Секс в Мире Гарри Поттера

Комната в башне Гриффиндора тонула в густых сумерках. Последние лучи солнца, пробивавшиеся сквозь окно, выхватывали из темноты разбросанные по полу свитки пергамента и мантию, сброшенную на спинку стула. Гарри лежал на спине, уставившись в полог кровати. В висках стучало: обрывки разговоров, косые взгляды, вечный груз ожиданий — всё это снова навалилось на него сегодня с особой силой. Он был так погружен в себя, что не услышал, как скрипнула дверь и на ковер лег чей-то легкий шаг. Он не почувствовал приближения, пока одеяло не прогнулось под чьим-то весом, в следующий момент на него опустилась мягкая, но решительная тяжесть. Прежде чем он успел вскрикнуть или схватиться за палочку, губы, нежные и прохладные, прижались к его шее, чуть ниже линии челюсти. Это был не поцелуй — это был укус. Створождающий, властный, заставляющий всё нутро сжаться в тугой, дрожащий комок. Из его горла вырвался сдавленный стон, смесь шока и пробуждающегося желания. Он узнал запах — свежий, морской, с оттенком чего-то цветочного, неуловимого, как воспоминание. Жасмин и соль. — Габриэль... — прохрипел он, пытаясь приподнять голову, но ее ладонь легла на его грудь, мягко, но недвусмысленно прижимая его к матрасу. — Молчи, — ее шепот, с сильным акцентом, обжег его ухо. — Ты слишком много думаешь, Гарри. Я это вижу. Ее губы снова нашли его кожу, выискивая пульс, заставляя его биться чаще. Ее пальцы скользнули под простую хлопковую футболку, ладонь легла на его живот, и каждый нерв под ней взорвался огнем. Разум, еще секунду назад затянутый мрачными тучами, теперь гудел, как растревоженный улей. Он попытался что-то сказать, протестовать, спросить, как она вообще сюда попала, но слова застряли в горле. А потом ее рука, смелая и уверенная, скользнула ниже. Минуя пояс брюк, она ладонью накрыла его, уже напрягшегося, сквозь тонкую ткань белья. Гарри резко выдохнул, и весь мир сузился до этого прикосновения, до ее волос, рассыпавшихся по его щеке, до ее дыхания на своей коже. Ее пальцы не просто накрыли его — они сжались, найдя уверенный, властный ритм. Каждое движение ее руки посылало по его жилам новые разряды тока, заставляя бедра непроизвольно встрепенуться в ответ. Шок сменился ослепляющим, животным желанием, которое вытеснило все остальное. Габриэль не давала ему опомниться. Ее губы оторвались от его шеи, чтобы найти его губы. Этот поцелуй был не менее требовательным, чем ее прикосновения — горячий, соленый, с вкусом моря и запретного плода. В нем не было нежности в нем была вся ярость и страсть бури, что она в себе несла. Гарри ответил ей с той же жаждой, впиваясь губами в ее губы, его язык встретился с ее языком в немом, яростном споре. Она целовала его так, словно хотела выпить всего, забрать себе всю его боль, всю тяжесть, выжечь ее этим пламенем. Ее губы скользили по его щеке, к виску, к закрытым векам, шепча что-то на ломаном английском, смешанном с французскими словами, которые он не понимал, но смысл которых был кристально ясен по тону — властному, утешающему, обещающему. А ее рука работала без устали. То ускоряясь, то замедляясь, то слегка ослабляя хватку, чтобы кончиками пальцев пройтись по самому чувствительному месту, заставляя его вздрагивать и глубже вжиматься в матрас. Мир перестал существовать. Не было Хогвартса, не было Волан-де-Морта. Была только эта комната, наполненная сумерками и их прерывистым дыханием, и она — полубезумная, прекрасная фурия, решившая силой вытащить его из пучины его же мыслей. Гарри вцепился пальцами в ее волосы, в тонкую ткань ее блузки на спине, пытаясь притянуть ее ближе, раствориться в ней. Стон, на этот раз громкий и нестесненный, вырвался из его груди. Он был на краю, и каждое ее движение, каждый жаркий вздох в его ухо подталкивали его к обрыву, обещая падение, которое он отчаянно желал. Спустя время. Волна нарастала с неумолимой, сокрушительной силой, подпитываемая каждым движением ее руки, каждым жарким шепотом, каждым влажным прикосновением ее губ. Гарри уже ничего не видел, его сознание сузилось до одного лишь ощущения — нестерпимого, всепоглощающего напряжения в самом низу живота. Его тело внезапно напряглось в дуге, спина оторвалась от матраса. Из горла вырвался