него. Его глаза были прикованы к лицу Тэхена, которое уже начинало синеть. Он надавил сильнее. Послышался тихий хруст. Тэхен попытался бороться, но его движения становились все слабее. Видя это ужас, Чимин вскрикнул, но звук застрял у него в горле. В его голове что-то щелкнуло. Он смотрел, как друг, который пришел его спасти, умирает прямо у него на глазах, задушенный человеком, который держал его в плену и насиловал. Кровь Тэхена, которая потекла из его носа, попала на белый мрамор, создавая жуткую картину. В какой-то момент Тэхен перестал двигаться. Его тело обмякло. Чонгук отпустил его, и безжизненное тело Тэхена глухо упало на пол. Чонгук медленно поднялся, поправляя складки на своей дорогой рубашке. Его дыхание было ровным, а глаза — холодными, как лед. Он посмотрел на труп своего друга, затем перевел взгляд на Чимина. Чимин был в кататонии. Он смотрел на Тэхена, на кровь, на равнодушное лицо Чонгука, и в его глазах больше не было ни слез, ни страха. Там была только пустота. Его разум, его душа — всё это сломалось в один момент. Он потерял себя. Чонгук подошел к кровати и сел рядом с Чимином, игнорируя тело на полу. Он взял холодную руку омеги в свою. — Видишь? — прошептал Чонгук, поглаживая его живот. — Никто больше не придет за тобой. Никто не осмелится бросить вызов моей власти. Теперь ты полностью мой. Ты и мой ребенок. Здесь. Навсегда. Чимин не ответил. Он даже не моргнул. Его взгляд был устремлен в одну точку, за пределы стен, за пределы этой комнаты, за пределы этой реальности. Он был жив, но его дух умер в этот момент. Он был пустой оболочкой, беременной игрушкой в руках чудовища, которое только что убило его последнего защитника. Чонгук улыбнулся, притянув Чимина к себе, словно обнимая драгоценную вазу. — Я люблю тебя, мой Чимин, — прошептал он, целуя его в волосы. — Теперь нам никто не помешает. Смерть Тэхена превратила комнату в склеп, но для Чонгука это было лишь избавление от лишнего свидетеля. Чимин, чьи глаза до этого были пустыми, вдруг нашел в себе остатки человеческого голоса. Он посмотрел на Чонгука, и в этом взгляде была такая концентрация ненависти, что воздух, казалось, начал вибрировать. — Ты... ты чудовище, — прошептал Чимин, и его голос окреп, переходя в крик. — Ты убил своего единственного друга! Ты запер меня, как животное! Но запомни: ребенок родится, и я найду способ уничтожить себя или сбежать. Я исчезну из твоей жизни навсегда, и ты останешься один в своей пустой империи, проклятый всеми! Лицо Чонгука исказилось. Его пугало не проклятие, а сама мысль о том, что Чимин всё еще смеет мечтать о жизни без него. Ярость вспыхнула с новой, разрушительной силой. — Исчезнешь? — Чонгук издал низкий, пугающий смешок. — Ты никуда не уйдешь. Даже после смерти твои кости будут принадлежать мне. Он рывком стащил Чимина с кровати прямо на холодный пол, в нескольких сантиметрах от тела Тэхена. Чимин вскрикнул, ударившись коленями о мрамор, но Чонгук не проявил ни капли жалости. Он сорвал с него одежду, обнажая тяжелый живот и кожу, покрытую старыми метками. — Раз ты хочешь говорить о характере, я научу тебя послушанию прямо здесь, — прорычал Чонгук. Он вошел в него сзади, грубо и беспощадно, вжимая лицо Чимина в холодный пол рядом с рукой мертвого Тэхена. Это было открытое издевательство. Чонгук трахал его с такой силой, что кости таза Чимина ныли, а его крики эхом разлетались по огромной спальне. — Смотри на него! — приказывал Чонгук, хватая Чимина за волосы и заставляя его смотреть в остекленевшие глаза убитого друга. — Смотри, что бывает с теми, кто встает между нами! Это был акт высшего безумия. Чонгук двигался внутри Чимина дико и ритмично, игнорируя то, как ребенок внутри омеги начал испуганно биться, чувствуя агрессию отца. Альфа хотел сломать не только тело, но и остатки разума Чимина. Он кончал в него снова и снова, заполняя его нутро горячим семенем прямо возле трупа, превращая спальню в место осквернения всего человеческого. Чимин больше не просил о пощаде. Он лежал, вдавленный в пол, чувствуя запах крови Тэхена и запах секса Чонгука. Его мир окончательно почернел. Каждый толчок Чонгука выбивал из него надежду, оставляя только пульсирующую боль и осознание того, что он действительно заперт в аду, из которого нет выхода. Когда Чонгук наконец закончил, он тяжело дышал, прижимаясь