Секс в Мире Гарри Поттера

Выдержанный в духе дешевого виски и одиночества воздух бара «The Gurgling Tap» был густым и липким. Именно такая атмосфера и нужна была Бартемию Краучу-младшему. Неприметная дыра в маггловском Лондоне, где никто не задаст лишних вопросов. Где никто не узнает в бледном, тщедушном мужчине с потухшим взглядом того, кто когда-то был правой рукой самого Темного Лорда. Он осушил очередной стакан виски, ощущая, как жгучая жидкость размывает границы реальности. Это было спасение. Алкогольный туман приглушал голоса в голове, стирал образы зарешеченного окна в Азкабане и насмешливый, холодный взгляд отца. Он был уже не человек, а сгусток страха, злобы и разочарования, залитый градусами. — С тобой всё в порядке? Голос был мягким, но таким неожиданным, что Барти вздрогнул и чуть не уронил стакан. Он медленно, с трудом фокусируя зрение, поднял голову. Перед ним стояла девушка. Золотистые волосы, спадающие на плечи, глаза цвета летнего неба, полные искреннего, глупого участия. Она сияла здоровьем и простой, немудреной красотой в этом убогом месте, как будто сошла с рекламного щита в метро. Барти попытался что-то сказать, но язык заплетался и не слушался. Из его перекошенного в пьяной гримасе рта вырвалось лишь нечто невнятное, больше похожее на стон. Он бессвязно пробормотал обрывки фраз, в которых смешались злость, отчаяние и боль. Для любого другого это был бы просто пьяный бред. Но девушка, казалось, увидела за этим не просто алкогольное опьянение, а настоящую, глубокую тоску. Она поморщилась, уловив запах перегара и пота, исходивший от него. Он выглядел отталкивающе: сальные волосы, помятая одежда, пустой, мутный взгляд. Полное «так себе зрелище», как бы сказали магглы. Но что-то в его сломанном виде тронуло её. Может, материнский инстинкт, а может, просто скучный вечер и желание почувствовать себя героиней. — Ладно, я так не могу тебя оставить, — вздохнула она, решительно хватая его за руку. — Пойдём, протрезвеешь немного. Барти, слабо упираясь и бормоча. Она, кряхтя, повела его к выходу, вызывая осуждающие взгляды завсегдатаев бара. Её квартира была всего в паре улиц. Весь путь Барти бормотал что-то невнятное, его сознание плавало где-то между прошлым и настоящим, между призраками Азкабана и теплой рукой незнакомки. Наконец, она втолкнула его в свою квартирку, усадила на диван и принесла стакан воды. — Пей. Он послушно сделал глоток, вода показалась ему безвкусной и пустой после виски. Его взгляд, всё ещё мутный, скользнул по её лицу, по аккуратной комнатке с фотографиями на комоде, с разбросанными журналами и мягким светом настольной лампы. Уют. Нормальность. Все то, что было для него чуждо и недостижимо. И тут, сквозь алкогольную пелену, как молния в кромешной тьме, пронзила мысль. Четкая, холодная, гениальная в своем коварстве. Она одна. Никто не видел, как мы ушли. Её квартира. Её жизнь. Он наблюдал, как она поворачивается к нему спиной, чтобы отнести стакан на кухню. Её шея была открыта, хрупкая и беззащитная. Идеальная мишень. Он мог бы. Просто подкрасться. Petrificus Totalus. Или просто ударить чем-то тяжелым, по-маггловски. Тишина. А потом… потом взять волосок с её щетки на туалетном столике. Приготовить Оборотное зелье. О, как он ненавидел его вкус, этот вкус унижения и слабости, но он был мастером его приготовления. Он мог бы стать ею. Исчезнуть в ней. Эта мысль ошеломила его, протрезвила на секунду. Это был не просто план выживания. Это был путь к совершенной маскировке. Кто будет искать его в теле молодой маггловки? Он мог бы жить здесь, в этой квартире, пить её чай, спать в её кровати, ждать. Ждать вестей, знамений, возвращения Того, Кого Он Не Смел Назвать. Он мог бы стать идеальным шпионом, забытым, неприметным, в самом сердце мира, который презирал. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Адреналин выжигал хмель из крови. Он видел это с пугающей ясностью: он забирает её жизнь, чтобы сохранить свою. Это было так просто. Так логично. Так справедливо. Разве она не сама предложила себя в жертву, приведя в свое логово волка? Она обернулась и улыбнулась, не подозревая, что её улыбка уже стала просто образом, который он вскоре наденет на себя, как костюм. — Чувствуешь себя лучше? —Да… — его голос прозвучал хрипло, но уже тверже. — Гораздо лучше. Спасибо. Взгляд его упал на тяжелую хрустальную пепельницу, лежавшую на журнальном столике. Идеальное орудие. Он мысленно уже примерил траекторию удара. Быстро. Тихо. Никакой магии, чтобы не оставить следов. Но для этого нужно было встать. Подойти. Сделать шаг. Он медленно, будто всё ещё оглушенный алкоголем, приподнялся с дивана, делая вид, что потягивается. — Можно ещё воды? — спросил он, чтобы оправдать свое движение. — Конечно, — кивнула она и снова направилась к крошечной кухне. Сейчас. Сейчас или никогда. Барти Крауч-младший сделал шаг. Не к кухне. А к столу. Его рука потянулась к холодной, гладкой поверхности пепельницы.Тяжесть пепельницы в руке казалась ему внезапно знакомой и правильной, словно волшебная палочка, которую он так давно не держал. Но это было лучше. Примитивнее. Без следа магии. Он двинулся бесшумно, пьяная неуклюжесть как рукой сняло, сменившись хищной, вымученной годами в Азкабане плавностью. Два шага. Запах её шампуня — сладкий, цветочный, совершенно маггловский. Он заглушал запах виски из его собственных пор. Она стояла у раковины, наполняя стакан водой, беззаботно напевая что-то себе под нос. Мысль промелькнула острая и ясная: Слишком высоко. Можно промахнуться или не оглушить. Основание черепа. Точнее. Он изменил хватку, поднял пепельницу чуть выше. И ударил. Глухой, влажный звук, странно тихий в уютной тишине кухни. Её тело мгновенно обмякло, не успев издать ни звука. Стакан выпал из ослабевших пальцев и с звоном разбился в раковине, брызги воды оросили её лицо и его руку. Она рухнула на пол, золотистые волосы раскинулись веером, а в них быстро проступало алое. Её глаза, еще секунду назад такие ясные, были теперь открыты и пусты, уставленные в потолок с немым вопросом. Барти застыл над ней, тяжело дыша. Не из-за усилия, а из-за внезапно нахлынувшего холодного, отрезвляющий ужаса и… восторга. Это сработало. Он сделал это. По-маггловски. Грязно. Эффективно. Адреналий пьянил сильнее любого виски. Он отшвырнул окровавленную пепельницу в сторону и опустился на колени. — Остолбеней! — прошипел он, выхватив из внутреннего кармана засаленной куртки свою палочку. Дремавшая в нем магия рванулась наружу, и тело девушки вытянулось в неестественно жесткую струну. Хорошо. Теперь она никуда не денется и не застонет в самый неподходящий момент. Он обыскал её карманы, нашел связку ключей и кошелек. Эмма Ригби. Так её звали. Двадцать три года. Ничего лишнего. Идеально. Потом он принялся за работу. С методичностью маньяка он собрал осколки стакана, смыл следы крови с раковины и пола заклинаниями, которые отскакивали от губ шепотом. Он свернул окровавленный коврик и спрятал его в сумку, чтобы потом уничтожить. Он был хозяином здесь теперь. Хозяином этого тела, этой жизни. Наконец, он подошел к неподвижной фигуре на полу. Его рука, всё ещё дрожащая от возбуждения, потянулась к её голове и вырвала с корнем прядь волос. Прошло несколько часов. В маленькой ванной, пропахшей теперь едким дымом и странным, сладковато-горьким ароматом варева, стояла «Эмма». Барти с отвращением глядел на свое отражение в зеркале. Глаза, которые он так ненавидел — ясные и доверчивые — теперь смотрели