Только для тебя

      Конец промо-шоу. Воздух в узком служебном коридоре был густым от запаха пота, лака для волос и адреналина. Звук оваций, заглушённый толстыми дверьми, доносился приглушённым гулом, как отдалённый шторм. Ёнджун шёл первым, отряхивая от костюма невидимые пылинки, его лицо, ещё секунду назад сиявшее для камер, теперь было пустой и усталой маской. За ним, на почтительном расстоянии в три-четыре шага, двигалась свита. Слева, почти поравнявшись, семенил менеджер Ким, маленький и юркий, уже листавший расписание на телефоне, его брови были сдвинуты в озабоченной складке. Справа, чуть отставая, шла визажист Ноа, неся в руках увесистый кейс с кистями; ее взгляд был рассеянно-профессиональным, она уже мысленно снимала с лица Ёнджуна сценический макияж. Замыкали процессию двое охранников — массивные, бесстрастные глыбы в темных костюмах, их глаза за темными очками методично сканировали коридор впереди и сзади.              Они двигались единым, отлаженным потоком по направлению к гримерке звезды, расположенной в самом конце коридора. Царило строгое, почти ритуальное молчание, нарушаемое только шуршанием ткани, скрипом подошв по полу и тихим гулом из-за дверей. И вдруг этот хрупкий порядок был нарушен. Резкий и негромкий, но отчетливый в тишине звук. Он донесся не сзади, не из-за дверей, а спереди и сбоку, из глубокой ниши, где на стене висел пожарный щит в красном шкафчике и стояла пара катушек с запасными кабелями. Все, кроме Ёнджуна, инстинктивно замедлили шаг, охранники выдвинулись чуть вперед, блокируя потенциальный угол обзора.              Из тени, оторвавшись от темной стены, возникло существо. Сначала это была лишь смутная фигура в мешковатой серой толстовке с капюшоном, почти сливавшейся с бетоном. Затем шаг вперед, в полосу тусклого света, и стало видно лицо. Бомгю. Его волосы были темными от пота на висках, а огромные, детские глаза, обычно сиявшие на официальных фан-встречах лучезарной, выученной радостью, сейчас горели лихорадочным, нездоровым блеском. В них читалась смесь паники, отчаяния и стальной, фанатичной решимости. Он был бледен, как мел, и, казалось, весь дрожал изнутри, но при этом стоял невероятно прямо, будто его спину держала невидимая стальная прутина. Он нарушил все протоколы, все правила безопасности, просто оказавшись здесь, в этой служебной зоне. И теперь он смотрел прямо на Ёнджуна, игнорируя всех остальных, его губы беззвучно дрожали, прежде чем выдохнуть:       — Ёнджун-ши! — его голос прозвучал слишком громко для этого коридора, звонко и хрупко.       Охранники инстинктивно сделали шаг вперёд, но Ёнджун, не меняя выражения лица, едва заметно махнул рукой. Он узнал его. Маленький, навязчивый омега, тот, чьи подарки были всегда самыми вычурными, чьи письма самыми длинными, чьи глаза на смотрели на него не просто с обожанием, а с какой-то всепоглощающей, пугающей одержимостью. Да, этот омега раздражал. Своей постоянной, почти мистической способностью оказаться в нужном месте (как он пролез сюда сегодня?); своим немым, но давящим присутствием, которое, казалось, нарушало личное пространство даже на расстоянии. От него действительно хотелось отмахнуться, как от назойливой, жужжащей мухи, чье упорство граничило с безумием.              Но. Была в Ёнджуне, глубоко под слоями усталости, цинизма и звездной брони, капелька иного чувства. Не любви, нет. Скорее, странная смесь уважения и… возможно, сочувствия. Уважения к той титанической, абсурдной трате сил. Этот парень буквально всё своё время, все свои ресурсы, всю свою жизнь тратил на него, Ёнджуна. Не на карьеру, не на себя, не на реальные отношения. На мираж. На звезду в телевизоре. В этой чудовищной, безрассудной растрате было что-то монументальное, почти героическое в своей трагической глупости. И сочувствия к этой самой глупости. К этой очевидной, кричащей пустоте в жизни, которую тот пытался заполнить. Ёнджун видел таких много сломленных жизнью, одиноких, ищущих точку опоры в чужой славе. Но этот… этот был другим.       