Книга вторая: Между мостом и берегом

После взрыва, устроенного Рюджин, в квартире воцарилась непривычная тишина. Не мирная, а выжидательная, словно воздух после грозы, когда еще пахнет озоном, но уже не гремит. Йеджи несколько дней ходила, ощущая странную внутреннюю взвинченность. Она злилась на отца. Злилась на Рюджин за ее грубое вторжение и ультиматум. Но больше всего она злилась на себя — за свою пассивность, за то, что снова позволила отцу диктовать правила, и за ту жгучую, стыдную благодарность, которая пробивалась сквозь гнев к Рюджин. Та защитила их. Нелепо, агрессивно, но защитила. И сделала это не как наемный телохранитель, а как… как кто-то, кто имеет на это право. Как со-родитель. Это признание обжигало. Встречи стали еще более сдержанными. Рюджин забирала Харин из сада, молча кивала Йеджи и уезжала. Не было ни колкостей, ни практических советов. Только деловые уведомления: «Забрала. Будем у меня до семи». «Отвела к логопеду. Все ок». Йеджи отвечала так же скупо: «Хорошо». «Спасибо». Казалось, они откатились назад, к самым начальным, ледяным отношениям. Но это было не так. Раньше между ними лежала пропасть безразличия и презрения. Теперь же их разделяла тонкая, но очень крепкая стена из невысказанного, из обид, которые не хотелось прощать, и из чувств, которые боялись назвать. Все изменила обычная, бытовая поломка. В квартире Йеджи протекал кран на кухне. Не сильно, но назойливо — упрямая капля раз в несколько секунд, достававшая своим метрономом и днем, и ночью. Йеджи, в принципе справлявшаяся с многим, в сантехнике разбиралась слабо. Вызвать мастера означало тратить деньги и время на ожидание. И тогда, скрепя сердце, она вспомнила, как Рюджин в самом начале, в их первую встречу у холодильника, бросила небрежное: «Что сломалось — пиши. С техникой и сантехникой у меня лады». Она долго смотрела на предательскую каплю, падающую в раковину, потом вздохнула и набрала сообщение. Не просьбу. Констатацию. «На кухне течет кран. Если будет время и желание — глянь. Если нет — вызову мастера.» Ответ пришел через полчаса. «Буду завтра в 18.00. Готовь ключ-шестигранник и тряпку.» Ни «привет», ни «как дела». Четко, по-рабочему. И это, как ни странно, успокоило Йеджи. На следующий день Рюджин явилась ровно в шесть, в старой рабочей робе, с потрепанным синим ящиком с инструментами. Пахла металлом и машинным маслом. — Показывай, — бросила она, едва переступив порог. Йеджи молча указала на кран. Рюджин кивнула, отодвинула посуду из-под раковины и устроилась там на корточках, будто в своей естественной среде обитания. Йеджи наблюдала, прислонившись к дверному косяку. Она видела, как уверенно те пальцы, что могли так грубо потушить сигарету или неуклюже поправить одеяло Харин, орудуют ключами, откручивают гайки. Движения были точными, экономными. Это была работа мастера. — Прокладка умерла, — констатировала Рюджин, вытаскивая маленькое резиновое колечко. — Новая есть в ящике. Замена — пять минут. Йеджи просто кивнула. Она приготовила чай, поставила чашки на стол, но пить вместе не предлагала. Это было бы слишком по-семейному. Слишком по-дружески. А они не были друзьями. — Йеджи, — раздался из-под раковины низкий голос. — Подай маленький разводной ключ. В ящике, слева. Йеджи, удивленная, что та помнила, где что лежит (Рюджин заходила сюда всего пару раз), открыла ящик, нашла ключ и подала. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Кожа Рюджин была шершавой, в мелких царапинах и застарелых мозолях. Йеджи отдернула руку, будто обожглась. — Спасибо, — пробормотала Рюджин, уже не глядя на нее. Тишину нарушали только звуки инструментов и мерное тикание часов. Харин смотрела мультики в соседней комнате. И в этой обыденной, бытовой сцене было что-то невыносимо интимное. Чужая альфа, полулежащая под ее раковиной, чинящая ее кран в ее доме. Сцена, которой никогда не должно было случиться в ее упорядоченной жизни. — Готово, — наконец объявила Рюджин, выползая из-под мойки и протирая руки грязной тряпкой. Она повернула кран — вода полилась ровно, без единой капли. — Можешь вызывать мастера в следующий раз. Хотя, думаю, эта прокладка лет пять простоит. — Спасибо, — сказала Йеджи, и голос ее прозвучал тише, чем она планировала. — Чем… я могу отплатить? Рюджин посмотрела на нее. Ее взгляд был усталым, без привычной едкой искры. — Не надо. Это не из-за тебя. Это чтобы у ребенка дома все работало. Она стала собирать инструменты. Йеджи чувствовала, как в горле поднимается ком. Эти слова — «чтобы у ребенка дома все работало» — прозвучали как окончательное определение ее роли. Она была частью инфраструктуры, как водопровод или электричество. Важная, но безликая. — Рюджин, — вдруг вырвалось у Йеджи, прежде чем та успела уйти. — Насчет того дня… с отцом. Я… не хотела, чтобы ты подумала, что я с ним согласна. Насчет «зубастого чемодана». Рюджин замерла с ящиком в руках. — Да какая разница, — хрипло сказала она, не оборачиваясь. — Главное — результат. Ребенок слово запомнил. Дело сделано. — Но это имеет значение! — настаивала Йеджи, сама не понимая, зачем лезет в это болото. — Ты пришла и… встала на нашу защиту. Хотя я была противной и срывалась на тебя. Теперь Рюджин повернулась. Ее лицо было непроницаемым. — Я не «вставала на защиту». Я убрала угрозу с территории. Нашей общей территории. Как протекающий кран. Только угроза была не сантехническая. Она взглянула прямо на Йеджи, и в ее глазах промелькнуло что-то сложное, усталое и лишенное злости. — Я ненавижу, когда ты смотришь на меня свысока, Хван Йеджи. Ненавижу твои идеальные ногти и твои правильные слова. Но я ненавижу еще больше, когда кто-то другой делает тебе или Харин больно. Потому что ты — ее мать. А она — мой ребенок. Это… это не та ненависть, из-за которой хочется уничтожить. Это та, из-за которой приходится чинить краны и гонять прочь старых ублюдков. Она произнесла это так просто, как констатировала бы поломку. Без пафоса, без ожидания благодарности. Это была ее правда, грубая и неудобная, как ее рабочие ботинки на чистом полу. Йеджи не нашла, что ответить. Все слова казались неподходящими: и «спасибо», и «извини», и «я понимаю». Она просто стояла, а Рюджин наконец надела куртку и взяла ящик. — Ладно. Все работает. Я поехала. — Подожди, — вдруг сказала Йеджи. — Чай готов. Остынет же. Она не предлагала выпить вместе. Она просто констатировала факт. Рюджин посмотрела на чашки на столе, потом на Йеджи. Что-то дрогнуло в уголке ее рта — не улыбка, а что-то вроде тени от нее. — Ладно. Налей. Но только если он крепкий. Твой прошлый раз был как вода. Йеджи налила чай. Они сели за стол по разные стороны. Не смотря друг на друга. Пили молча. Но это уже не была враждебная тишина. Это было тяжелое, неловкое, но перемирие. Перемирие, заключенное не на бумаге, а на дне чашки с крепким чаем и в исправленном кране. Перемирие между двумя разными видами ненависти, которые, как оказалось, могли уживаться под одной крышей ради чего-то большего.