на него из-под золотистых прядей. Он повертел головой, потрогал щеку. Кожа была мягкой и живой. Чужой. Он вышел из ванной, его движения еще были немного неуверенными, непривычно легкое тело подчинялось с трудом. Первым делом он подошел к застывшей фигуре на полу. Схватив ее под мышки, он с трудом, кряхтя (как же она, оказывается, тяжела!), оттащил к большому гардеробу в спальне, втолкнул внутрь среди платьев и пальто и захлопнул дверь. Щель под ней он тут же загерметизировал простым Коллопортус. Пусть лежит там, пока он не придумает, что с ней делать окончательно. Теперь он был здесь полноправным хозяином. Он начал с методичной жадностью обыскивать квартиру, перебирая бумаги в ящиках комода, изучая фотографии в рамках. Его взгляд упал на изящный, обтянутый тканью дневник, лежавший на прикроватной тумбочке. Он ухмыльнулся своим новым, идеальным губам. Какое счастье, что магглы так любят изливать свою никчемную душу на бумагу. Он устроился в кресле, закинул ногу на ногу — жест, показавшийся ему одновременно отвратительным и пикантно-унизительным, — и начал читать. Страницы были заполнены легкомысленными переживаниями о учебе, о парнях, о планах на выходные. Он уже готовился швырнуть дневник в угол от скуки, как его взгляд зацепился за запись двухнедельной давности. «Ли опять устроила ночной марафон по чтению. Весь пол завален её дурацкими книжками в потрёпанных обложках. Я споткнулась об какую-то энциклопедию по звёздам и чуть не сломала каблук. Говорила ей — купи себе настольную лампу, а то свет от моей ей мешает! Сидит, уставится в страницу, как сова, и хоть бы хны. Иногда кажется, что она вообще не спит. И на парах по макроэкономике опять не дала списать! Сказала: «Эмма, ты должна разбираться в этом сама». Ну вот зачем мне тогда вообще нужна соседка-отличница, если не для этого? Все девочки ходят по барам, веселятся, а я сижу с ней, как монашка. Надоело всё». Барти медленно опустил дневник на колени. Его новая, гладкая лобная мышца сжалась в морщине. Ли. Не Лора. Ли. Идеальная отличница. Зануда. Засоня, которая не ходит по барам и не приводит домой шумных компаний. Он вздохнул, окидывая взглядом комнату Эммы. Всё это розовое, блестящее, гламурное великолепие вызывало у него тошноту. Какое легкомысленное, пустое существование. Он встал и, уже более уверенно управляя новым телом, вышел в коридор. Его взгляд упал на соседнюю дверь. Комната Ли. Его новая цель, его запасной аэродром, его потенциальная угроза. Он осторожно надавил на ручку. Алохомора, — едва слышно прошептал он, и замок с тихим щелчком поддался. Дверь отворилась, и Барти замер на пороге, пораженный. Он ожидал увидеть нечто аскетичное, заваленное пыльными фолиантами, похожее на келью или кабинет учёного сумасшедшего. Но комната, в которую он вошел, была… другой. Стены были выкрашены в мягкий молочно-белый цвет, а не заклеены плакатами. Кровать с аккуратным белоснежным покрывалом, а не заваленная бумагами. Книги действительно были — их аккуратные стопки стояли на полках и на прикроватной тумбочке, но они не создавали впечатления хаоса. Воздух пахнет не пылью, а свежестью и едва уловимыми цветочными нотами. Это была не комната затворницы-ботанички. Это была комната… стильной, собранной девушки. Минималистичная, даже несколько холодная в своей чистоте, но с безупречным вкусом. С любопытством, пересилившим отвращение, Барти подошел к гардеробу и распахнул его. Его новая бровь удивлённо поползла вверх. Внутри висели не мешковатые свитера и стоптанные джинсы. Вешалки гнулись под тяжестью элегантных блузок из натурального шёлка, строгих брюк со стрелками, парочки лаконичных, но явно дорогих чёрных платьев. На полке аккуратной стопкой лежали джинсы с завышенной талией и несколько