к потной спине Чимина. — Теперь ты понял? — выдохнул он в окровавленное ухо омеги. — Ты никогда не исчезнешь. Ты мой. До последнего вздоха. Чимин закрыл глаза. В эту минуту он перестал быть Паком Чимином. Он стал тенью, прикованной к монстру, который только что принес в жертву всё ради своего обладания. Чимин лежал на холодном мраморе, не в силах даже прикрыться. Его тело содрогалось от рыданий, которые больше походили на предсмертные хрипы. Он чувствовал, как внутри него испуганно затих ребенок после этой чудовищной встряски, и это пугало его больше всего. — За что... — шептал Чимин, захлебываясь слезами. — Если бы ты любил меня... хотя бы на каплю... ты бы отпустил. Любовь не ломает ребра, Чонгук. Любовь не убивает друзей на глазах. Ты не любишь меня, ты просто болен своим эго. Он с трудом повернул голову, глядя на Чонгука, который возвышался над ним, тяжело дыша и поправляя одежду, словно ничего не произошло. — Тебе даже этот ребенок не важен, — Чимин коснулся своего живота дрожащей ладонью. — Ты мучаешь меня, зная, что я ношу твою кровь. Ты трахаешь меня так, будто хочешь вытрясти из меня жизнь. Ты ненавидишь нас обоих, Чонгук. Тебе нужно только одно — видеть, как я ползаю перед тобой в грязи. Чонгук замер. Слова Чимина ударили по его извращенному самолюбию сильнее, чем физический отпор. Он подошел к Чимину и, сев на корточки, больно схватил его за подбородок, заставляя смотреть в свои темные, пустые глаза. — Ребенок — это моя гарантия, что ты никогда не наложишь на себя руки, — прошипел Чонгук. — А то, что я делаю с тобой... это не мучение. Это единственный способ заставить тебя забыть, что вне этих стен существует другой мир. Я не отпущу тебя, потому что без тебя я — ничто. И если для того, чтобы ты остался, мне нужно сломать тебе дух, я сделаю это тысячу раз. Он рывком поднял Чимина на руки, не обращая внимания на его слабое сопротивление, и понес к кровати, перешагивая через тело Тэхена, как через мусор. — Любовь — это когда ты принадлежишь мне полностью, — добавил Чонгук, бросая его на измятые простыни. — Смирись с этим. Ты никогда не увидишь свободы. Твоя свобода — это я. Твое наказание — это я. Твоя жизнь — это я. Чонгук снова защелкнул золотой наручник на запястье Чимина, лишая его последней иллюзии выбора. Он накрыл его одеялом с такой пугающей заботой, будто только что не насиловал его на полу рядом с трупом. — Спи, — приказал он. — Завтра мы уедем еще дальше. В место, где нет окон и где никто не услышит твои крики, кроме меня. Слова Чимина прозвучали как надгробная речь по его прошлой жизни. Он лежал, свернувшись калачиком, пряча лицо в ладонях, и его голос был едва слышен из-за судорожных вздохов. — Как же я жалею... — прошептал он, и каждая буква была пропитана ядом раскаяния. — Если бы я только мог вернуться в тот день... Если бы я просто отказался от этого показа. Если бы я никогда не ступал на подиум в Париже. Я бы сейчас был дома. Я бы пил кофе в Сеуле, я бы смеялся... я бы не знал, что на свете существует такой монстр, как ты. Чимин поднял на Чонгука глаза, полные невыносимой горечи. — Париж должен был стать моей мечтой, пиком моей карьеры. А стал моей могилой. Я проклинаю тот день, когда увидел тебя в первом ряду. Ты смотрел на меня как на вещь, которую хочешь купить, а я был так глуп, что принял твой интерес за восхищение. Весь этот город... вся эта мода... всё это было лишь ловушкой, чтобы ты мог поймать меня и сожрать. Чонгук слушал его, стоя у окна спиной к кровати. Его силуэт на фоне закатного неба казался монументальным и непоколебимым. — Жалость — самое бесполезное чувство, Чимин, — холодно ответил Чонгук, даже не оборачиваясь. — Ты приехал в Париж, потому что судьба хотела привести тебя ко мне. Если бы не показ мод, я бы нашел другой способ. Ты был отмечен мной в ту самую секунду, когда я увидел твое фото. Чонгук медленно обернулся, и в его взгляде не было ни капли раскаяния — только хищное торжество. — Ты жалеешь о подиуме? А я благодарен ему. Он выставил тебя на витрину, чтобы я мог тебя забрать. Теперь ты не модель. Ты не звезда. Ты — омега, скрытая от мира. И этот ребенок внутри тебя — прямое доказательство того, что Париж выполнил свою задачу. Он отдал тебя мне. Чимин зажмурился, чувствуя, как внутри него снова зашевелился плод, словно подтверждая слова мучителя. Прошлое