Поэтому он и махнул рукой. Не из доброты. Из того же усталого любопытства, смешанного с долей превосходства: «Интересно, на что способна эта странная, одержимая маленькая омега сегодня? На что он решился, чтобы прорваться сюда?» Это был жест скучающего императора, которому подали нового, экзотического шута. И в тот момент Ёнджуну, изможденному пустотой очередного промо-дня, эта перспектива показалась чуть менее невыносимой, чем дорога в пустую гримерку и последующая поездка в пустой пентхаус.                     — Пять минут, — тихо сказал Ёнджун свите, даже не оборачиваясь. Его менеджер хмыкнул, но отступил вместе с остальными к дальнему концу коридора, давая иллюзию приватности.              Бомгю приблизился, нарушая все правила личного пространства. От него пахло не парфюмом, а чистым, сладким, почти пряным ароматом омеги, ароматом нервозности и безумной смелости.              — Мне нужно поговорить с вами наедине, — выпалил Бомгю, его пальцы теребили край толстовки. — Пожалуйста. Это… это очень важно и только для ваших ушей.              Ёнджун смерил его холодным взглядом. Он устал, ему нужно было в машину, домой, в тишину, но эта наглость, этот вызов в дрожащем голосе задели что-то в его альфа сущности, любопытство к слабости, которая осмелилась подойти так близко.              — У тебя три минуты, — отрезал он, скрестив руки на груди. — Говори.              Бомгю заглянул ему в глаза, и Ёнджун увидел там не просьбу, а план.              — Не здесь, — прошептал омега, бросая быстрый взгляд на свиту. — Я бы…хотел, где-нибудь, ну скажем, в вашей машине?              Ёнджун почти рассмеялся. Наглость этого парня просто зашкаливала. «Заманить звезду в его же машину?» Но в этой наглости была и приманка: полный контроль с его стороны. Его машина, его территория, он мог в любой момент вышвырнуть его. Конечно он мог бы опасаться похищения или чего-то в таком духе, но этот омега не настолько отбитый, поэтому почему бы не посмотреть, чем всё это закончится.              — И о чём же таком секретном мы будем говорить в моей машине? — спросил Ёнджун, и в его голосе зазвучала опасная, снисходительная игра.              Бомгю сделал шаг ещё ближе, он поднялся на цыпочки, чтобы его шёпот достиг самого уха альфы. Его горячее дыхание коснулось кожи, а слова обожгли сильнее пламени:              — О том, что я девственник. И что моя девственность… она особенная, и я хочу отдать её вам… — выпалил шёпотом он              Омега отступил, его лицо пылало, но взгляд не дрогнул, он поставил всё на одну карту. Честь, достоинство, будущее в эту одну фразу.              Ёнджун замер. Всё внутри него на секунду отступило перед шквалом абсолютной, первобытной интриги. Слова висели в воздухе, густые и сладкие, как его запах. Это был не фанатский лепет. Это было дикое, порочное, но безумно искушающее предложение. Альфа окинул его взглядом с ног до головы. Маленький, трясущийся, но с глазами фанатичного мученика. В этот момент Ёнджун, которому надоело всё предсказуемое, всё распланированное, почувствовал приступ того самого темного, скучающего любопытства, что и толкает хищника поиграть с добычей, прежде чем убить.              Он не ответил. Просто резко развернулся и пошёл по коридору к чёрному выходу, ведущему в подземный паркинг, где его ждал внедорожник с тонированными стёклами. Бомгю, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди, поспешил за ним, едва успевая за его длинными шагами. Охранники и менеджер обменялись недоуменными взглядами, но Ёнджун лишь бросил через плечо:              — Ждите здесь. Разберусь с одним… навязчивым поклонником.              Дверь в паркинг захлопнулась, отрезав мир шоу-бизнеса. Здесь пахло бетоном, бензином и сыростью. Ёнджун подошёл к машине, чип-ключом открыл заднюю дверь и жестом указал внутрь.              — Залезай, — сказал он коротко, и в его голосе уже не было публичной вежливости. Был только плоский, холодный тон человека, принимающего странное, но заманчивое решение.              