Секс в Мире Гарри Поттера

Флёр Делакур шла по мостовой, кутаясь в легкий плащ. Она была не в духе — очередное свидание с женихом превратилось в ссору. Он снова не понимал её, считал слишком эмоциональной, слишком... «вульгарной», как он выразился. Ей нужно было побыть одной, чтобы остыть, потому она и свернула в этот грязный переулок, подальше от глаз и светящих вывесок. Тишину нарушал только шум капель с карнизов и её собственные каблуки, отстукивающие нервный ритм. Вейлы чувствуют опасность на инстинктивном уровне, но её собственные мысли были таким громким, что она заглушила всё остальное. Сначала это был просто звук — тяжелое, сопящее дыхание где-то сзади. Потом — громкий скрежет, будто по булыжнику протащили огромный камень. Флёр обернулась, сердце вдруг заколотилось, наконец-то пробившись сквозь пелену обид. Из тени между двумя зданиями на неё смотрели два маленьких, тупых глаза. Они светились слабым желтым светом. Затем в лунном свете проступила огромная, непропорциональная фигура. Это был тролль горный, огромный, с кожей, похожей на булыжник, и с дубиной, которую он волочил за собой, оставляя на мостовой борозду. Ужас, холодный и острый, парализовал её на мгновение. Она схватилась за волшебную палочку, но тролль был на удивление быстр. Он не побежал, он совершил один мощный бросок вперёд, закрыв собой всё пространство переулка. — Стой! — выкрикнула она заклинание на ломаном французском, но её голос дрожал. Тролль лишь глупо ухмыльнулся, показав ряд кривых, гнилых зубов. Он не говорил, он мычал — низкий, животный звук, от которого кровь стыла в жилах. Его мозг был не способен на сложные мысли, лишь на примитивные инстинкты: найти, поймать, взять. Он ударил дубиной. Флёр отпрыгнула, закричав: «Иммобулюс!» Луч света ударил тролля в грудь, но лишь оставил небольшой ожог, разозлив его ещё больше. Магия была слаба против его врожденной магической устойчивости. Он снова рванулся вперёд. Его огромная ладина схватила её за плащ и с силой швырнула о стену. Воздух вылетел из лёгких, в глазах помутнело. Палочка выскользнула из пальцев и с тихим стуком откатилась в сточную канаву. Она попыталась встать, но над ней уже нависала его тень. От него пахло грязью, потом и кровью. Он схватил её за плечо, и его пальцы, толстые и сильные, как каменные глыбы, впились в её плоть до боли. Она закричала — от ужаса, от беспомощности. Он не видел в ней человека, тем более женщину. Он видел добычу. Призыв самки, исходивший от вейлы на подсознательном уровне, лишь подстегнул его примитивные позывы, которые он был не в состоянии осознать или контролировать. Её изящное платье порвалось с ужасным звуком, как паутина. Она билась, царапала его каменную кожу до крови, но это было бесполезно, как биться о скалу. Его вес придавил её, делая любое движение невозможным. Дыхание тролля, зловонное и горячее, обжигало её лицо. Она взвыла — нечеловеческий, гортанный звук, в котором было больше зверя, чем вейлы. Её тело, изящное и хрупкое, вздыбилось в судорожной попытке вырваться, но его вес, чудовищный и неумолимый, пригвоздил её к холодному камню. Он не церемонился. Не было ни нежности, ни пробуждения дикого желания — лишь примитивное, механическое удовлетворение инстинкта. Его движения были грубыми, ритмичными и ужасающе сильными. Каждый толчок сотрясал её внутренности, било о булыжник её спину, стирая кожу в кровь. Она чувствовала каждый бугорок, каждый шероховатый участок его каменной кожи, впивавшийся в её нежную плоть. Запах его — густой, сладковато-отвратительный запах падали и пота — заполнил её ноздри, её лёгкие, её всё существо. Он мычал ей в лицо, тупое и довольное, его желтые глаза блестели в темноте, не видя в ней ничего, кроме тепла и сопротивления, которые лишь подстегивали его ярость. Слёзы, горячие и беспомощные, текли по её вискам, смешиваясь с грязью и кровью. Её сознание металось, пытаясь найти спасение в безумии, в отрешенности. Она пыталась улететь в воспоминания: о солнечном свете в садах Шармбатона, смехе сестры, о даже о надменном лице её жениха. Но каждый новый грубый толчок возвращал её в ад настоящего, к разрывающей боли и всепоглощающему унижению. Её магия, обычно такая живая и послушная, отступила глубоко внутрь, парализованная шоком и травмой. Она была просто телом. Просто мясом. Просто добычей.Это было самым страшным предательством. Не его — её собственного тела. Сквозь разрывающую боль, сквозь леденящий ужас и всепоглощающее отвращение пробивался мерзкий, тёплый росток. И он пускал корни. Сначала это было лишь непроизвольное сокращение мышц, судорожная попытка адаптироваться к чудовищному размеру и грубости, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Но очень быстро это превратилось во что-то иное. Её тело, созданное для наслаждения и дарования его, её врождённая магия, призванная сводить с ума и пробуждать самое животное желание, — всё это было изнасиловано и извращено, вывернуто наизнанку. Тупые, мощные толчки уже не только разрывали её. Они начали задевать что-то глубоко внутри, нажимая на потаённые, дикие струны, о которых она не подозревала. Волны боли стали смешиваться с волнами жгучего, постыдного, непроизвольного удовольствия. Тепло разлилось по низу живота, густое и липкое, как смола. И она застонала. Но это был уже не крик боли. Это был низкий, гортанный, влажный стон, который рвался из её горла против её воли. Её бедра, зажатые его чудовищным весом, дёрнулись в