Scaredy-cat

      Судьба решает сжалиться и дарует им перерыв: никаких беспокойных призраков, родственников, арендодателей. Впрочем, теперь в принципе никаких арендодателей — Пич всё ещё не мог до конца поверить, что этот когда-то бар теперь их. Целиком и полностью. И никакой головной боли о том, что вот-вот подойдёт срок оплаты аренды.       И можно спокойно заниматься любимым делом.       — Хиа! — ПанПан пугает его внезапным появлением. К его же чести, он не вздрагивает. Почти. ПанПан хихикает, заметив его испуг. — Хиа, ты уверен, что не будешь волноваться? Один в этом здании, — она делает страшные глаза, и он только качает головой:       — Ты же будешь с Кан. О чём мне волноваться?       — Ты доверяешь ей больше, чем мне, — дует губы, точно маленькая, а он согласно кивает:       — Конечно. Она ответственная и достаточно разумная…       — Не говори столько комплиментов в сторону моей soon-to-be девушки! — Пич на это только выразительно изгибает бровь. Конечно, не заметить интерес сестры к адвокатессе смог бы только слепой (или Хоум, например), но настолько откровенно ПанПан заговаривает только сегодня. Он окидывает её оценивающим взглядом: сестра выглядит как всегда очаровательно, сочетая несочетаемое, но лёгкий румянец намекает, что в этот раз всё серьёзно. Одобрительно кивает и надеется, что госпожа Кан ответит взаимностью. И что ему не придётся утешать сестру. Несмотря на влюбчивость, сердечко её разбить проще простого, поэтому он обнимает сестру и мысленно желает удачи. ПанПан, воодушевлённая поддержкой, быстренько собирается и убегает, крикнув напоследок: «Вернусь завтра!». Он же тихо радуется возможности побыть в тишине и переварить недавние события. С чувством, с толком, с расстановкой — и заодно принимается за уборку, размышляя, где бы расположиться на ночь. Потому что своё здание — это классно, но он слишком поспешил сотворить из него кафе и погряз в делах, чтобы задуматься о месте для дальнейшего проживания. Нет, кажется, на втором этаже была вроде как жилая комната, но это надо смотреть… а, может, позвонить Хоуму и напроситься к нему сегодня… хотя тот, скорее, напросится наоборот к ним — после всех событий огромный особняк ему совсем не нравился, но и продавать его не спешил.       Хоум… Пичу не хотелось думать о том, сколько этот избалованный парень занимает места в его мыслях. «I'm a good guy, you know?» — вспоминается вдруг ему, отчего он морщится. Хоума слишком много. Даже тогда, когда он физически не присутствует, он не оставляет его в покое ни на минуту. Живёт в его голове столько, что впору арендную плату стребовать. Пичу не хочется задумываться об их отношениях — межличностных, а не каких-то там ещё, — но думать не прекращает ни на секунду. Ни когда занимается домашними делами, ни когда готовит — тем более, когда готовит. Потому что не забывает: Хоум любит наблюдать за ним во время готовки. Настолько, что готов помогать на кухне и больше о доставке не зарекается. Настолько, что просит звонить каждый раз, когда он готовит себе завтрак и ужин. А порой…       — Пич?.. — Хоум вдруг обнаруживается на пороге. Робко обнимающий футон, и кажется бледнее обычного. — Пич, можно я переночую с вами сегодня?       — Опять кошмары? — он поправляет очки по старой привычке и хмурится, когда Хоум пожимает плечами.       — Не совсем… мне кажется, я слышу их, — кого «их» пояснять не надо. Кому как не Пичу знать, насколько доставучими могут быть призраки, особенно если им что-нибудь нужно. Пич не знает, что там дедуля Хоума наговорил тому в их последнюю встречу — их отношения в принципе не предполагали лезть друг другу в душу, — но явно мало чего хорошего, потому что Хоум в целом стал избегать разговоров о семье (которых и без того было немного), если того не требовал судья или юристы. Возможно, кто-то бы и не заметил, но Пич успел слишком хорошо узнать Хоума, чтобы это упустить. Да и даже если то не дедуля, слушать непонятные речи призраков вряд ли великое удовольствие. Созерцать так уж точно.       — Может, мне и показалось, не знаю, — начинает частить Хоум, и Пич останавливает его:       — Успокойся. Ты удивительно неплохо держишься для того, кто слышит призраков, — он хмыкает.       — О, что это, похвала из уст нашего всемогущего экзорциста? — Хоум тут же приклеивает самовлюблённую улыбку, и Пич качает головой. Эту маску самовлюблённого мажора он ненавидит больше всего, но пусть Хоум отвлечётся. — Как ты всё ещё не чокнулся, — Хоум плюхается на барный стул, укладывает голову на столешницу. — Мне иногда кажется, что эти голоса — всего лишь галлюцинация. Что я схожу с ума… это то, что ты чувствовал?       — Да. Особенно поначалу. Но я их всё-таки вижу, кажется, в это легче поверить, чем в голоса. Тем более зрительные галлюцинации встречаются реже, чем слуховые, — пожимает плечами, на что Хоум возмущается:       — Спасибо, утешил.       — Не за что, — показывает язык, увернувшись от летящей в него салфетки.       — Что ты готовишь? — оживляется, заметив нарезанные овощи. Пич закатывает глаза. Ну, конечно. Кто о чём, а Хоум всегда о еде.       — Пад капхао, — он подбородком указывает на телефон, — вон, даже тебе собрался звонить. Тебе же от меня только еда и нужна.       — Ты же гениальный шеф-повар. Конечно. Помочь? — Пич смотрит на такого расслабленного Хоума и качает головой:       — Отдыхай. Поможешь мне с завтраком и подготовкой к открытию завтра. — На это Хоум устало стонет, хотя — Пич уверен — за сегодня и пальцем не шевельнул:       — Может, обойдемся без этого?       — Тогда ты не ужинаешь, — он хмыкает, на что Хоум вскидывает ладони и прикипает взглядом к его рукам. «Наблюдать за тобой — как магия», — как-то обронил Хоум, и, замечая его завороженный взгляд, Пич склонен с этим согласиться. Возможно, в этом что-то действительно есть. Хоум глаз не отрывает от его уверенных движений и, кажется, выпадает из реальности ненадолго. Они даже не разговаривают особо — впервые. Их накрывает уютной, домашней тишиной, и Пич даже желает почаще так проводить вечера. Он, Хоум, полумрак бара, запах базилика — что ещё нужно для счастья? Пичу — ничего больше.       Они ужинают всё в той же тишине, и Пич соврёт, если скажет, что ему не нравится смотреть на Хоума, который ест его еду так, словно это деликатес. Каждый раз. Будь это самое просто блюдо или что-то из высокой кухни — Хоум его вкушает, открыто наслаждаясь пищей. Пичу такая реакция, честно, льстит. Возможно, ещё и поэтому он из раза в раз не только позволяет — ждёт, что Хоум придёт без приглашения. На завтрак, обед, ужин, перекус, без разницы. Любой приём пищи.       Хоум выучено моет посуду (по негласному договору моет тот, кто не готовит) и озадаченно спрашивает, не заметив матраса на привычном месте:       — Где вы сейчас спите? — Пич пожимает плечами:       — Где придётся, — и улыбается, когда Хоум хмурится. Он осматривает помещение, бормочет что-то неразборчивое и вспоминает:       — Там же должно быть место, наверху. Вы его не использовали?       — Не помню. Посмотрим? — Пич, если честно, в целом в суете подготовки к открытию не помнит, куда они с сестрой залезали, а что оставили на потом. Он вытаскивает свой свёрнутый матрас и поднимается первым. Хоум чихает от поднятой ими пыли.       — Что ж, явно не использовал… — они осматриваются. Сквозь мутное от пыли окно пробивается свет уличных фонарей. Хоум щёлкает выключателем. Пустое помещение — а, нет, где-то виднеются стасканные в один угол стулья и диванчики — неласково бьёт по глазам искусственным белым светом и запахом затхлости.       — Протереть полы — и можно жить, — Пич кидает вещи на пол, — но сегодня мне уже лень.       — Мне тем более, — Хоум раскладывается рядом, буквально впритирку, и Пич впервые за вечер осознаёт, что они остались наедине. Вдвоём. Их никто не побеспокоит.       — Что, хочешь рядом со мной спать? — Пич привычно сооружает вполне пристойное лежбище, спускается вниз за подушкой, которую, не задумываясь, тут же отдаёт Хоуму.       — А что, ты меня боишься? — Хоум обаятельно — как он думает — улыбается, на что Пич закатывает глаза. Снимает очки и надеется не наступить на них утром. Хоум тем временем выключает свет и подсвечивает себе дорогу до спального места.       — Мне без разницы. Это ты всего боишься. Тут призраков нет, поэтому можешь не прятаться за моей спиной, — он демонстративно ложится упомянутой спиной к Хоуму. Чувствует, как тот прикатывается ближе, настолько, что чужое дыхание касается его шеи. — Слишком близко, — шепчет. Тишина вдруг кажется неловкой.       — Давай так полежим, — с незнакомой интонацией просит Хоум. Утыкается лбом меж лопаток. Пич задерживает дыхание. Будда, за что ему это испытание. Он закрывает глаза и старается думать о чём-то отвлечённом, но все мысли (снова) о Хоуме. О том, что тот рядом. Настолько, что чувствует его тепло. Если он чуть-чуть подвинется назад… Пич следит за дыханием и проклинает своё неумение отказывать Хоуму. Хоуму, который, кажется, засыпает себе спокойно, не мучимый никакими мыслями. Если те вообще посещают его голову. Пич старается вызвать в себе злость, но может лишь прислушиваться к человеку за спиной. Человеку, что вдруг кладёт руку на него, обнимая, и Пич понимает: это будет очень, очень, очень длинная ночь.       Или нет.       Внезапно, но Пич засыпает в чужих объятиях. Чувствует себя настолько естественно, будто так и должно быть. Словно нет ничего более нормального — обниматься со своим другом. С работодателем и вечной болью в заднице одновременно. С тем, кто занимает мысли двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. С тем, в кого он так по-дурацки влюблён — по-дурацки потому, что в гареме из десяти жён Пичу быть не хочется. По-дурацки потому, что в друзей нельзя влюбляться. Это ничем хорошим не заканчивается.       Пичу не хочется, чтобы это заканчивалось. И когда он просыпается первым, осознаёт, что они слепились во сне в единое существо. Что держит Хоума в руках как главную свою драгоценность (что, в общем-то, не так далеко от правды). Что Хоум настолько рядом, стоит только чуть опустить голову — и их губы будут друг напротив друга. Что Пичу хочется просыпаться так желательно всегда. Пич задерживает дыхание, сдерживается от соблазна поцеловать хотя бы в трогательно открытый лоб. Но позволяет себе слабость — гладит по волосам и начинает выбираться из чужих рук. Выбираться потому, что Хоум обнимает его как любимую плюшевую игрушку, закинув для надежности ногу на бедро. Это всё веет такой неловкостью, что Пич надеется не разбудить, чтобы избежать дальнейшего разговора. Ему это вроде как даже удаётся не потревожить Хоума. Хватает телефон и очки и спускается, опираясь на перила, стараясь не думать о том, как сильно это напоминает побег.       Он не видит, как Хоум жмурится, впитывая послевкусие ласкового прикосновения. А после открывает глаза и тянется к телефону.

ПанПан, я хочу встречаться с твоим братом.

      Пи’Хоум, ради этого ты меня разбудил

ПанПан, я серьёзно.

      я тоже       я хочу провести утро со своей девушкой       а не обсуждать твою очевидную влюблённость в моего брата       впрочем если дадите контента для #peachhome я подумаю

Как думаешь, у меня есть шансы?

