Секс в Мире Гарри Поттера

Гермиона стояла в просторной, залитой лунным светом гостиной лондонской квартиры, которую она арендовала на неделю. После бесконечных совещаний в Министерстве по вопросам международного магического права, её тело ныло от усталости, а разум гудел от невысказанных аргументов. Магия могла решить многие проблемы, но иногда требовалось просто человеческое нет, даже больше физическое облегчение. Она прошла в спальню, скинула строгий рабочий мантел и блузку, позволив ткани бесшумно упасть на пуф. Оставаясь лишь в белье, Гермиона направилась в ванную. Это было её святилище на эти несколько дней: просторное помещение в стиле лофт с огромным дождевым душем за матовым стеклом. Поворот крана и тишину комнаты взрезал ровный, мощный шум воды. Через мгновение пар начал клубиться, наполняя воздух влажным теплом и тонким ароматом её геля с бергамотом и сандалом. Гермиона скинула последние детали одежды и отодвинула стеклянную дверцу. Первые капли, горячие и почти колючие, ударили по её плечам, заставив кожу покрыться мурашками. Она замерла, запрокинув голову, позволив воде омыть лицо, смыть с ресниц остатки туши и с губ привкус слишком крепкого кофе. Струи, словно тысячи невесомых пальцев, массировали её кожу, разгоняя напряжение, сковавшее шею и спину. Она провела ладонями по лицу, откидывая мокрые пряди каштановых волос, которые тут же тяжело прилипли к спине и плечам. Вода текла по её телу, очерчивая контуры. Она взяла в ладони гель для душа. Пена, густая и ароматная, легко взбилась под её пальцами. Гермиона начала с плеч, медленными, осознанными круговыми движениями втирая пену в кожу. Её руки скользнули ниже, по предплечьям, чувствуя под пальцами каждую изгибину, каждый знакомый участок собственного тела. Движения были не просто гигиеническими они были ритуалом познания и принятия себя. Здесь, в шуме воды, не было ни важных миссий, ни ожиданий. Была только она уставшая, но живая женщина, чьё тело слишком долго было лишь инструментом для работы и силы воли. Пена стекала по склонам её груди, и Гермиона задержала взгляд на своём отражении в матовом стекле. Смутные очертания казались ей одновременно знакомыми и чужими. Рука, почти сама собой, поднялась. Кончики пальцев одной ладони коснулись сначала ключицы, а затем мягко, исследуя, легли на грудь. Кожа под прикосновением отозвалась мгновенной волной тепла. Большой палец медленно провёл по чувствительному контуру, и тихий, сдавленный вздох потерялся в рёве воды. Её сосок напрягся, превратившись в твёрдую, отзывчивую точку под кружащими подушечками пальцев. Она сжала грудь ладонью, ощутив её вес и мягкость, вспомнив, как давно никто, кроме неё самой, не делал этого. Одиночество в этом жесте было горьким, но само прикосновение сладким и необходимым. Потребность, тихо тлевшая внизу живота с тех пор, как она вошла под струи, вспыхнула ярче и настойчивее. Рука, скользнувшая по мыльному животу, не встретила сопротивления. Вода и пена облегчили путь. Её пальцы нашли скрытый, чувствительный узел, и всё её тело вздрогнуло, а голова с силой откинулась на кафельную стену. Прохлада плитки обожгла кожу спины контрастом с внутренним жаром. После Рона… после того как всё закончилось тихо и по-взрослому, её тело словно впало в спячку. Разум был занят делами, карьерой, а эта часть её будто онемела. Теперь оно просыпалось стремительно, требовательно, под её же собственными пальцами. Движения её руки стали увереннее, ритмичнее. Не изящно, не как в романах, которые она тайком читала в Хогвартсе, а с настоящей, грубой, отчаянной жаждой физического освобождения. Она думала не о ком-то конкретном. Скорее, о самом ощущении близости, потере контроля, о том, чтобы перестать быть Гермионой Грейнджер, героем войны и грозой министерских чиновников, хотя бы на эти несколько минут. Она была просто женщиной в душе, чьё дыхание сбивалось, а мышцы бедра напрягались от каждого кругового движения. Внутри всё сжималось в тугой, сладкий комок напряжения. Пальцы её другой руки всё ещё сжимали грудь, а большой палец продолжал водить по уже воспалённому соску, усиливая и без того яркие ощущения, сплетая их в один тугой узел желания. Шум воды заглушал её прерывистое дыхание, её собственный сдавленный стон, вырвавшийся, когда волна наконец накрыла её с головой. Спазм прокатился по всему телу, от кончиков пальцев ног до корней волос, выгибая спину. Напряжение, копившееся неделями, а может, и месяцами, разом выплеснулось, оставив после себя дрожь в коленях и пустоту в голове, сладкую и блаженную. Она прислонилась ко