качественных футболок. Ничего лишнего, ничего кричащего. Чёрное, белое, бежевое, тёмно-синее. Сдержанная палитра, говорящая о вкусе и уверенности в себе. «Любопытно, — промелькнула мысль. — Совсем не похоже на занудную зубрилу. Скорее на… хищницу в овечьей шкуре». Его взгляд упал на комод. На нем стояли несколько фотографий в простых рамках. Барти подошел ближе. На первой фотографии Ли стояла на фоне университетского корпуса, смотря прямо в объектив. Выражение лица было спокойным, даже отстранённым, но в глазах, узко поставленных и пронзительных, читался острый, живой ум. Ни тени застенчивости или неуверенности. На другой — она была в походной одежде, на каком-то скалистом утёсе, ветер развивал её тёмные волосы. Она не улыбалась, но в её позе читалась сила и решительность. Он хмыкнул, последний раз окинув взглядом безупречно-холодную комнату Ли. «Спокойной ночи, мисс отличница, — мысленно процедил он. — Скоро мы с тобой познакомимся поближе». Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Вернувшись в розово-золотой «пенат» Эммы, он с отвращением огляделся. Духота дешёвых духов, бархатистые подушки с рюшами, плюшевые игрушки на кровати — всё это вызывало у него физическую тошноту. Какая пошлая, безвкусная жизнь. С насмешливой гримасой он подошёл к комоду и начал рыться в нижнем ящике в поисках пижамы. Его пальцы наткнулись на что-то шелковистое и короткое. Он вытащил это. Перед ним оказался тонкий шелковый комплект — короткие шорты и майка-борцовка нежно-розового цвета, отороченные кружевом. «Боги, — с внутренним стоном подумал он. — Да она вообще ребёнок». Сбросив с себя одежду — джинсы, футболку, — он с отвращением стянул через голову и бюстгальтер, с трудом справляясь с застёжкой. Одежда падала на ковёр, и он с удовольствием пихнул её ногой под кровать. И вот он стоял перед зеркалом в полный рост, облаченный в нелепую розовую шелковую одежку. На него смотрела Эмма. Золотые волосы рассыпались по плечам, ясные глаза смотрели пусто, губы были приоткрыты. Но теперь в этой внешности читалось что-то чужеродное, искажённое его собственной, тёмной сущностью. Уголки губ были надменно поджаты, а во взгляде, сквозь видимость наивности, мерцала холодная, хищная расчетливость. Он провел рукой по плоскому животу, по бедру… и его презрительное выражение смягчилось неохотное одобрение. «Ну, по крайней мере, оболочка… качественная, — нехотя признал он. — Поддерживала форму. Не то что моё старое тело…» Мысль о своём измождённом, истерзанном Азкабаном теле заставила его содрогнуться. А это… это было молодо, здорово, податливо. Инструмент. Совершенный инструмент для маскировки. Он погасил свет и устроился на кровати. Шелк холодко лизнул кожу. Он лежал в темноте, прислушиваясь к звукам маггловской ночи за окном и к тишине за стеной, где спала его неведомая соседка. Сон Барти был поверхностным и тревожным, как у хищника на чужой территории. Его новые, чуткие уши уловили едва слышный щелчок поворачивающегося ключа в замке входной двери, затем — легкий скрип петли. Он мгновенно пришел в себя, его сознание, отточенное годами паранойи, пронзила острая игла адреналина. Она. Он бесшумно поднялся с кровати, шелковый комплект скользил по коже. Сердце (её сердце) забилось чаще, но не от страха, а от предвкушения. Первая проверка. Первое испытание маски. Он вышел в коридор, двигаясь с показной, сонной нежностью, которую подсмотрел в зеркале. В прихожей стояла Ли. Она снимала кроссовки, её пальцы ловко развязывали шнурки. На ней были обтягивающие джинсы и тёмно-синий свитер большого размера, из-под которого виднелся край светлой футболки. Её тёмные волосы были слегка растрпаны. Она подняла голову, и её взгляд — острый, оценивающий — скользнул по нему. В её глазах не было ни дружелюбия, ни раздражения, лишь лёгкая, холодная наблюдательность. — Удивительно, что ты уже дома, — произнесла она голосом низким, немного хрипловатым, без тени эмоций. Барти пожал плечами, стараясь повторить легкомысленную манеру Эммы, которую подсмотрел в дневнике. Движение вышло неестественным, почти судорожным. Внутри всё сжалось от ярости и отвращения к этому притворству. Ли закатила глаза.