было стерто. Сеула больше не существовало. Осталась только эта комната, запах коньяка и неизбежность его новой, страшной роли. Прошел еще месяц. Для Чимина время превратилось в густой, липкий туман, из которого не было выхода. Чонгук перевез его в самое отдаленное крыло поместья, где стены были обиты мягкой тканью, чтобы Чимин не мог навредить себе, а окна закрыты стальными ставнями, которые открывались только по приказу хозяина. Живот Чимина за этот месяц вырос пугающе быстро. Он стал настолько тяжелым и огромным, что омега едва мог самостоятельно подняться с постели. Кожа на животе натянулась до предела, стала прозрачной, и под ней отчетливо виднелась сеть голубоватых вен. Чонгук стал одержим этим животом. Он часами сидел рядом, положив обе ладони на напряженную кожу Чимина, и в его глазах светилось безумие, смешанное с фанатичным восторгом. — Ты чувствуешь это, Чимин-а? — шептал Чонгук, нежно, но крепко сжимая его бока. — Они никогда не затихают. Один бьет слева, другой — справа. Чимин тяжело дышал, его лицо было бледным, как полотно. — Они?.. — его голос дрогнул. — Близнецы, — Чонгук довольно улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого гнева. — Врач, которого я привез вчера под конвоем, подтвердил это. Ты носишь не одного наследника, а двоих. Моя кровь оказалась слишком сильной для твоего тела. Чимин закрыл глаза, и по его вискам покатились слезы. Близнецы. Два ребенка от монстра. Это означало, что его тело будет разорвано вдвое сильнее, что его связь с Чонгуком станет в два раза крепче. — Ты едва ходишь, — продолжал Чонгук, проводя пальцем по линии его живота. — Твои ноги отекают, ты задыхаешься... Мои сыновья забирают из тебя все силы. Это прекрасно. Это значит, что у тебя не останется энергии даже на мысли о побеге. Ты превращаешься в сосуд, Чимин. В мой золотой сосуд. Чонгук стал еще более неистовым в своей опеке. Он сам кормил Чимина с ложечки, сам мыл его в ванне, не позволяя слугам даже смотреть в сторону омеги. Но его страсть не угасла — даже в таком состоянии он продолжал брать Чимина, осторожно, но неумолимо, утверждая свою власть над ним и над детьми внутри него. — Ты умрешь во мне, — шептал Чонгук во время очередной близости, когда Чимин стонал от тяжести и давления близнецов. — Ты растворишься в этой комнате. А когда они родятся, ты поймешь, что твоя жизнь в Сеуле была лишь скучным сном. Твоя настоящая жизнь — здесь, под моим весом, с моими детьми под твоим сердцем. Чимин чувствовал, как внутри него одновременно толкнулись двое. Это было больно. Это было невыносимо. Он понимал, что Чонгук прав: он больше не принадлежал себе. Он был заперт не только в комнате, но и в собственном теле, которое теперь работало на его мучителя. Последний месяц беременности превратил жизнь Чимина в сумеречное существование на грани бреда. Его живот был настолько огромен и тяжёл, что каждое движение причиняло режущую боль. Близнецы внутри словно вели бесконечную битву за пространство, и Чимин чувствовал себя лишь хрупкой оболочкой, которая вот-вот треснет. Чонгук стал его тенью. Он запретил Чимину касаться пола ногами, перенося его на руках даже в ванную. Он спал, обнимая этот огромный живот, прижимаясь ухом к натянутой коже и слушая двойное сердцебиение. Последний месяц беременности превратил жизнь Чимина в сумеречное существование на грани бреда. Его живот был настолько огромен и тяжёл, что каждое движение причиняло режущую боль. Близнецы внутри словно вели бесконечную битву за пространство, и Чимин чувствовал себя лишь хрупкой оболочкой, которая вот-вот треснет. Чонгук стал его тенью. Он запретил Чимину касаться пола ногами, перенося его на руках даже в ванную. Он спал, обнимая этот огромный живот, прижимаясь ухом к натянутой коже и слушая двойное сердцебиение. Однажды ночью, когда Чонгук забылся тяжелым сном после очередного сеанса своей болезненной «любви», Чимин остался один на один со своей ношей. Он лежал на боку, поддерживая живот руками, и чувствовал, как близнецы внутри него неистово толкаются. — Пожалуйста... — прошептал Чимин, и его голос был похож на шелест сухой травы. — Слышите меня? Он закрыл глаза, и по его щекам потекли горячие слезы. — Вы — его кровь. Вы — его плоть. Вы забрали мою красоту, мою свободу, мою жизнь. Я знаю, что он ждет вас как своих главных трофеев. Он будет