всей стенке, позволяя воде омывать её лицо, грудь, живот, смывая последние следы пены и этого момента дикого, личного катарсиса. Дыхание постепенно выравнивалось. Острая, жгучая нужда уступила место глубокой, расслабленной усталости. Гермиона медленно выпрямилась, выключила воду и накинула на себя большое, пушистое полотенце. В отражении в зеркале она поймала взгляд женщины с влажными, спутанными волосами, румяными щеками и странным, умиротворённым выражением в глазах. Завтра снова будет Министерство, споры, документы. Но в эту ночь, завернувшись в полотенце и гул большого города, она нашла минутный мир. И он был её. Только её. ************************************* Тишина в квартире была иной теперь густой, бархатной, пропитанной покоем. Без гудения воды остался лишь смутный, убаюкивающий гул Лондона за окном, похожий на дыхание спящего гиганта. Гермиона лежала на спине, утопая в прохладных простынях. Тело, еще полчаса назад сотрясаемое спазмами наслаждения и усталости, теперь казалось невесомым. Каждая мышца благодарно растекалась по матрасу, отказываясь от любого напряжения. Воздух, пахнущий бергамотом с ее кожи и свежим бельем, был прохладен на щеках. Волосы, высушенные заклинанием и еще хранящие легкое тепло, рассыпались по подушке темным, вьюным ореолом. Они не стесняли, не мешались, как днем в строгой министерской прическе. Каждая прядь лежала там, где хотела, и это отсутствие контроля было блаженством. Сон опускался на нее мягкой, невесомой пеленой. Сознание ускользало, растворяясь в предчувствии безмятежных сновидений. Веки стали тяжелыми. Именно в этот миг, на самой грани миров, воздух в комнате изменился. Не шелохнулся, не похолодел лишь слегка сгустился, будто пространство само собой выдохнуло. Из полумрака у камина, где играли отсветы уличных фонарей, проступила фигура. Он был бледен, как лунный свет на мраморе, полупрозрачен. Очертания мужчины в старинном, едва угадывающемся камзоле. Его глаза, две точки призрачного сияния, были прикованы к спящей на кровати. В них не было ни жизни, ни смерти лишь холодная, многовековая, неутоленная похотливость. Он был призраком этого места, его давним, неупокоенным обитателем, жаждущим ощущений, украденных у живых. Бесшумно, струясь, как туман, он приблизился к ложу. Его форма колебалась, то обретая чуть более плотные очертания, то растворяясь. Он замер у края кровати, вглядываясь в лицо Гермионы расслабленное, беззащитное. Похотливый интерес вспыхнул в его взгляде ярче. Невесомая, холодная рука, больше похожая на сгусток энергии, чем на конечность, коснулась края одеяла. Одеяло не шевельнулось в привычном смысле его край сам собой, будто подчиняясь тихой команде, начал медленно сползать вниз по телу Гермионы, открывая взгляду холмы и долины ее обнаженного тела. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, ласкал ее кожу, делая ее похожей на изваяние из слоновой кости. Призрак замер, пожирая ее взглядом. Затем его рука та самая холодная, неосязаемая длань протянулась к ней. Он не касался кожи. Он парил в сантиметре над ней, и от этого почти-прикосновения по животу Гермионы побежали мурашки, вызванные не чувством, а магическим холодом сущности. Он опустил свою эфирную ладонь ниже, к ложбинке между ее бедер. И начал… имитировать движение. Его пальцы, невесомые и ледяные, не касались плоти, но скользили сквозь самый верхний слой кожи, через поры, вызывая не физическое, а прямое, магическое воздействие на нервы. Это было прикосновение к самой ауре чувственности. Гермиона во сне вздрогнула. Ее дыхание, ровное секунду назад, споткнулось. Во тьме ее сознания, погруженного в глубокий, восстановительный сон, что-то начало меняться. Холодная, чужая энергия, вторгшаяся в ее личное пространство, преломилась в причудливые образы. Ей приснилось… нет, она ощутила во сне. Кто-то… сильные, уверенные руки… не Рона. Чужие, но от этого не менее властные и жаждущие. Прикосновения, вначале робкие, как в душе, но теперь исходящие не от нее. Чужие пальцы, скользящие по ее внутренней стороне бедра, настойчивые, требовательные. Во сне она застонала. Тихий, сдавленный звук, полный сна и нарастающего, неосознанного желания. Ее бедра непроизвольно чуть раздвинулись, подчиняясь сценарию, навязанному извне. На ее лице, в свете луны, появилось выражение томления брови слегка сдвинуты, губы приоткрыты. Во сне она застонала. Тихий, сдавленный звук, полный сна и нарастающего, неосознанного желания. Ее бедра непроизвольно чуть раздвинулись, подчиняясь сценарию, навязанному извне. На ее лице, в свете луны, появилось