Она сделала шаг вперед, и прежде чем он успел среагировать, наклонилась и принюхалась к его шее. Ее движение было стремительным и абсолютно естественным, без тени сомнения или страха. От неожиданности и дикого, непривычного контакта кровь бросилась ему в лицо, залив щеки густым румянцем. Его разум, привыкший к коварству, пыткам и леденящему душу волшебству, отключился. Раньше к нему ведьмы так не делали. Это было... по-маггловски дико, интимно и оскорбительно до глубины души. Он не успел опомниться, как она отстранилась, и ее низкий, хрипловатый голос прошептал прямо у его уха, холодный и безжалостный: —Опять набухалась? От тебя пахнет перегаром на километр. Иди умойся. И проветри тут. Она прошла мимо него, оставив за собой шлейф запаха ночного воздуха, дорогого мыла и чего-то неуловимого, острого — ее собственного, ни на что не похожего аромата. Дверь в ее комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Барти застыл посреди коридора, будто пораженный Петрификусом Тоталусом. Его новое, молодое сердце бешено колотилось где-то в горле. Унижение пылало на его щеках жарким огнем. Он, правящая рука Вечного Лорда, переживший Азкабан, только что убивший девушку... был отчитан какой-то маггловской девушка, как последний алкаш! Губы его искривились в беззвучном оскале. Пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Дикая, слепая ярость требовала выхода — выхватить палочку, вломиться к ней, заставить ее замолчать навсегда, стереть этот холодный, оценивающий взгляд с ее лица... Но остаток здравомыслия, холодный и расчетливый, удержал его. Нет. Не сейчас. Она не подозревает ничего, кроме того, что ее соседка-дурочка в очередной раз напилась. Ее реакция была естественной, даже предсказуемой. Это была идеальная маскировка. Он медленно разжал кулаки и глубоко вдохнул. Утро наступило резко и безжалостно. Яркий маггловский свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, резал глаза. Голова гудела пустотой и легкой тошнотой — похмельный отзвук вчерашней адреналиновой пьянки. Барти оделся в первую попавшуюся одежду Эммы — узкие джинсы и простую футболку, с отвращением отмечая, как ткань обтягивает новые, чужие формы. В нос ударил запах жареного бекона. Жирный, навязчивый, он заставил его новый желудок скучно и тревожно екнуться. Барти вышел в коридор и заглянул на кухню. Ли сидела за столом. Она уже была одета — темные брюки, строгая блузка, волосы убраны в аккуратный, но небрежный пучок. Перед ней стояла тарелка с остатками яичницы и бекона. Она не спеша доедала, уткнувшись в толстый учебник, лежащий рядом на столе. Ее поза была собранной, энергия сконцентрированной. Ровно напротив, на другой стороне стола, стояла вторая тарелка. На ней лежала аккуратная горка какого-то зеленого салата, поблескивающего каплями оливкового масла. Рядом — высокий стакан белого кефира. Память, выуженная из дневника Эммы, тут же услужливо подсказала: «Ли готовит ей по утрам салат и стакан кефира, если у Эммы бывает похмелье». Не горячую, жирную яичницу, которая могла бы утолить голод и придать сил, а это... это диетическое наказание. Зеленое напоминание о вчерашней глупости. Прохладный, кислый кефир, который must быть противным на вкус. Это было не про заботу. Это было про холодное, безэмоциональное осуждение. Урок дисциплины от мисс «совершенство». Ли подняла на него взгляд над страницей книги.