Бомгю, почти не веря своему счастью, проскользнул внутрь, на мягкую кожу заднего сиденья. Ёнджун сел следом, захлопнул дверь. Герметичная тишина салона, нарушаемая только дыханием, поглотила их. Он повернулся к омеге и спросил тем же безэмоциональным тоном              — В чём же особенность твоей…девственности? — спросил он.              Ёнджун выдержал паузу, глядя прямо на Бомгю, позволяя вопросу повиснуть в тесном, наполненном запахом омеги пространстве, но в его собственном сознании решение уже было принято. Независимо от ответа. Слово «девственность», произнесенное этим дрожащим созданием, уже сработало как спусковой крючок. Любопытство переросло в нечто более плотное, более темное. К тому же у него давно никого не было.              Пока Бомгю собирался с духом, чтобы выложить свою шокирующую правду, разум Ёнджуна уже настраивался на предстоящий секс. Он мысленно оценивал тесноту пространства, вспоминал, нет ли в машине чего-то, что могло бы помешать. Он уже представлял себе, как будет брать этого омегу, в его взгляде, непроницаемом для Бомгю, уже мелькали тени «плохих мыслей»: как будет дрожать это маленькое тело, какие звуки вырвутся из этих губ. Ответ был важен лишь как последняя формальность, как ключ, который окончательно отопрёт дверь в эту запретную комнату.              — Хён, — выдохнул Бомгю, и это было похоже на молитву и приказ одновременно. Он не стал ждать. Вместо слов он схватил руку альфы, Ёнджун сначала попытался вырваться, но Бомгю вцепился мертвой хваткой.              — Что ты… — начал альфа, но слова застряли в горле.              Бомгю, не отрывая от него взгляда, с дикой решимостью просунул чужую ладонь под свои джинсы, затем под тонкий хлопок нижнего белья. Ёнджун замер. Его пальцы коснулись не ожидаемой, знакомой мужской анатомии, ладонь уперлась во что-то иное, в мягкую, влажную, иную складку кожи. Тепло, исходящее оттуда, было почти обжигающим, а бархатистая текстура, которую он почувствовал краем пальца, не оставляла сомнений. Его мозг, отставая на долю секунды от тактильных ощущений, лихорадочно пытался обработать данные. И затем, с щелчком, все сошлось в одну, оглушительно ясную картину.              Вагина. Не метафора, не поэтическое сравнение, не смутная теория из учебника биологии о редких интерсекс-вариациях. Не сплетни, шепотом передаваемые за кулисами о «тех самых» омегах. Глубокий, грудной рык вырвался из его горла. Его запах сменился, превратившись в густой и доминантный, заполнивший весь салон. Зрачки расширились, затмив радужку.              Ёнджун одной рукой нащупал рычаг сбоку от заднего сиденья. Резким, механическим движением он отодвинул сложенные спинки сидений. Они с глухим скрежетом поползли по направляющим, приближаясь к перегородке багажного отделения, освобождая в салоне драгоценные сантиметры пространства на полу. Теперь там было некое подобие импровизированной, тесной площадки. Он нехотя, вытащил свою руку из-под резинки штанов Бомгю. Его пальцы на мгновение задержались в воздухе, будто сохраняя память о том невероятном прикосновении. Затем, без лишних слов, он сполз с сиденья, опустившись на колени на ковровое покрытие пола машины прямо перед омегой.       Альфа спешно, почти яростно начал срывать с себя свой дурацкий, блестящий, многослойный костюм со сцены. Это были не просто одежды, это был панцирь, фасад, искусственная кожа «Ёнджуна-звезды». Сначала полетел на сиденье расшитый серебром пиджак, брошенный с таким презрением, будто это тряпка. Затем чёрная, обтягивающая водолазка, которую он стащил через голову одним резким движением, и на мгновение его лицо исчезло в темноте ткани, а когда появилось вновь, на нём уже не было маски усталости, а только сосредоточенная, хищная серьёзность. Ремень расстегнулся с резким щелчком, молния на джинсах с сухим шелестом.       