растить вас такими же монстрами, как он сам... Чимин содрогнулся от очередного мощного толчка под ребрами. — Умоляю вас... когда придет время... заберите меня с собой. Не оставляйте меня здесь с ним. Пусть я стану той ценой, которую вы заберете за свое рождение. Я не хочу видеть, как вы откроете глаза и в них будет его тьма. Заберите мою душу, пусть моё сердце остановится в ту секунду, когда вы закричите... Он гладил живот, но это не были жесты нежной матери. Это были жесты утопающего, который просит волны поглотить его быстрее. — Я не смогу на вас смотреть, — всхлипнул он. — В каждом вашем движении я буду видеть его руки, которые душили Тэхена. В каждом вашем крике я буду слышать его голос, который приказывал мне подчиняться. Заберите меня... Пожалуйста, будьте моими маленькими палачами. В этот момент рука Чонгука во сне собственнически легла на живот Чимина, накрывая его ладонь. Чонгук, даже спя, почувствовал движение детей и довольно улыбнулся сквозь сон. — Мои... — пробормотал альфа, притягивая Чимина ближе к себе. Чимин застыл, чувствуя, как его молитва тонет в удушающем запахе коньяка. Он понял: Чонгук не даст ему умереть так просто. Он заставит врачей вырвать этих детей из него, даже если придется разрезать его заживо. Для Чонгука Чимин был не просто омегой, а вечным сосудом, который должен служить ему до самого конца. Джин, старший в их кругу и единственный, кого Чонгук хоть немного опасался, нашел окровавленные запонки Тэхена в кабинете Чонгука. Его интуиция и связи в полиции Парижа помогли восстановить страшную картину: Тэхен стерт из реальности, а «погибший» Чимин заперт в подземельях поместья. — Ты перешел черту, Чонгук, — прошептал Джин, сжимая в руке пистолет. — Ты не просто украл омегу, ты осквернил нашу дружбу кровью. Джин начал готовить штурм. Он не собирался играть по правилам. Он хотел не просто забрать Чимина, он хотел уничтожить империю Чонгука, превратив её в пепел. В это же время в Сеуле парень Чимина, Минхо, не верил официальным новостям. Он знал Чимина лучше всех: тот ненавидел быструю езду и всегда пристегивался. Получив странное, зашифрованное сообщение от Тэхена, отправленное за минуту до смерти, Минхо понял — Чимин жив и находится в плену. Продав всё имущество, он вылетел в Париж, готовый на любое безумие, чтобы спасти свою любовь. Вечером, когда Чимин лежал в полузабытьи, чувствуя, как близнецы внутри него начинают опускаться, готовясь к выходу, поместье содрогнулось от взрыва. Джин начал атаку. Чонгук, услышав шум, не бросился к охране. Он бросился к кровати Чимина. Его лицо было искажено безумным оскалом. — Они пришли за тобой, Чимин-а? Твой «спаситель» Джин и твое ничтожество из Сеула? — Чонгук схватил Чимина за волосы, заставляя его смотреть в камеру наблюдения, где Минхо и Джин прорывались сквозь кордон охраны. — Пожалуйста... Минхо... беги... — простонал Чимин, хватаясь за живот от резкой, пронзающей боли. Схватки начались. — Нет, он не убежит, — прорычал Чонгук. — Он посмотрит, как я помечаю тебя в последний раз перед тем, как мои сыновья убьют тебя своим рождением. В этот момент дверь спальни вылетела с петель. На пороге стоял Джин, а за его спиной — изможденный, обезумевший от горя Минхо. Они замерли, увидев Чимина: прикованного цепью, израненного, с огромным животом, на котором виднелись синяки от рук Чонгука. — Отпусти его, Чонгук! — закричал Минхо, бросаясь вперед, но Чонгук приставил нож к горлу Чимина, одновременно другой рукой сжимая его округлившийся живот. — Сделайте еще шаг, и я вспорю его прямо сейчас, — голос Чонгука вибрировал от истинного безумия. — Мои дети умрут вместе с их матерью, но они не достанутся вам! Чимин вскрикнул, чувствуя, как первая настоящая схватка разрывает его изнутри. Воды отошли, смешиваясь с кровью на простынях. — Чонгук, он рожает! Ты убьешь их всех! — закричал Джин, пытаясь прицелиться. — Пусть умирают! — безумно хохотал Чонгук, прижимая Чимина к себе так сильно, что тот начал задыхаться. — В смерти он будет моим так же, как был в жизни! — Ты думал, что я оставлю тебе хоть один шанс, Джин? — Чонгук оскалился, его глаза горели потусторонним светом. Прежде чем Джин успел спустить курок, а Минхо — добежать до кровати, Чонгук нажал скрытую кнопку на пульте, который всегда носил на запястье. С оглушительным скрежетом массивные стальные