Она вздохнула, короткий, терпеливый выдох, полный легкого раздражения и какой-то усталой покорности судьбе, соседствующей с такой обузой. — Не смотри на меня, как на монстра с той стороны стола, — произнесла она своим низким, ровным голосом, возвращаясь к учебнику. — Это не яд. Съешь салат, выпей кефир. Желудок скажет тебе спасибо. А потом, если будет вести себя прилично, я закажу нам пиццу. «Пепперони» с двойным сыром, твою любимую. Она произнесла это не как утешение, а как констатацию факта. Сделка. Условие. Если будешь хорошей девочкой, получишь пряник. Унизительно. Но адреналин в его крови уже утих, оставив после себя лишь пустоту и слабость. Мысль о жирной, горячей пицце, которую не надо готовить, отозвалась предательским слюноотделением в его новом, молодом рту. Его тело, эта «качественная оболочка», отчаянно нуждалось в калориях. Он кивнул, коротко и почтительно, опустив взгляд. Играть роль. Всегда играть роль. —Хорошо, — его голос прозвучал тише и слабее, чем он хотел. Идеально для Эммы. Он взял вилку и с новым, уже не показным, а подлинным отвращением принялся методично жевать безвкусные листья салата. Каждый хруст отдавался в его голове. Он чувствовал на себе её взгляд, даже не видя его — тяжёлый, оценивающий. Она проверяла его. Убеждалась, что её воля исполняется. Он допил кефир, сдерживая рвотный позыв, и поставил пустой стакан на стол с таким видом, будто только что совершил подвиг. Ли перелистнула страницу, не глядя на него. —Довольна? — спросила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая, ледяная усмешка. Барти сглотнул, чувствуя, как по его новой спине пробегают мурашки ненависти. —Да, — выдавил он. — Спасибо. — Отлично, — она закрыла учебник и достала из кармана джинсов мобильный телефон. Её пальцы быстро пробежали по экрану. — Пицца будет через сорок минут. Иди прими душ. От тебя всё ещё пахнет вчерашним днём. Она поднялась, забрала свою тарелку и, не сказав больше ни слова, скрылась в своей комнате. Барти остался сидеть за столом, глядя на крошечные капли масла, оставшиеся на тарелке. Его пальцы снова сжались в кулаки под столом. «Довольна?» Эта маггловская сучка… она обращалась с ним, как с непослушным щенком. Кормила с рук, тыкала мордой в лужу и ждала благодарности. Он зашел в ванную, захлопнул дверь и включил воду, сделав её максимально горячей. Пар быстро заполнил небольшое пространство, скрыв его отражение в зеркале — отражение, которое он ненавидел. Он сорвал с себя одежду, швырнув её на мокрый пол, и шагнул под обжигающие струи. Вода била по его новой коже, смывая остатки запаха страха, пота и кефира. Но она не могла смыть ощущение её превосходства. Её холодной, оценивающей снисходительности. Его сознание, разгоряченное яростью и похмельной слабостью, начало выдавать искривленные, мстительные образы. Он закрыл глаза, и перед ним возникла она. Не Эмма с её глупыми, пустыми глазами, а она. Ли. С её острым взглядом, идеальной прической и безупречной, раздражающей собранностью. Он представил, как его рука — не эта слабая девичья ладонь, а его собственная, костлявая и сильная — впивается в её идеально сложенный свитер. Как он рвет его. Как тот самый низкий, хрипловатый голос, что всего час назад читал ему лекции о здоровом питании, теперь срывается на резкий, испуганный вскрик, который он грубо заглушает своей ладонью. Он видел это с пугающей четкостью: как она пытается вырваться, её холодная уверенность наконец-то тает, сменяясь животным страхом. Как он прижимает её к стене этой же самой ванной, к холодному кафелю, своим телом — не этим чужим, ненавистным, а своим настоящим, мужским, сильным — лишая её возможности двигаться. Как он мстит ей за