Пользователь добавил вас в чёрный список.

      «Легче от этого не становится», — бурчит Хоум под нос и со вздохом поднимается. Возможно, было глупым писать ПанПан, но, с другой стороны, писать Кан ещё глупее. Та не ответит. Забавно, что первой о его чувствах узнала именно Кан — ему даже не надо было рассказывать, она читала его как открытую книгу и не стеснялась делиться своими наблюдениями. А ПанПан… ПанПан не могла не узнать. В конце концов, это касалось её брата, конечно, она знала. И, раз у них получилось, то не так уж и безнадёжно обращаться к ним за советом? Ведь так? Так?..       Включает свет, осматривает внимательнее помещение. «Надо переговорить с Пичем. Отмыть окна. Провести нормальный свет. Мебель поставить…» — мысленно составляет список и неспешно направляется наверх. Туда, куда его ведут запахи еды.       Пич с самого утра весь в делах и заботах: Хоуму даже кажется, что тот умудрился раздвоиться, настолько быстро работает. Хоум одергивает себя, не позволяет залипнуть — хотя очень хочется. Пич успокаивает его одним своим присутствием. Забавно, что тогда он сказал про дом там, где сердце, потому что уже тогда его сердце было отдано Пичу — пусть тот об этом понятия не имел. И если бы Пич собрался уехать в Чиангмай, он бы без раздумий последовал за ним, даже если бы не был там нужен. А он бы не был.       Хоум впервые не знает, как лучше действовать: хоть ПанПан и говорит, что для наследника одной из богатейших семей в нём маловато самоуверенности. Самоуверенности в нём, на самом-то деле, хоть отбавляй, но Хоум боится потерять. Потерять то, что обрёл совсем недавно: семью. И как бы он ни любил ПанПан и Кан, домом для него стал Пич.       Хоум умел тратить деньги налево и направо, выглядеть крутым в глазах легкомысленных девиц и таких же, как он, прожигателей жизни и доставлять неприятности всем вокруг. Он мог цеплять отношения на одну ночь или соревноваться за внимание красивой девушки с каким-нибудь пустоголовым дураком. Но никто не учил его строить адекватные отношения. Серьёзные. Он учился сам — быть внимательным. Слушать других. Спрашивать. Понимать. Он не обращался за помощью к Кан — и потому, что побаивался её, если быть до конца честным, и потому, что знал, что ей подобные метания не свойственны. Что она считает их нерациональными. И что её прямолинейная манера — то, что привело их к тому, что ПанПан и Кан начали встречаться раньше, чем он в принципе решился признаться. Или не решился. Хоум потерял достаточно, чтобы не желать рисковать отношениями с Пичем, понятно?       Все эти мысли проносятся, пока он смотрит на готовку Пича. Тот действительно выглядит как божество в своей стихии — и, честно, он не удивится, если вся посуда вдруг затанцует, повинуясь взмаху руки. Пич замечает его далеко не сразу, а Хоум не торопится разрушать атмосферу.       — Уже проснулся? — Пич поправляет очки — дурацкая, но такая очаровательная привычка. И пусть Пичу они не нужны, тем более призраков тут действительно нет, ни одного, отказываться от них он почему-то не спешит.       — М-м, — неопределенно тянет, подходя к стойке.       — Тогда помоги. С тебя помыть посуду, протереть столики и… — Пич задумывается, но после качает головой: — Посмотрим по обстоятельствам.       — А… — Хоуму не дают договорить, обрывая на полуслове:       — А завтрак потом.       Хоум обиженно дует губы, но слушается. Это раньше он заказывал доставку, которую демонстративно ел один, но Пич научился не реагировать, и доставки прекратились. Хоум действительно искренне ненавидел быть один и быть вне компании, и Пич этим открыто пользуется.       — Когда у тебя выходной? — вдруг интересуется Хоум, домывая последнюю тарелку. На удивление, справляется он довольно быстро — Пич с усмешкой думает, что недели практики не проходят зря.       — М-м-м… Через пару дней. Возможно. А что? — Пич добавляет соус в овощи, перемешивает и отпихивает Хоума, так и норовящего сунуть нос в тарелки:       — Сом там? Девочки придут к завтраку?       — Ага… — Пич раскладывает салат по тарелкам, добавляет порцию риса на каждого. — Пи’Сурадет придёт?       — Не знаю, я его вчера отпустил.       — Ух ты, ты даёшь выходные даже телохранителю? — поддразнивает Пич, на что Хоум морщится:       — Тебе показалось, я тиран, сейчас срочно его вызову. Насчёт выходных… скажи, когда точно. Я хочу тебя украсть, — о том, что хочет украсть его у всего мира, Хоум благоразумно умалчивает.       — Какой вежливый похититель, — Пич улыбается, а после кивает, обещая.       ПанПан и Кан приходят с первыми посетителями, и Хоум, который уже настроился на их порции, грустнеет. Пич, заметив это, подпихивает к нему бутылочку с зелёным чаем. Он старается не думать о том, как забавно — и преступно мило — удивляется Хоум. Пича разрывает — он одновременно хочет и устроить допрос сестрице, и утащить Хоума куда-нибудь, чтобы вновь остаться только вдвоём, и надо вернуться в зону кухни, потому что заказы сами себя не приготовят. Хоум, на его удивление, добровольно остаётся помогать.       Работа — это самое отвратительное, что существует в этом мире (да, даже хуже призраков), и Хоум благодарит дедулю, что ему не приходится корячится ежедневно, чтобы заработать себе на пропитание. Ноги к концу дня ноют, руки готовы отвалиться, и когда он закрывает дверь за последним гостем, то не может сдержать торжественный возглас. Подпрыгивает на месте и тут же понимает, что зря это сделал: со стоном опускается на ближайший стул и бормочет что-то о том, что не был рождён для работы. Его предназначение — тратить накопления предков, а не вот это вот всё.       Пич подвига не оценивает, шлёпает на стол тряпку и средство, намекая, и на мольбу в чужих глазах не реагирует. Хоум с тяжёлым вздохом поднимается и — в который раз — проклинает своё желание провести с Пичем как можно больше времени. Мытьё столов продвигается медленно, настолько, что когда Пич гасит верхний свет, Хоум ещё не закончил. Он упрямо оттирает не поддающееся пятно и не замечает Пича, поэтому, когда вдруг сталкивается с ним, вздрагивает, издавая совершенно не мужественный даже не вскрик, писк.       — Какой ты пугливый, — смеётся, и Хоум дует губы. — Милашка, — Пич обхватывает его щёки, мнёт, словно рисовое тесто, а Хоум замирает, не зная, то ли вырываться, отыгрывая обиду, то ли остаться, наслаждаясь таким внезапным прикосновением. — Заканчивай тут поскорее. Поедим вместе, ПанПан уже ускакала.       Пич жадно наблюдает за растерянным Хоумом — беззащитно-открытым в моменте, не скрывающимся за привычным бахвальством, — и направляет всю выдержку на то, чтобы не поцеловать его сейчас. Ему не требуется больше подтверждений, ПанПан рассеяла последние сомнения сегодня, отловив его и высказав, как ей надоело, что они ходят вокруг да около, два нерешительных дурака. Кажется, впервые называет его — её любимого хиа — дураком. Возможно, они действительно выглядят смешно со стороны. Пич оставляет Хоума, потому что ещё чуть-чуть — и сорвётся. И пусть всё катится в бездну. Жалеет, что не на кого оставить кафе, что не может внезапно закрыться на пару дней и посвятить их Хоуму. Сжигает любопытство: что Хоум задумал. И только поэтому сдерживается.       Они ужинают в тишине: Хоум умотался настолько, что даже разговор не в силах поддержать. Пич качает головой — удивительно, но тот особо не жалуется. Нет, конечно, возмущения и мат в течение дня то и дело срывался, но, честно, Пич ожидал большего. Работа на ногах — испытание не из лёгких.       