Секс в Мире Гарри Поттера

Комната Древней Магии отвечала на их потребности, как всегда. Сегодня это было логово: низкие диваны, заваленные тёмными шкурами, и тяжёлый, пряный воздух, пахнущий дымом и чем-то диким. Идеальная обстановка для их идеально несовершенных встреч. Гвен прижалась лицом к его шее, вдыхая запах пота, кожи и грубого мыла. Её мир сузился до этого: до жара его тела под её ладонями, до влажного стука их тел, до низких стонов, вырывавшихся из его глотки прямо у её уха. Она двигалась в его ритме, отдаваясь волне нарастающего удовольствия, чувствуя, как внутри всё затягивается в тугой, дрожащий узел. Он был грубым, неотёсанным, и каждый раз она клялась себе, что последний. Но её тело забывало эту клятву, стоило ему посмотреть на неё своим тёмным, хищным взглядом. Всё было как всегда — жар, ярость, стремительное движение. Всё, кроме его слов. Он внезапно замедлил темп, заставив её застоять от неудовлетворённости, и его голос, хриплый и насмешливый, прорезал тишину: — Ты так красиво скачешь на мне, Поттер… Но никогда не смотришь на меня. Никогда. Гвен замерла. Его слова впились в неё острее, чем его пальцы, впившиеся в её бёдра. Сарказм, её собственная броня, была теперь обращена против неё. Она чувствовала, как её щёки пылают, и не от страсти. От стыда. От ярости. От той унизительной правды, что он озвучил. Он был прав. Она кончала на его члене, с лицом, уткнутым в его шею, с закрытыми глазами, представляя кого угодно — незнакомца, тень, мифического зверя. Но только не Маркуса Флинта. Не этого грубого, неотёсанного слизеринца, с которым её всё равно раз за разом тянуло друг к другу, как два магнита, сцепленные полюсами отторжения. Она не ответила. Вместо этого она впилась зубами в его кожу у ключицы, заставив его резко выдохнуть, и возобновила движение, теперь яростное, почти злое. Гвен оторвалась от его шеи. Воздух, холодный на её влажной коже, показался ударом. Её глаза, темные и блестящие от ярости и возбуждения, встретились с его взглядом. Он не ожидал этого — её прямого, открытого взгляда. Удивлённо поднятая бровь была единственной реакцией, которую он позволил себе выдать. Она увидела в его глазах всё, что так ненавидела и чем так пленялась: хищную уверенность, насмешку, грубую силу. И в этот раз она не отвела взгляд. Вместо этого она резко, почти болезненно, схватила его за щёки, впиваясь пальцами в жёсткую щетину, и притянула его лицо к своему. И поцеловала. Это был не поцелуй нежности или страсти. Это была атака. Утверждение. Вызов. Её губы обрушились на его с такой силой, что их зубы стукнулись. В нём не было ни капли привычной ей мягкости, только соль его кожи, тепло и тот дикий, пряный вкус, который был сугубо его, Маркуса Флинта. Он замер на мгновение, полностью застигнутый врасплох. Это было впервые. За все их тайные, яростные встречи они никогда не целовались. Это было слишком интимно, слишком лично, это выходило за рамки их немого соглашения просто утолять голод. Но шок длился недолго. Почти сразу же его тело ответило. Глубокий, рычащий стон вырвался из его груди, и он ответил ей с той же дикой яростью. Его руки, до этого впившиеся в её бёдра, двинулись вверх, сковывая её спину, прижимая её к себе так сильно, что стало трудно дышать. Его губы были жёсткими, требовательными, они заставили её отвечать ему с той же силой. Он перехватил инициативу, его язык вторгся в её рот, и поцелуй превратился в борьбу, в ещё одно поле битвы между ними, где не было победителей и побежденных, было только равное, огненное противостояние. Гвен не закрыла глаза. Она смотрела на него, на его нахмуренные брови, на сомкнутые веки, на искажённое гримасой наслаждения и удивления лицо. Она заставила себя видеть его. Его. Маркуса Флинта. И в этом была своя, особая, горькая и опьяняющая правда. Они оторвались друг от друга одновременно, как по команде, задыхаясь, их дыхание — одно горячее облако в пространстве между ними. Губы Гвен горели, распухшие от грубости поцелуя, и на языке всё ещё стоял его вкус — дикий, пряный, совершенно чужой и при этом знакомый. Маркус смотрел на неё тяжёлым, тёмным взглядом. В его глазах всё ещё плескалось недоумение, но его уже накрывала волна привычной наглости. Уголок его рта дёрнулся в кривой, почти что торжествующей усмешке. — Ну вот, — его голос был низким и хриплым от напряжения. — Смотришь, наконец-то. И даже, кажется, видишь. Прежде чем она успела найти язвительный ответ, его тяжёлая ладонь шлёпнула её по заднице — резко, звонко, по-хозяйски. Это был не просто шлепок, это была точка в их странной дуэли, напоминание о том, кто, по его мнению, здесь всё ещё задавал тон. Гвен вздрогнула от неожиданности, и по её коже пробежала смесь возмущения и мгновенной, постыдной волны жара. Она чувствовала, как под его ладонью тут же вспыхнуло алое пятно, и это пятно, это жгучее ощущение владения, заставило её сглотнуть ком в горле. — Молчишь, Поттер? — он проворчал, и его пальцы сжали её плоть, не то лаская, не то снова предупреждая о шлепке. — Или тебе наконец-то понравилось то, что ты увидела? Он ждал её яда. Ждал её колкости. Ждал, что она отпрянет или набросится с кулаками. Но Гвен лишь выдохнула, чувствуя, как дрожь от того шлепка раскатывается эхом по всему её телу, смешиваясь