каждый унизительный взгляд, за каждую ледяную усмешку. Грубо. Без капли жалости. Заставляя её почувствовать себя слабой, грязной, сломленной. Заставляя её признать, кто здесь настоящая хищница. Вода продолжала хлестать, а его дыхание стало прерывистым, коротким. Рука непроизвольно скользнула вниз по плоскому животу, но он резко одернул себя, словно обжегшись. Он с силой выключил воду, стоя в облаке пара, тяжело дыша. Не сейчас. Это было слабостью. Отвлечением. Он не должен позволять гневу и этому... этому желанию принимать такие примитивные формы. Он вытерся грубым полотенцем Эммы, с наслаждением чувствуя, как ткань больно трет кожу. Барти вышел из ванной, завернувшись в полотенце, с влажными золотистыми прядями, прилипшими к шее. Воздух в гостиной был густым и пряным от запаха расплавленного сыра, перца и теста. Картонная коробка с пиццей стояла на журнальном столике, распахнутая, как соблазнительная ловушка. И тут его взгляд упал на диван. Ли лежала на боку, подложив под голову руку. Она сбросила строгую блузку и брюки, оставаясь лишь в коротком шелковом халате цвета темной сливы. Халат был расстегнут, и его полы бесстыдно расползлись в стороны, открывая взгляду длинную, точеную линию ноги от бедра до ступни. Вторая нога была согнута в колене, и разрез халата открывал еще больше — гладкую, загорелую кожу внутренней поверхности бедра, теннисные трусики телесного цвета, которые почти сливались с кожей, но подчеркивали каждую линию и изгиб. Она что-то читала с планшета, ее лицо было спокойным и отрешенным, будто она и не подозревала, какое зрелище представляет. Свет настольной лампы мягко освещал ее шею, ключицы и округлость груди, едва прикрытую тканью халата. Каждое движение ее грудной клетки при дыхании было медленным, томным, почти животным. У Барти перехватило дыхание. В его женском теле не могло быть физической реакции, но его разум, его сущность, отточенная годами в мужском обличье, среагировала мгновенно и сокрушительно. Похмельная слабость и ярость сменились внезапным, удушающим приступом желания. Острое, почти болезненное воспоминание о том, каково это — иметь мужскую плоть, пронзило его, как удар тока. Он почувствовал призрачное напряжение в паху, мучительную, фантомную эрекцию, которой не могло быть, но которая ощущалась на уровне инстинкта. Его взгляд, жадный и ненавидящий себя за эту жадность, скользнул по ее ноге, бесстыдно замер на сгибе бедра, на мягком изгибе талии, на открытой шее. В его голове пронеслись те же образы, что и под струями душа, но теперь они были ярче, конкретнее, невыносимее. Он представил, как его несуществующие пальцы впиваются в эту гладкую кожу, как он срывает с нее этот дурацкий халат, как заставляет ее холодный, насмешливый рот издать совсем другие звуки. Он стоял, впиваясь пальцами в махровую ткань полотенца, пытаясь совладать с дрожью, которая внезапно пробежала по его новому телу. Это было хуже, чем ярость. Ярость его укрепляла. Это... это желание делало его слабым. Уязвимым. Оно напоминало ему, что под этой женской оболочкой все еще тлеет он — Барти Крауч-младший, с его извращенными страстями и голодом, который не мог утолить ни виски, ни кровь. Ли перелистнула страницу на планшете, не глядя на него. —Твоя остывает, — произнесла она своим низким, безразличным голосом, словно ничего не замечая. Ее спокойствие, ее полная непричастность к буре, которую она в нем вызвала, были последней каплей. Он кивнул, не в силах издать ни звука, и быстрыми шагами прошел на кухню, чтобы сделать вид, что наливает воды. Ему нужно было уйти. Спрятаться. Прийти в себя. Он ненавидел ее еще сильнее. Теперь не только за ее превосходство, но и за эту власть — власть быть объектом желания, даже не подозревая об этом.