плиты начали опускаться прямо перед носом у Минхо, отсекая кровать и часть комнаты. — НЕТ! ЧИМИН! — истошный крик Минхо оборвался, когда сталь с грохотом врезалась в пол, герметично запечатывая секретный бункер, встроенный в фундамент поместья. Внутри наступила мертвая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Чонгука и хриплыми стонами Чимина. Бункер был полностью звукоизолирован и автономен. Ни Джин, ни полиция, ни армия не могли пробить эти стены. Чимин упал на колени, его тело выгнулось дугой. Живот ходил ходуном — близнецы, почувствовав стресс и давление, начали прорываться наружу. — Пожалуйста... Минхо... — Чимин скреб ногтями стальной пол, глядя на закрытую дверь. — Открой... выпусти меня... Чонгук подошел к нему сзади, грубо схватил за плечи и потащил к операционному столу, который был заранее подготовлен в центре бункера. Он приковал обе руки Чимина к металлическим поручням. — Твоего Минхо больше нет, Чимин-а, — прошептал Чонгук, раздвигая его дрожащие ноги. — Есть только я. Только этот бункер. И твоя боль. Схватка была такой силы, что Чимин едва не потерял сознание. Он чувствовал, как кости таза буквально расходятся, освобождая путь детям. Чонгук, не имея медицинского образования, но движимый звериным инстинктом, сам начал принимать роды. Его руки были в крови Чимина, но на его лице блуждала безумная, торжествующая улыбка. — Тужься! — рычал Чонгук, надавливая на живот омеги так сильно, что Чимин захлебнулся криком. — Рожай моих сыновей! Давай же! В это время снаружи Джин и Минхо бессильно бились в сталь. Они стреляли, пытались заложить взрывчатку, но бункер был рассчитан на ядерный удар. Они слышали лишь тишину, понимая, что в эту самую минуту за этой стеной происходит самое страшное таинство, превращенное в пытку. — А-а-а-а! — последний крик Чимина разорвал тишину бункера. В руки Чонгука скользнул первый ребенок — маленький, окровавленный альфа, который сразу же огласил комнату требовательным криком. Чонгук даже не взглянул на лицо Чимина, который был на грани смерти от потери крови. Он поднял младенца над собой, словно трофей. — Один есть... — прошептал он, и его взгляд упал на живот, где уже начинал выходить второй. Чимин лежал, глядя в потолок остекленевшими глазами. Он слышал крик ребенка, но в его сердце не было радости. Он понимал, что теперь, в этом бункере под землей, его история закончилась. Он стал частью этого подземелья, а Чонгук — его вечным богом и тюремщиком. Состояние Чимина стало критическим. После рождения второго ребенка его организм, истощенный месяцами плена, изнасилований и тяжелой двойной беременности, начал сдавать. Кровотечение не останавливалось, а пульс стал едва ощутимым. Чонгук, увидев, что его «сокровище» буквально ускользает в объятия смерти, впервые почувствовал настоящий, первобытный страх. Он не мог владеть трупом. Ему пришлось открыть бункер. Чонгук лично вынес истекающего кровью Чимина на руках, приказав охране оцепить государственную больницу Парижа. Он был настолько сосредоточен на спасении Чимина, что оставил новорожденных близнецов на попечение кормилиц в поместье, считая, что дети уже никуда не денутся. В больнице царил хаос. Чонгук угрожал врачам оружием, требуя невозможного. Но именно этот хаос стал шансом для Джина и Минхо. Пока Чонгука отвлекли на подставной шум в коридоре, организованный наемниками Джина, Минхо, переодетый в форму медбрата, проник в реанимацию. Он увидел Чимина — бледную тень человека, подключенную к аппаратам. — Родной мой... — Минхо дрожащими руками отсоединил датчики. — Я здесь. Мы уходим. Джин обеспечил «коридор». Чимина, находящегося в глубоком беспамятстве, вывезли через служебный вход и немедленно доставили на частный медицинский борт. Когда Чимин на мгновение пришел в себя уже в самолете, он услышал гул двигателей. Рядом сидел Минхо, сжимая его руку. — Дети... — прошептал Чимин, и в его глазах отразилась невыносимая мука. — Они остались там... с ним. — Если мы вернемся за ними сейчас, он убьет нас всех, — жестко сказал Джин, стоя у окна. — Тебе нужно выжить, Чимин. Ты оставил их монстру, чтобы спасти свою душу. Чимин закрыл глаза. Он совершил самый страшный выбор в своей жизни — бросил собственных детей, свою плоть и кровь, в руках безумца, лишь бы не возвращаться в ту клетку. Он знал: Чонгук не причинит вреда