Пич буквально запихивает слабо соображающего Хоума в душ, а сам поднимается наверх. ПанПан — спасибо ей — между дел успела смахнуть пыль и протереть полы, и комнатка уже выглядит чуточку приличнее. Перестилает постельное бельё на футонах, понимая, что снова наверняка будут спать рядом, поэтому сдвигает их впритык друг к другу. Койко-место наверняка совершенно не похоже на то, к чему Хоум привык, но отчего-то тот не спешит в свою кровать. Пич догадывается — ПанПан весьма прямо намекнула, а появившийся Хоум полусонно бормочет:       — Напомни заказать сюда кровать. И нормальный матрас. И… — последние слова бормочет совсем неразборчиво, падая на матрас. Влажное полотенце накрывает его подобием одеяла, и Пич качает головой. Волосы тоже мокрые, о хоть какой-нибудь футболке Хоум забывает напрочь, и Пич осторожно убирает полотенце, с трудом удерживаясь от соблазна провести по обнажённой коже. Белоснежная спина — ни у одного нормального человека не бывает такой красивой спины! — манит. Хочется прикоснуться кончиками пальцев, прочувствовать бархат кожи, обрисовать лопатки, пройтись по позвонку, узнать, что вызовет дрожь… Пич, сохраняя остатки разума, выключает свет, мотает головой для надёжности и спешит сбежать в душ, избавляться от непрошеных мыслей.       Хоум, кажется, за всё время с места не сдвинулся. Пич гладит его по голове и ложится рядом. И, конечно, надеется на объятия, но, по-видимому, Хоум слишком устал, раз вырубился настолько легко. Поэтому сегодня Пич придвигается ближе и накрывает его рукой. И да, всё-таки потакает желанию: проводит подушечками пальцев вдоль лопаток, устраивает ладонь на плече.       В этот раз первым просыпается Хоум. Морщится от боли в уставших ногах, осторожно вытягивает руки — всё не так плохо — и только после этого осознаёт, в каком положении. Он использует Пича как подушку, щекой удобно устроившись на чужой груди. А ещё как игрушку — жадно обнимает руками и ногами. Бедро в опасной близости от чужого паха. И Хоум возносит благодарности всем известным ему богам, что у Пича привычка спать в пижаме. Иначе бы он позорно прилепился бы к чужому телу, не желая отпускать ни на секунду.       Пич от его движений, конечно, просыпается. Бормочет сонное «с добрым утром», отчего Хоум подлетает, делая вид, что это не он тут откровенно лапал своего друга только что. У Пича беспорядок на голове, он сонно щурится — и Хоум с трудом удерживается от того, чтобы не пригладить растрёпанные волосы, не обнять, не… Что там ещё «не», старается не думать и, спохватившись, сгребает одежду и убегает переодеваться. Почему-то при Пиче делать это особенно неловко.       Пич усмехается: вот уж не подумать, что заядлого ловеласа будет так легко смутить.       Сегодня Хоум отговаривается какими-то несуществующими делами и исчезает до завтрака. Пич решает его не тревожить и погружается в привычную рутину. ПанПан, излучающая просто-таки неприличное счастье, откровенно высмеивает его. Пич отмахивается — он никуда не торопится, и если Хоум не решится сделать шаг в эти выходные, то сделает он. Ничего страшного, пока они движутся навстречу друг другу.       — Хиа, ты такой… — ПанПан разочарованно машет рукой.       — Скучный. Я знаю, — он пожимает плечами и привычно включает камеру. Пусть Хоум не звонит, записать видео для него не сложно.       — Романтик. Неисправимый, — она показывает язык, всей собой демонстрируя осуждение, но Пич предпочитает это игнорировать. Даже если и романтик, то что с того? Он не хочет второпях признаваться, он хочет, чтобы у них было больше времени. Чтобы запомнить. Чтобы не обменяться поцелуями (хотя, конечно, это лишним не будет) и разбежаться, а посвятить весь день друг другу, желательно. Конечно, если бы не слова ПанПан, он бы не был таким уверенным. А так… Пич подождёт.       Сохранять дружеское общение немножечко, чуть-чуть так сложно: Пичу хочется двусмысленно поддразнивать, но опасается переборщить и напугать. Хоум внезапно робок, когда дело касается их отношений. Но обещание сдерживает: предлагает отправиться на пляж, ненадолго, на полтора дня буквально. Банально и так по-дурацки романтично, и Пич соглашается, не раздумывая. Впрочем, он бы согласился на что угодно.       Конечно, Хоум снимает им домик. Спасибо, что не слишком вызывающе дорогой. Благо, хоть обходится одной сумкой, хотя и этого кажется много. Впрочем, Пич жаловаться не собирается: слишком занят рассматриванием смущенного Хоума. Сколько они не виделись, пару дней? А кажется маленькой вечностью.       В доме, к его удивлению, призраков не наблюдается, что не может не радовать. Он оставляет свой рюкзак в одном из кресел, садится на общую огромную кровать и не сдерживает улыбки. Если всё пройдёт хорошо… Без если.       Он закрывает глаза и слушает шум океана за окном. Хоум задерживается, хотя должен был всего лишь забрать ключи у хозяйки, и Пич чувствует, как время — их время — утекает сквозь пальцы. Ему не нравятся эти мысли, поэтому он выходит. Пара шагов — и пляж. Снимает сандалии, ноги утопают в тёплом песке, и он заставляет себя расслабиться.       Хоум с трудом отвязывается от чересчур радушной хозяйки, которая всё-таки впихивает ему буклет вместе с ключами, словно он турист какой и океана никогда не видел. Не глядя, сминает бумажку и возвращается к домику, к удивлению замечая Пича неподалёку. Тот стоит, закрыв глаза, что в кои-то веки не скрыты за очками, напряжение прошедших дней покинуло его тело, отзываясь расслабленной позой, и Хоум не нарушает его единение с природой. Он не замечает, как кусает нижнюю губу, вновь задумываясь, как всё пройдёт. Жаль, у него нет уверенности ПанПан, хотя бы немножечко.       — Вернулся? — Пич замечает его и улыбается. Будда, как же красиво он улыбается — Хоуму хочется эту улыбку выжечь на внутренней стороне век, чтобы наблюдать её всегда.       — М-м, — тянет неопределенно и взмахивает ключами, — хозяйка не хотела отпускать. Извини, — и, конечно, связка выскальзывает из ладони. Скрывается в песке, и Хоум, стараясь не материться хотя бы вслух, наклоняется за ней. Пич, конечно, тут же помогает, как иначе. Их пальцы несколько раз соприкасаются, пока они пытаются выудить ключи. Наконец, несмотря на сопротивление, связка снова оказывается в руках Хоума. — Что ж, по крайней мере, меня не убьют за утерю, — нервно хмыкает он, смотря на ладонь Пича, так естественно накрывшую его. Только для того, чтобы не потерять случайно ключи снова, конечно. Только из-за этого. Пич забирает злосчастную связку, пряча её в карман, но руки его не отпускает. Перемещает ладонь на запястье, аккуратно обхватывает пальцами — Хоум очень надеется, что не краснеет. Очень.       Наблюдать за смущённым Хоумом одно удовольствие. Пич затягивает его обратно в прохладу дома и отпускает только для того, чтобы вытащить ланч-боксы из рюкзака.       — Думаю переложить в холодильник. Или ты голоден?       — Нет, — Хоум качает головой, вдруг замирает, что-то явно вспомнив. — Я сейчас, — буквально подлетает к сумке. Пич, пожав плечами, убирает еду в холодильник, чай пополняет ряды бутылок с водой, пока Хоум всё ещё что-то ищет. — Пич, — он держит руки за спиной, не показывая, интригует — и, ладно, Пич более чем заинтересован. Он сокращает расстояние между ними и протягивает руку. — Только… не смейся, хорошо? — Хоум отдаёт ему прозрачный контейнер. Любопытно. Пич тут же избавляется от крышки и удивлённо смотрит на… печенье? Да, печенье. Песочное печенье. Клиб ламдуан. Неровные цветки, где-то слегка не подрумянившиеся, но в целом вполне симпатичные, — и Пич уверен, что кое-кто пёк их сам. Для полной романтичности не хватает только любовной записки, и Пич выжидающе смотрит на покрасневшего Хоума.       — Сам готовил? — он улыбается, когда Хоум робко кивает, и осторожно выбирает «цветок» сверху, отправляя его целиком в рот. Рассыпчатое, буквально тающее во рту — Пичу интересно, сколько попыток ушло у Хоума и поэтому ли он пропал на время до отъезда. Хоум пристально следит за его реакцией и заметно расслабляется, когда понимает, что всё в порядке. — Вкусно. Ты такой умница, Хоум, — Хоум от его слов краснеет ещё сильнее и отворачивается, не в силах выдержать похвалу.       — Ты преувеличиваешь, — он упрямо смотрит куда-то в сторону. Пич ставит контейнер с печеньем на ближайшую поверхность и тянет Хоума на себя.       — Ни капли. Посмотри на меня, — Хоум слабо сопротивляется, когда Пич осторожно поворачивает его лицо на себя. И ладонь не убирает. Гладит большим пальцем по щеке, задевает кончиком указательного горячую мочку уха. Взгляд Хоума мечется по его лицу, он замирает, явно желающий что-то сказать, но не может выдавить и слова. — Хоум…       — Ты мне нравишься, — выпаливает, — не как друг. Я хочу с тобой встречаться. И…       Конечно, Пич не даёт ему договорить. Конечно, Пич целует этот болтливый рот, который вот-вот начнёт частить. Хоум давится воздухом, но, конечно, отвечает. Смелеет, вцепляется в чужие плечи, притискивая к себе.       Это лучшее, что Хоум испытывал в своей жизни. Губы Пича на его губах — мягкие, жадные — самое правильное, что когда-либо случалось с ним.       Целовать Хоума — самое естественное, что может существовать в жизни Пича. Терзает его нижнюю губу, не отрывается ни на секунду — и не позволяет сделать это Хоуму, зарывается свободной рукой в волосы, массируя кожу головы, и Хоум издаёт просто потрясающий звук. Пич должен целовать его всегда. Чтобы Хоум таял под его руками, чтобы часто дышал, чтобы издавал больше таких звуков, чтобы…       Хоум всё-таки разрывает поцелуй.       — Если мы не остановимся… — едва ощутимо касается губ, — то, наверное, больше не выйдем отсюда. А я хочу на пляж.       Пич вынужден с ним согласиться, поэтому он опускает подбородок на чужое плечо, не сдержавшись, целует щёку, переходит на линию челюсти, но, сделав глубокий вздох, заставляет себя остановиться. Хоум обнимает его — Пич позволяет себе раствориться в этих объятиях.       Их отношения — самое естественное, самое правильное, что только могло с ними случиться. И оставшееся время отдыха они полностью посвящают друг другу. Касаниям — сначала робким, после более уверенным. Разговорам — тихим и искренним. И, конечно, поцелуям.       ПанПан, вытянувшая из них историю признания, называет их неисправимыми романтиками и качает головой. «Такие не должны существовать в современном мире», — говорит она. «Сладкая парочка», — морщится, когда застаёт их не в самый подходящий момент (завидует, потому что Пи’Кан не сторонница проявлять чувства вне их места). Хэштег #peachhome заполняет комментарии во время стримов и даже трендится где-то на последних местах в соцсетях.       (Пич и Хоум слишком увлечены друг другом, чтобы обращать на такие мелочи внимание.)       В кафе появляются новые работники, потому что брату с сестрой хочется уделять достаточно времени своим возлюбленным.       Жизнь, определённо, более чем хороша.