слабом, предательском движении навстречу. Она услышала этот звук — свой собственный стон — и ужаснулась ему. Это был стон последней шлюхи, наслаждающейся своим унижением. Слёзы текли ручьями, но теперь они были не только от боли и страха, но и от всепоглощающего стыда. Её разум кричал, рвался на части, пытаясь отвергнуть происходящее, но её плоть, её нервы, каждая клеточка её тела сдавались и откликались. Он почуял это изменение. Его животное мычание стало громче, довольнее. Его движения стали ещё более размашистыми, теперь он не просто удовлетворял инстинкт, он владел ею, чувствуя её отклик, и это подстёгивало его ярость. А её тело, преданное её же волей, продолжало отвечать. Стоны становились громче, продолжительнее, переходя в сдавленные, рыдающие вопли, в которых ужас смешивался с неконтролируемым, извращённым наслаждением. Она была зрителем в собственном теле. Она наблюдала, как её руки, которые только что царапали каменную кожу, теперь слабо обнимали его толстую, покрытую буграми шею. Как её ноги раздвинулись чуть шире. Как её собственная сущность вейлы, её чары, обращённые против неё, умоляли его о продолжении этого кошмара. Это было полное крушение. Он ломал не только её тело, но и её волю, её самость. И самое ужасное было то, что в самой глубине этого ада, в этом губительном унижении, её плоть находила какое-то чудовищное, непростительное удовольствие. Спустя время что-то в ней окончательно сломалось и переключилось. Разум, отчаянно цеплявшийся за образ самой себя — изящной, гордой Флёр Делакур, — наконец отступил, захлёбываясь в тёплой волне животного инстинкта. Граница между болью и удовольствием расплылась, растворилась в густом, одуряющем хаосе ощущений. Её стон, ещё недавно полный ужаса и стыда, изменился. В нём появилась нота не терпения, а требования. Немая мольба, которую её тело формулировало яснее любого слова. — Да… сильнее… — просипела она, и её собственный голос, хриплый и незнакомый, прозвучал как приговор. Это было не её. Это говорило что-то древнее, тёмное и властное, что пробудилось в самом её нутре, разбуженное этой грубой, безоговорочной силой. Её бедра, уже не просто предательски подрагивающие, начали двигаться внахлёст его могучим толчкам, встречая их, впитывая эту разрушительную мощь, превращая её в топливо для своего позорного экстаза. Она сама прижималась к нему, её пальцы вцепились не в бугры на его спине, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже. Её ноги обвили его неподъёмные, как колонны, конечности, замыкая его в себе, принимая всю его тяжесть, всю его грубость. Тролль, ведомый лишь базовыми позывами, ответил на этот немой призыв с удвоенной яростью. Его мычание стало громче, почти торжествующим. Он чувствовал, что добыча не просто покорилась, она жаждет этого. И это, на своём примитивном уровне, доводило его до исступления. Флёр больше не пыталась сбежать в воспоминания. Ад настоящего поглотил её целиком, но это был уже иной ад — сладкий, унизительный, пожирающий. Она была больше не вейлой, не женщиной. Она была воплощённой плотью, жаждущей быть взятой, разорванной, уничтоженной этой чудовищной силой. Её знаменитые чары, её магия обольщения, текли из неё теперь не как свет, а как чёрная, липкая смола, обволакивая их обоих, привязывая её к источнику её позора и её невероятного, непростительного наслаждения. Она кричала уже не от боли, а от чего-то иного — хрипло, надрывно, требуя большего, требуя конца, требуя, чтобы этот кошмар никогда не прекращался. И каждый её вопль, каждое её движение навстречу лишь заставляло тролля двигаться с ещё большей свирепой силой, окончательно стирая ту, кем она была всего несколько минут назад. И тогда это случилось. Его тело внезапно затряслось в последней, самой мощной судороге. Глухой, животный рёв, больше похожий на стон раненого быка, вырвался из его глотки. Он вогнал себя в неё до предела, замер на мгновение, весь напрягшись, как гора, готовую обрушиться. И хлынуло. Густое, обжигающе горячее семя заполнило её, мощными, пульсирующими толчками, каждый из которых отзывался глубоко в её утробе, сотрясая всё её измученное тело. Это было грубо, по-звериному примитивно, и от этого — невыносимо интенсивно. Флёр издала звук, среднее между стоном и всхлипом. Её собственное тело, ещё секунду назад судорожно двигавшееся навстречу, вдруг обмякло, пронзённое этой животной полнотой. Волна жара разлилась из самого её центра, смывая остатки боли, стирая последние следы сопротивления. Это было осквернение, полное и окончательное, метка зверя, которую он оставлял внутри нее. Тролль, испустив долгий, удовлетворённый вздох, тяжело рухнул на неё, придавив её своей тушей ещё сильнее. Его отвратительное дыхание теперь было прямо у её уха. А внутри всё ещё пульсировало, наполняя её своим семенем, тёплым и липким. В наступившей тишине, нарушаемой только его тяжёлым сопением и её прерывитым дыханием, сознание стало понемногу возвращаться к Флёр. Но оно приносило с собой не облегчение, а новую, всепоглощающую волну стыда. Её плоть, преданная и опозоренная, всё ещё переживала последние спазмы дикого, неконтролируемого удовольствия от этого наполнения. А разум, выныривая из пучины инстинкта, кричал о мерзости происшедшего. Она лежала под ним, вся в синяках, в грязи, в его поте и своей крови, наполненная им, и тихо плакала, чувствуя, как его семя медленно вытекает из неё на холодный камень мостовой. Это было финальной точкой её уничтожения.