сыновьям, они — его гордость, его продолжение. Но он также знал, что они вырастут, видя в нем своего бога. **** Спустя месяц Чимин уже был в Сеуле. Благодаря связям Джина и фальшивым документам, он жил в глухой провинции под другим именем. Его тело заживало, но душа осталась там, в парижском бункере. Каждую ночь ему снились два детских плача и тяжелое дыхание Чонгука. Он смотрел на шрамы и татуировки «JK» на своих бедрах и понимал: он сбежал, но Чонгук всё еще внутри него. А в Париже... Чонгук стоял в детской, глядя на двух спящих младенцев, удивительно похожих на Чимина. Его лицо было спокойным, но в глазах затаилась вечная тьма. — Ваш папа бросил вас, — тихим, леденящим голосом сказал Чонгук, поглаживая одного из сыновей по щеке. — Он выбрал свою свободу вместо вас. Но не волнуйтесь... я воспитаю вас так, что однажды вы сами придете за ним. И тогда он уже не сможет сбежать. Чимин был в Сеуле, но война еще не была окончена. *** Свобода Чимина продлилась недолго. В мире, где у Чонгука были безграничные деньги и связи, Сеул был не спасением, а лишь временной отсрочкой. Чонгук не просто искал его — он выжидал, пока Чимин поверит, что он в безопасности, чтобы удар был максимально болезненным. Тихий вечер в провинциальном доме Чимина и Минхо превратился в бойню за считанные секунды. Дверь разлетелась в щепки от направленного взрыва. Джин, который был в гостях, не успел даже дотянуться до пистолета, как его сбили с ног и прижали к полу пятеро наемников. Чонгук вошел последним. Он выглядел безупречно, но его аура была пропитана смертью. — Ты думал, что Париж — это предел моих возможностей? — Чонгук посмотрел на дрожащего Чимина, который в ужасе прижался к Минхо. — Пожалуйста, Чонгук, возьми меня, убей меня, но не трогай его! — закричал Чимин. Чонгук лишь холодно улыбнулся. — Ты бросил моих детей ради этого ничтожества? Ты променял наше величие на эту серую жизнь? Одним коротким жестом Чонгук приказал своим людям. Минхо вырвали из рук Чимина. Прежде чем омега успел издать хоть звук, Чонгук достал нож — тот самый, которым угрожал в бункере — и одним быстрым, точным движением перерезал Минхо горло. Кровь брызнула на лицо Чимина, на его белую рубашку. Тело Минхо упало к его ногам, содрогаясь в предсмертных судорогах. — НЕТ! НЕТ! — Чимин забился в истерике, пытаясь зажать рану Минхо, но Чонгук схватил его за волосы, отшвыривая назад. — Смотри на него, Чимин. Это цена твоего побега, — прорычал Чонгук. Он не собирался ждать возвращения в Париж. Его ярость требовала немедленного выхода. На глазах у избитого, прижатого к полу Джина, на глазах у своих наемников и прямо рядом с остывающим телом Минхо, Чонгук сорвал с Чимина одежду. — Ты хотел, чтобы Джин видел твое спасение? Пусть теперь видит твой окончательный позор! — закричал Чонгук. Он вошел в Чимина грубо, с дикой, животной силой, не обращая внимания на его крики и мольбы. Это было не просто насилие — это был ритуал возвращения собственности. Джин, вынужденный смотреть на это, рычал от бессилия и ярости, пока приклад автомата не опустился на его голову, отправляя в беспамятство. Чонгук трахал Чимина на полу, среди осколков их несбывшейся мечты, помечая его своим запахом, стирая из его памяти прикосновения Минхо. — Теперь ты вернешься домой, — шептал Чонгук, кончая в него. — Ты вернешься к сыновьям. И ты будешь кормить их, зная, что за каждый твой шаг в сторону будет умирать еще один человек. Спустя сутки Чимин снова оказался в том самом бункере в Париже. Его запястья были скованы не золотой цепью, а тяжелым железом. Чонгук принес в комнату двух младенцев и положил их рядом с Чимином, который лежал неподвижно, с пустым взглядом, устремленным в стену. — Корми их, — приказал Чонгук. — И помни: Минхо закопан в безымянной могиле, а Джин теперь гниет в моей частной тюрьме. У тебя больше нет никого. Только я и они. Чимин медленно притянул к себе детей. Он больше не плакал. Внутри него выжгли всё, что делало его человеком. Теперь он был живым призраком, запертым в подземелье, где солнце никогда не взойдет. *** Прошел год. Бункер стал для Чимина единственной реальностью, а единственным светом в этой тьме — годовалые близнецы. Они уже начали делать первые шаги, не зная, что такое трава или солнце. Но для Чонгука этого было мало. Он видел, что в глазах Чимина, несмотря на