хриплый, сдавленный крик, в котором было и облегчение, и исступление, и капитуляция. Слепая, пульсирующая волна наконец прорвала плотину, затопив его горячим приступом наслаждения, которое смыло прочь все мысли, всю тяжесть, оставив лишь дрожь в коленях и бессилие в каждом мускуле. Его грудь тяжело вздымаясь, сердце колотилось где-то в горле. Мир медленно возвращался в фокус: затемненная комната, ее вес на нем, липкая прохлада воздуха на коже. Габриэль замедлила движения своей руки, выводя его из последних судорог наслаждения, ее прикосновения стали почти нежными, успокаивающими. Затем она медленно убрала ладонь. Гарри, все еще пытаясь отдышаться, приоткрыл глаза, и картина, которую он увидел, заставила его кровь, только что утихшую, снова броситься в лицо. Габриэль, не сводя с него темных, полуприкрытых ресницами глаз, медленно поднесла ладонь к своим губам. Кончик ее розового языка скользнул между пальцев, собрав каплю его семени с собственной кожи. Это было до неприличия откровенно, дико, животно. Он тяжело вздохнул. Звук вышел из самой глубины его груди, хриплый и разбитый, полный того самого изнеможения, что свело его мышцы в расслабленную истому. Он не сводил с нее глаз, с этой русалки-соблазнительницы, что явилась к нему в сумерках и своим безумием выжгла его душу дотла. — Ты... — его голос был едва слышен, прошептан сквозь все еще учащенное дыхание. — Ты меня когда-нибудь... убьешь. В словах не было страха или упрека. В них была лишь констатация факта, обреченное, почти благодарное признание. Признание той власти, что она над ним имела, той силы, с которой она врывалась в его жизнь, стирая все границы и запреты. Она убивала в нем того вечно озабоченного, несущего свой крест юношу, и он был ей за это безмерно благодарен в этот миг. Уголки ее губ, еще влажных, дрогнули в торжествующей, хитрой улыбке. Она медленно опустила руку, ее взгляд не отпускал его, темный и бездонный, как океан в лунную ночь. — Non, mon amour, — ее шепот прозвучал ласково, но с железной уверенностью. — Не убить. Я... оживлять. Она наклонилась к нему снова, и на этот раз ее губы коснулись его губ с бесконечной, почти невыносимой нежностью, совсем не похожей на ту яростную бурю, что была минуту назад. Это был поцелуй-обет, поцелуй-признание. — Я просто заставляю тебя чувствовать, — прошептала она, касаясь его лба своими губами. — Жить. А не просто... существовать. Для этого не надо умирать. Ее слова повисли в воздухе, смешавшись с их прерывистым дыханием. Они звучали как заклинание, как обет, который был страшнее и прекраснее любой клятвы. И прежде чем Гарри успел что-то ответить, протестовать или просто осмыслить их, она уже действовала. Ее пальцы, ловкие и быстрые, нашли пряжку его ремня. Металл тихо щелкнул. Затем — ширинка, и грубая ткань брюк отступила, освобождая путь. Она не сводила с него глаз, ее взгляд был пристальным, почти гипнотизирующим, пока она стаскивала с него штаны и затем — последний барьер, простые хлопковые боксерки. Прохладный вечерний воздух коснулся его обнаженной кожи, заставив его вздрогнуть, но этот миг уязвимость, длился лишь мгновение. Габриэль не заставила себя ждать. Ее ладонь мягко, но уверенно обхватила его член.Она не стала медлить, не стала дразнить. Ее намерение было ясным и прямым. Она наклонилась, и ее губы, мягкие и влажные, сомкнулись вокруг него. Мир для Гарри сузился до этой одной, невероятной точки. До жара ее рта, до влажного, бархатистого прикосновения ее языка, который тут же принялся исследовать его, с невероятной нежностью и в то же время — с хищной целеустремленностью. Из его груди вырвался глухой стон, когда ее голова начала двигаться, найдя свой, неспешный и глубокий ритм. Ее руки легли на его бедра, удерживая его, пригвождая к кровати, в то время как она принимала его все глубже, заставляя его забыть о собственном имени. Ее ритм был гипнотическим, почти медитативным. Глубокие, медленные движения, от которых по всему его телу расходились круги сладкого, томного огня. Он уже почти привык к этому, к невероятному ощущению ее рта, к той мастерской концентрации, с которой она это делала. Но Габриэль, казалось, всегда знала, как поднять ставки. Внезапно он почувствовал нечто новое. Легкое, едва