Книга вторая: Между мостом и берегом

Твердая решимость, зажжённая в аскетичной квартире Рюджин, на следующий день столкнулась с будничной реальностью. А реальность диктовала свои условия: нужно было не только настроиться на бой, но и составить план, подготовить слова, распределить роли. И, что самое сложное, сделать это вместе. Йеджи предложила встретиться у неё дома, когда Харин будет спать. Рюджин согласилась молча, явившись с блокнотом и парой распечаток, которые вызывающе контрастировали с её грубоватым видом. Они сели за кухонный стол. Между ними лежали листы, ручки, чашки с остывающим чаем. И невидимая, но ощутимая стена многолетней вражды и недавнего перемирия. — Итак, — начала Йеджи, стараясь звучать как на рабочем совещании. — У нас есть повестка собрания. Наше выступление — пункт седьмой, «Разное». Условно, десять минут. — Условно, — фыркнула Рюджин, разглядывая распечатку. — Как только мы откроем рот, начнётся «разное» в виде шума, возмущений и попыток нас перебить. Нужно врезаться жёстко и говорить первые две минуты так, чтобы их не перекричали. Йеджи кивнула. Она сама думала об этом. — Я подготовила тезисы, — она протянула Рюджин лист с аккуратными маркированными списками: о важности инклюзивного воспитания, о современных исследованиях, о психологической безопасности ребёнка в признанной семье любого типа. Рюджин пробежала глазами, её губы сложились в усмешку. — Хорошо. Только это звучит как лекция для таких же профессоров, как ты. Их это не прошибёт. Им нужно… вот это. — Она ткнула пальцем не в тезисы, а в детский рисунок, который Йеджи использовала как подставку для кружки. Тот самый, где три фигуры под зонтом. — Им нужно вот это «семЯ». Понятное, детское, неоспоримое. Не «инклюзивность», а «наша семья». Не «безопасность», а «моя мама и моя тётя Рю меня любят». Говорить нужно не на языке социологии, а на языке этого каракуля. Йеджи хотелось возразить, защитить свою выверенную, академичную позицию. Но она понимала, что Рюджин права. Пак Юри и ей подобные будут глухи к научным аргументам. Но они могут оробеть перед простым детским чувством, выставленным напоказ. Это было низко. Это было гениально. — Хорошо, — согласилась Йеджи, чувствуя, как внутри что-то сдаётся, уступая место чужой, но эффективной правде. — Тогда я начну с общих слов о ценности семьи, а ты… переведи это в личную плоскость. Говори о Харин. О том, что для неё важно. — О том, что для неё важно, чтобы её не тыкали пальцем из-за того, что у неё две мамы, а не папа, — грубо дополнила Рюджин. — Я так и скажу. Прямо. Они стали продумывать фразы, возможные возражения, ответы на них. Йеджи писала, Рюджин ходила по кухне, формулируя свои мысли вслух, резко, рублеными фразами. — «А что скажете на травлю со стороны других детей?» — имитировала Йеджи возможный вопрос. — Скажу, что сначала нужно прекратить травлю со стороны других родителей, — моментально парировала Рюджин, останавливаясь и сверля взглядом воображаемого оппонента. — Потому что дети, как обезьянки, повторяют то, что слышат дома. Йеджи записывала. Она ловила себя на мысли, что наблюдает за Рюджин с странным, почти профессиональным интересом. Та была блестящим тактиком в этой, чуждой Йеджи, войне на эмоциях. Она била в самые уязвимые места, не стесняясь в выражениях. — А если спросят про «естественность»? — тихо спросила Йеджи, поднимая глаза. Рюджин повернулась к ней. В её глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк. — А что естественно? — её голос стал тише, но от этого только весомее. — Любовь к своему ребёнку — естественно? Готовность за него горло перегрызть — естественно? Вот это — естественно. Всё остальное — декорации. И если их декорации хрупкие и разваливаются от одного нашего слова — это их проблемы. Они работали несколько часов. Сначала скованно, потом всё азартнее, как две половинки одного механизма, которые наконец нашли друг друга. Йеджи структурировала, Рюджин заостряла. Йеджи смягчала форму, Рюджин вкладывала в неё стальной стержень. Поздно вечером, когда план выступления был готов, они сидели в измождённом молчании. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и осознание того, что завтра им предстоит выйти на публику. Вместе. — Чай остыл, — констатировала Рюджин, толкая свою чашку. — Долить кипятка? — Давай. Йеджи встала, чтобы поставить чайник. Проходя мимо Рюджин, она неловко задела её плечо. — Извини. — Ничего. Тишина снова повисла в воздухе, но теперь она была другой. Не враждебной и не деловой. Усталой. Почти что своей. — Йеджи, — неожиданно сказала Рюджин, глядя в свою пустую чашку. — Если завтра всё пойдёт к чертям… если они начнут орать или твой отец вдруг появится… просто продолжай говорить. Я займусь остальным. Йеджи обернулась, держа в руках чайник. — «Займёшься»? Что это значит? — Значит, я создам шум, отвлеку внимание, вступлю в рукопашную, если придётся, — Рюджин подняла на неё взгляд. В нём не было бравады. Только холодная решимость. — Ты будешь говорить наш текст. До конца. Это главное. Понятно? Йеджи поняла. Рюджин отводила себе роль щита. Грубого, некрасивого, но непробиваемого. Чтобы у неё, Йеджи, была возможность донести их общую правду чистым, не сорванным голосом. — Понятно, — тихо ответила Йеджи. И вдруг добавила: — Спасибо. Рюджин лишь кивнула, отводя глаза. Чайник закипел. Йеджи налила кипяток в обе чашки. Пар поднялся, затуманив на мгновение пространство между ними. Они допили чай почти не разговаривая. Когда Рюджин уходила, она остановилась в дверях. — Завтра я заеду за тобой в 17:30. Будь готова. — Я буду готова. Дверь закрылась. Йеджи осталась одна среди разбросанных бумаг, исписанных двумя разными почерками: её аккуратным и округлым, и резким, угловатым почерком Рюджин. Они лежали вперемешку, создавая единый документ. Документ их странного, вынужденного, но уже нерушимого союза. Завтра им предстояло выступить единым фронтом. И впервые за всё время Йеджи не просто верила в это. Она знала, что её тыл прикрыт. Даже если этот тыл был самой сложной, грубой и неудобной женщиной на свете.