сломленность, всё еще теплится искра надежды, направленная на детей. Чонгук решил погасить её окончательно. — Ты всё еще думаешь, что у тебя есть ноги, которые могут унести тебя отсюда? — прошептал Чонгук однажды вечером. Он приказал принести детей. Малыши сидели на ковре, играя с золотыми погремушками, не понимая, какой ужас сейчас произойдет. Чонгук достал шприц с мутной, вязкой жидкостью — экспериментальным препаратом, вызывающим необратимую атрофию нервных окончаний. — Нет... Чонгук, умоляю, только не это! — закричал Чимин, пытаясь отползти, но цепь на лодыжке натянулась до предела. Чонгук без тени сомнения вогнал иглу в бедро Чимина. Омега выгнулся от пронзительной, ледяной боли. Буквально через минуту он перестал чувствовать правую ногу. Она превратилась в безжизненный груз. Чонгук сделал его инвалидом, чтобы физически лишить возможности даже помыслить о побеге. Но на этом безумие не закончилось. Чонгук хотел привязать Чимина к себе еще крепче. Новой беременностью. Новой болью. Он повалил Чимина прямо на глазах у детей. Малыши замерли, глядя на то, как отец грубо вжимает их папу в матрас. — Чонгук, остановись... они же смотрят! Пожалуйста, не при детях! — рыдал Чимин, пытаясь прикрыться руками, но его тело, наполовину парализованное, не слушалось. — Пусть смотрят, — прорычал Чонгук, срывая одежду. — Пусть с детства знают, кто здесь хозяин. Пусть видят, как я создаю их нового брата. Ты снова станешь тяжелым, Чимин. Ты снова будешь зависеть от каждого моего вдоха. Он вошел в него с животной яростью. Это не было близостью — это было методичное вколачивание своей власти. Чимин кричал, захлебываясь слезами, а его сыновья, напуганные резкими звуками и тяжелым запахом агрессивных феромонов альфы, начали громко плакать. Чонгук не останавливался. Он трахал Чимина под плач детей, наслаждаясь тем, что омега теперь заперт не только в стальных стенах, но и в собственном изувеченном теле. Он кончал в него, представляя, как новая жизнь уже начинает зарождаться в этом измученном лоне. Когда всё закончилось, Чонгук поднялся и, даже не взглянув на плачущих детей, подошел к Чимину, который лежал бледный, с нечувствительной, повисшей ногой. — Теперь ты точно никуда не уйдешь, — холодно произнес он. — Ты будешь сидеть здесь, рожать мне детей и смотреть, как я превращаю этих мальчиков в свое подобие. Чимин подтянул к себе плачущих сыновей здоровой рукой, прижимая их к груди. Он смотрел на свою мертвую ногу и чувствовал внутри ту самую пустоту, которая теперь станет его вечным спутником. Чонгук добился своего: он превратил Чимина в живой алтарь своей одержимости, лишив его движения, воли и будущего. Прошло еще девять мучительных месяцев. Бункер стал окончательным миром для Чимина — миром, где время измерялось лишь толчками внутри и тяжелыми шагами Чонгука. Чимин теперь был полностью прикован к постели: препарат окончательно превратил его ноги в безжизненный груз, и он больше не мог даже стоять. Когда пришло время родов, Чонгук не впустил ни одного врача. Его паранойя достигла пика — он был убежден, что любой посторонний взгляд на Чимина осквернит его собственность. Чонгук сам принимал роды, действуя уверенно и жестоко, игнорируя крики боли Чимина, который из-за паралича ног не мог даже упереться, чтобы облегчить схватки. На этот раз родился омега. Крошечный, хрупкий мальчик с глазами Чимина. Когда Чонгук поднял младенца, в его глазах вспыхнул новый, еще более опасный огонь. Теперь у него была уменьшенная копия Чимина, которую он мог лепить с самого начала. Спустя всего четыре месяца после родов, когда организм Чимина еще не успел восстановиться, Чонгук снова пришел за своим. Чимин лежал, бледный и прозрачный, словно фарфоровая кукла. Его атрофированные ноги лежали на простынях неподвижно, пока Чонгук раздвигал их, готовясь к очередному акту обладания. — Чонгук... прошу... я еще слаб... — выдохнул Чимин, глядя на колыбель, где лежал маленький омега, и на подросших близнецов-альф, которые сидели в углу и молча наблюдали за отцом. Чонгук не ответил. Он вошел в него с привычной властностью, заполняя измученное тело. В процессе он поднял голову и посмотрел на детей, а затем перевел взгляд на Чимина, чье лицо, несмотря на страдания, всё еще хранило ту божественную красоту, которая когда-то покорила мировые подиумы. — Знаешь, о чем