с пульсирующим внутри удовольствием. Она не опустила глаз. Вместо этого она медленно, с вызовом, провела языком по своей распухшей нижней губе, всё ещё чувствуя на ней его привкус. — Просто думаю, — её голос прозвучал приглушённо, но твёрдо, — что говорить ты умеешь куда лучше, чем целоваться, Флинт. Его усмешка стала только шире, диче. Он не обиделся. Он принял вызов. — Ох, Поттер, — он прохрипел, и его руки впились в её бёдра, грубо приподнимая и тут же опуская её на себя с такой силой, что у неё вырвался короткий, перехваченный вздох. — Это мы сейчас проверим. Его лицо снова приблизилось к её, но на этот раз не для слов. Он прижался губами к её губам, но это не было поцелуем в привычном смысле. Это было наказание. Утверждение. Он кусал её за нижнюю губу, заставляя её вскрикнуть от боли и неожиданного всплеска чего-то тёмного и горячего внутри, а затем поглотил этот звук своим ртом, грубо и властно. В то время как его губы и язык вели свою грубую работу, его большие ладони сжимали её ягодицы, пальцы впивались в упругую плоть, растягивая, сминая её, оставляя на коже следы, которые будут синеть завтра. Каждое движение его рук было демонстрацией силы, напоминанием о его физическом превосходстве, о том, что он может делать с ней всё, что захочет. И она чувствовала, как глубоко внутри него он стал ещё больше, твёрже, невыносимее. Его член, и до этого заполнявший её до предела, теперь, казалось, распирал её изнутри, каждый его мускулистый дюйм отзывался жгучим, почти болезненным удовольствием. Он двигался теперь с новой, животной яростью, каждый толчок заставлял её тело вздрагивать, выбивая из груди прерывистые, хриплые стоны. Гвен вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как под её ладонями напрягаются и играют мышцы. Она уже не могла смотреть на него, её голова запрокинулась назад, глаза закатились, сознание сузилось до одного лишь ощущения — этого грубого, властного мужчины внутри неё, вокруг неё, повсюду. Он заполнял собой всё — её тело, её дыхание, её мысли. Не было больше места для притворства или отвращения. Был только он. Маркус Флинт. И оглушительная, всепоглощающая волна нарастающего экстаза. Всё её тело внезапно напряглось, как струна, и затем её накрыло. Волна экстаза, яростная и всесокрушающая, вырвалась из самой глубины, заставив её выгнуться в немом крике. Судорожные сокращения внутри, горячие и бесконечные, выжимали из неё последние силы, и она обмякла на нём, вся дрожа, с головой, беспомощно откинутой назад. Он не остановился. Его ритм не сбился ни на секунду. Он лишь глубже входил в неё, чувствуя, как её внутренности ещё судорожно сжимаются вокруг него, продлевая её оргазм, превращая его в почти невыносимое испытание. Маркус оторвался от её губ. Его дыхание было тяжёлым и хриплым. Он наблюдал, как её лицо искажается в новой гримасе наслаждения, смешанного с переизбытком чувств, и его глаза горели тёмным, хищным торжеством. — Ещё не кончили, Поттер, — его голос был низким, обжигающим шёпотом прямо у её уха, полным грубой уверенности. — Я ещё даже близко не готов. Он резко перевернул её, сбрасывая с себя на грубую шкуру. Воздух с силой вырвался из её лёгких. Прежде чем она успела опомниться, он уже был над ней, зажимая её запястья одной мощной рукой над головой, пригвождая к месту. — Ты думала, это всё? — он прошипел, входя в неё снова с такой силой, что она вскрикнула. Его движения стали ещё жёстче, ещё безжалостнее. Это был уже не просто секс, это было завоевание. Наказание. — Я вытрахаю из тебя всё дерзости. Весь твой яд. Каждый его толчок отзывался глухим ударом в самое нутро, заставляя её тело подскакивать на шкуре. — Ты будешь чувствовать меня, — он наклонился ниже, его дыхание обжигало её шею. — Завтра. Послезавтра. Каждый раз, когда ты сядешь на свою гриффиндорскую скамью в Большом зале. Он грубо вёл её к новому пику, уже не давая выбора, только требуя и беря. — Ты не сядешь без того, чтобы не вспомнить меня. Не почувствовать, как я тебя сейчас имею. Её стон, низкий и сдавленный, вырвался наружу — не от боли, а от этого грубого, властного обещания, от того, как его слова резонировали с чем-то тёмным и жаждущим внутри неё. Это был звук полной капитуляции, смешанной с яростным ожиданием. Маркус услышал это. Его глаза, тёмные и полные хищного удовлетворения, сверкнули. Уголок его рта дёрнулся в ухмылке — торжествующей, дикой, почти звериной. — Вот так-то лучше, — прохрипел он, и его тяжёлая ладонь со всей силы шлёпнула её по уже чувствительной, пылающей коже. Шлёпок прозвучал в тишине комнаты громко и звонко. Новый, острый всплеск жара разлился по её коже, мгновенно сменившись глубокой, пульсирующей теплотой. Гвен дёрнулась под ним, её тело выгнулось, и новый, уже совсем неконтролируемый стон вырвался из её губ. Этот шлепок был не просто действием. Это было окончательное утверждение его власти, физическое воплощение его слов. Напоминание о том, что её тело теперь принадлежало ему, что оно будет помнить этот вечер в каждой напряжённой мышце, в каждом синяке, в этом жгучем отпечатке его ладони. И её предательское тело откликалось на это не дрожью отвращения, а новой волной огненного спазма, сжимавшего его внутри себя, заставляя его застонать уже от своего наслаждения.