выражение томления брови слегка сдвинуты, губы приоткрыты. Призрак, увидев эту реакцию, будто обрел новую силу. Его полупрозрачная форма на мгновение стала чуть плотнее, а в глазах вспыхнула жадная, злорадная радость. Он усилил воздействие. Его «пальцы» углубились в эфирную проекцию ее тела, стимулируя нервные центры с хищной, холодной точностью. В сне Гермионы призрачные руки становились смелее. Они касались ее там, где она сама касалась себя под струями воды, но теперь это было иначе. Это был не ее ритм, не ее контроль. Это было что-то захватническое, постыдное и оттого невероятно возбуждающее. Ее собственное тело во сне отвечало жаром, влажностью, готовностью. Она застонала снова, громче, и ее рука беспомощно сжала простыню. Она не просыпалась. Глубокое физическое расслабление после оргазма и усталость целого дня удерживали ее сознание в плену. Но ее подсознание, ее тело откликались на магическое насилие, трансформируя его в пикантный, запретный кошмар-фантазию. Призрак, опьяненный ее сонными стонами и телесными реакциями, уже не довольствовался эфирными ласками. Холодная, хищная жажда переполняла его. Его полупрозрачная форма сгустилась еще больше, обретая подобие мужественной фигуры. Старинный камзол растаял в воздухе, как и все прочие следы одежды. Теперь он был наг, как и она, его призрачное тело отливало в лунном свете мертвенной бледностью. Он медленно, с видом хозяина, взгромоздился на нее, опускаясь между ее раздвинутых бедер. Его вес был не физическим, а магическим давящим, ледяным грузом на ее астральное тело, что тут же отозвалось во сне Гермионы ощущением тяжести, реальной и неотвратимой. Его призрачный член, огромный и искаженный вековой похотью, был лишен плоти, но полон сконцентрированной, извращенной магической воли. Он не был теплым. Он был сгустком ледяного намерения. Во сне Гермионы образы спутались. Приснившийся любовник, чьи черты были смазаны и незнакомы, теперь владел ею с животной силой. Его тело было тяжелым, а прикосновения грубыми, лишенными нежности, но от этого запретный огонь в ее низу живота разгорался только ярче. Она была во власти сна и этого вторжения, не в силах сопротивляться, лишь пассивно принимая. Призрак уперся ледяным «острием» в ее вход. Гермиона во сне резко вскрикнула во сне этот крик был смесью боли и невероятного, шокирующего ощущения заполненности. Ее тело, реальное, на простынях, выгнулось в немом стоне. Он начал двигаться. Медленно, с чудовищной, леденящей настойчивостью, входя в нее все глубже. Это не было похоже на соитие живых. Это было магическое проникновение, вторжение в самую суть ее физического существа. Каждое движение отсылало волну леденящего жара по ее нервам, смешиваясь с жаром сна, рождая невыносимо-сладкую, грешную агонию. Ее стоны стали непрерывными, прерывистыми, рвущимися из горла. Во сне она обнимала его за плечи, впивалась ногтями в несуществующую спину, ее ноги обвились вокруг его бедер, подтягивая его глубже, сама того не желая, предаваясь наваждению. Ее лицо было искажено гримасой страсти, смешанной с глубокой внутренней мукой, на лбу выступили капельки пота, холодные, как слезы. Призрак двигался все быстрее, его призрачные бедра бились о ее плоть беззвучными, но от этого не менее ощутимыми ударами. Он пил каждое ее содрогание, каждый стон, каждый спазм, проходящий по ее животу. Его холодная энергия проникала в нее, высасывая тепло жизни, подпитываясь ее вынужденной, сонной страстью. От этого паразитического соития в воздухе комнаты стоял едва уловимый запах озонованной магии и тления. Волна насильственного, чуждого ей оргазма, спровоцированного магическим вторжением, а не желанием, накатывала на Гермиону. Она была на краю, ее сознание всколыхнулось где-то в глубинах, пытаясь пробиться сквозь чары глубокого сна, но призрачные тиски удерживали его. Ее пальцы впились в простыни, спина оторвалась от матраса в тугой, неестественной дуге, шея напряглась, обнажая пульсирующие вены. И в этот миг кульминации, когда все ее существо сжалось в тугой узел боли и вымученного наслаждения, призрак достиг своего пика. Его движения стали резкими, хаотичными, его полупрозрачная форма задрожала, как желе. Из его существа, из самой сердцевины ледяного сгустка похоти, вырвался не звук, а волна густого, леденящего отчаяния и разложения. Он не излил в нее ничего физического. Он излил в саму ее сущность, в ее астральное тело, сгусток чистой, негативной магии концентрированную энергию вековой неутоленной похоти, тоски и злобы. Это было похоже на инъекцию жидкого азота в самое нутро.