я думаю каждый раз, когда вхожу в тебя? — прошептал Чонгук, ускоряя темп. — Я думаю о том показе в Париже. Париж сотворил с тобой чудо, Чимин. Диор сделал из тебя шедевр, но я... я сделал тебя вечностью. Он схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на него. — Я так благодарен судьбе за тот день. Если бы не Париж, ты бы достался кому-то другому. Тебя бы фотографировали, тебя бы касались чужие взгляды. А теперь... — Чонгук обвел рукой комнату-бункер. — Теперь ты здесь. Мой сломленный, прекрасный, неподвижный ангел. Ты больше не принадлежишь подиуму. Ты принадлежишь этой кровати и моим детям. Чонгук кончил, прижимаясь лицом к шее Чимина, вдыхая его запах, смешанный с запахом молока и страха. — Скоро ты снова забеременеешь, — обыденно добавил он, поцеловав Чимина в лоб. — Я хочу, чтобы этот бункер был полон наших детей. Чтобы ты никогда не забывал, ради чего ты потерял свои ноги. Чимин молчал. Он смотрел на своих сыновей-альф, которые смотрели на него с пугающим, холодным интересом, точь-в-точь как их отец. Он понял: Чонгук не просто запер его. Он создал династию монстров, для которых Чимин будет не матерью, а вечным, безгласным трофеем. *** Двадцать лет в бункере превратили реальный мир в миф, а это замкнутое пространство — в целую вселенную. Чимин давно перестал считать дни, его жизнь измерялась лишь рождением детей. Семь душ. Семь детей, которые выросли в этой золотой клетке, впитали запах подземелья и сложную, болезненную ауру своих родителей. Сейчас, когда старшим близнецам исполнилось по двадцать пять, а младшие омеги и альфы разъехались по миру, выполняя приказы отца и строя свои жизни, в огромном поместье наступила странная, оглушительная тишина. Чимин сидел в специальном кресле у окна, которое Чонгук всё же приказал прорубить в стене годы назад. Его ноги оставались безжизненными, укрытыми дорогим шелковым пледом, а волосы стали почти белыми, лишившись пигмента от отсутствия солнца и бесконечного стресса. Чонгук вошел в комнату. Время почти не коснулось его — лишь пара морщин у глаз и седина на висках сделали его взгляд еще более властным. Но что-то в нем изменилось. Годы обладания сломили его ярость, превратив её в глубокую, тихую одержимость. Он подошел к Чимину и опустился на колени перед его креслом — туда, где когда-то ломал ему кости и волю. — Наши дети звонили сегодня, — тихо сказал Чонгук, беря бледную, исхудавшую руку Чимина в свои широкие ладони. — Чонсок взял под контроль филиал в Нью-Йорке. Он такой же жесткий, как я. А младший... наш маленький омега... он прислал тебе цветы. Они в вазе. Чимин медленно повернул голову. Его взгляд, когда-то полный жизни, теперь напоминал спокойную гладь глубокого озера. Он больше не боролся. Он просто был. — Ты сделал их по своему подобию, Чонгук, — прошептал Чимин. — Ты доволен? Чонгук прижал ладонь Чимина к своей щеке и закрыл глаза. В этом жесте было столько нежности, что сторонний наблюдатель мог бы принять их за идеальную старую пару, если бы не знал истории этого ада. — Я ни о чем не жалею, Чимин, — выдохнул Чонгук. — Ни об одном уколе, ни об одной цепи. Если бы я не сделал тебя инвалидом, ты бы сбежал. Если бы я не запер тебя, ты бы забыл меня. А теперь... посмотри на нас. Мы — одно целое. Чонгук поднял глаза, и в них блеснули слезы — редкое зрелище для этого монстра. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает даже меня. Ты — моё всё. Моё начало и мой конец. И я обещаю тебе: даже если наши тела рассыплются в прах, в следующей жизни я найду тебя снова. Я снова приеду в Париж, я снова увижу тебя на подиуме и снова заберу себе. Мы будем вместе в каждой жизни, в каждом мире. Ты никогда не будешь принадлежать другому. Чимин смотрел на него долго и внимательно. Он чувствовал тепло рук Чонгука, которые когда-то причиняли столько боли. Стокгольмский синдром, время или просто усталость стерли грань между ненавистью и привязанностью. — В прошлой жизни я, должно быть, очень сильно согрешил, раз встретил тебя, — тихо ответил Чимин, коснувшись пальцами волос Чонгука. — Но в этой... я просто твоя тень. Чонгук улыбнулся, поцеловал ладонь Чимина и положил голову ему на колени, туда, где когда-то лежали их дети. В тишине поместья двое сломленных людей нашли свой извращенный покой, построенный на костях прошлого и крови несбывшихся мечтаний.