уловимое касание. Не мягких губ и не влажного языка. Нечто более твердое, острое. Зубы. Она не кусала. Нет. Это было не больно. Это было... сногсшибательно. Кончики ее зубов едва касались самой чувствительной кожи, скользя по всей длине снизу вверх с невероятной, почти пугающей аккуратностью. Ощущение было лезвийным, электризующим, поставившим все его нервные окончания на дыбы. Гарри резко вдохнул, его пальцы непроизвольно впились в ее волосы, не чтобы направлять, а чтобы просто ухватиться за что-то в этом уплывающем мире. В его жизни было всего три раза, когда он испытывал нечто подобное. И все три раза — с ней. Первый раз — нервный, торопливый, в пустой классной комнате, спрятавшись от Филча. Второй — более уверенный, но все еще робкий, в пустом купе Хогвартс-экспресса по дороге на летние каникулы. Но это... Это было нечто иное. Это было не просто действие. Это было искусство. Исследование. Каждое движение ее языка, каждое скольжение губ и теперь — этот опасный, волнующий танец зубов — все это было призвано не просто довести его до конца, а изучить каждую его реакцию, выжать из него каждую крупицу ощущения, о которой он даже не подозревал. Она чувствовала его напряжение, его удивление, и тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье, прозвучал у самого основания его члена, посылая новые вибрации по его коже. Она знала, что делает с ним. И ей это нравилось. Мысль о том, что она, с ее безупречной внешностью и очарованием, которая могла иметь любого, выбрала для этих тайных, страстных уроков именно его, все еще казалась нереальной. И именно эта мысль, смешавшись с невыносимым физическим наслаждением, заставляла его сердце биться в бешеном ритме, готовое вырваться из груди. Ее эксперименты продолжались, каждый раз находя новые, доселе неведомые ему точки напряжения и блаженства. То она задерживалась у самой чувствительной верхушки, водружая на нее легкий, почти невесомый укус, от которого все внутри него обрывалось в сладкой панике. То проводила острой гранью зуба по напряженному уздечку, заставляя его тело выгибаться в немом крике. Гарри потерял счет времени. Он был лишь сосудом, переполненным ощущениями, которые она в него вливала с щедростью и точностью винодела. Его дыхание стало прерывистым, хриплым мольбой. Руки, все еще вцепившиеся в ее волосы, уже не сжимали, а скорее беспомощно лежали в шелковистой гриве, трепеща в такт ее движениям. Он чувствовал, как снова нарастает та самая, знакомая уже волна. Но на этот раз она была иной — более глубокой, более полной, рожденной не просто лаской, а настоящим, виртуозным познанием его тела. Она шла не только оттуда, где царил ее жаркий рот, а отовсюду сразу: от ее довольного мурлыканья, от запаха жасмина в ее волосах, от осознания ее абсолютной власти и его абсолютной капитуляции. — Габриэль... — его голос сорвался в надтреснутый шепот, предупреждение и мольба одновременно. — Я сейчас... Она не остановилась. Наоборот, ее движения стали еще более целеустремленными, еще более властными. Ее пальцы вцепились в его бедра, удерживая его на месте, не давая ему возможности вырваться из этого сладкого плена. Ее взгляд, полный темного огня, встретился с его взглядом, и в нем он прочитал приказ — приказ отдаться ей полностью, без остатка. И он подчинился. Взрыв был оглушительным. Тихим изнутри и громоподобным для каждого его нерва. Это не было стремительным падением в пропасть, как в прошлый раз. Это было медленное, бесконечное растворение. Волна за волной, судорога за судорогой, она вымывала из него все, кроме ощущения ее губ, ее языка, ее безраздельного владения им в эту секунду вечности. Когда он окончательно рухнул на подушку, изможденный и полностью опустошенный, она не отстранилась сразу. Она позволила ему почувствовать последние, самые слабые спазмы, ее язык совершая нежные, успокаивающие движения, забирая себе все до последней капли. Только тогда она медленно отпустила его. Ее губы, блестящие и запятнанные, прикоснулись к его животу в легком, ласковом поцелуе. Она приподнялась, оглядывая его с видом художника, удовлетворенного своей работой. На ее лице играла та самая, хитрая и торжествующая улыбка. — Voilà, — прошептала она хрипло. — Теперь ты живешь.