Бомгю сидел, упёршись ладонями в прохладную кожу сиденья. Он не мог пошевелиться, завороженный зрелищем. В его груди бушевал ураган противоречий: леденящая тревога от осознания, что точка невозврата пройдена, что сейчас произойдёт нечто необратимое и одновременно пьянящее, головокружительное восхищение. Он, Бомгю, сидел в машине своего кумира и наблюдал, как тот оголяется перед ним. Не на сцене, по сценарию, а здесь, в тесной, приватной темноте, по своей собственной, дикой воле. Он видел, как обнажаются мышцы пресса, как лопатки напрягаются под гладкой кожей, когда Ёнджун стягивает ткань. Это было святотатство и мечта, воплотившаяся в самом тревожном и прекрасном своём варианте. Он ловил каждый звук, шелест ткани, тяжёлое дыхание альф, стук собственного сердца и понимал, что стал свидетелем и причиной того, чего никто другой никогда не увидит.              Закончив со своей одеждой, альфа принялся за омегу. Его пальцы впились в мягкий хлопок толстовки Бомгю и стащили ее одним резким движением через голову, почти не обращая внимания на то, как тот вздрогнул от внезапности и холода воздуха в салоне. Джинсы постигла та же участь, их стянули с бедер и сбросили куда-то в темноту. Ёнджун действовал с почти механической, сосредоточенной жестокостью, как разбирающий замысловатую упаковку, за которой скрывается долгожданный предмет. Оставались только тонкие хлопковые трусы, последний барьер. Ёнджун даже не стал их стягивать, просто сорвал. Сильные пальцы вцепились в ткань по бокам и рванули на себя. Раздался сухой, рвущийся звук, и последняя преграда исчезла.              Бомгю лежал теперь полностью обнаженным на темной коже сиденья, сдвинутого к багажнику. Его тело казалось хрупким и бледным в полумраке, мелко дрожа от холода, страха и возбуждения. Он инстинктивно попытался свести колени, но Ёнджун грубо схватил его за лодыжки и раздвинул ноги, зафиксировав их широко в стороны. Поза была откровенной, уязвимой и смущающей. Чуть наклонившись, альфа скользил заинтересованным взглядом по аномалии, которую видел впервые. Перед ним были мягкие, аккуратные складки внешних губ, припухшие и влажные от возбуждения. Нежную, скрытую щель между ними, из которой исходил тот самый густой, сладкий аромат, сводивший его с ума. Он смотрел так несколько долгих, тягучих минут. Бомгю лежал неподвижно, его стыд был огненным вихрем, но он не смел пошевелиться под этим тяжелым, анализирующим взглядом.              Первый контакт был прямым, влажным и ошеломляюще интимным. Широкий, плоский язык Ёнджуна прошёл по всей длине щели снизу вверх, одним длинным движением. Вкус был сложным, терпким, солоновато-сладким, совершенно новым и безумно возбуждающим. Бомгю вздрогнул всем телом, издав звук, средний между стоном и всхлипом. Это будто развязало что-то в Ёнджуне. Он перестал сдерживаться, его язык стал настойчивым, требовательным. Альфа водил им кругами вокруг входа, чувствуя, как мышцы там судорожно сжимаются. Пробивался внутрь, насколько мог, ощущая бархатистую, горячую тесноту. Возвращался выше, находил клитор и задерживался на нем, лаская, затем ритмично и целенаправленно надавливая, чувствуя, как меняется дыхание и стоны омеги в ответ на разные типы прикосновений.       Бомгю не мог думать. Его сознание расплывалось под этим шквалом новых, невыносимо интенсивных ощущений. Он чувствовал нарастающий жар, который расползался от самого центра по всему телу. Его пальцы впились в кожу сидений, его спина выгибалась, подаваясь навстречу каждому движению языка. Стоны, дикие и неконтролируемые, рвались из его горла.              Ёнджун отстранился медленно, его дыхание было глубоким, шумным, а подбородок и губы блестели в полумраке влажным, неприличным блеском. Он не глядя потянулся к смятой на полу футболке, схватил её и грубо вытер лицо, смахивая с кожи остатки вкуса и влаги. Движение было резким, жест человека, который и сам ошеломлён силой собственной животной реакции.              Его взгляд, когда он поднял глаза на Бомгю, был мутным, но в нём уже горела новая, более холодная искра. Не вставая с колен, он упёрся руками в сиденье по бокам от бёдер омеги и мощным движением поднялся. Затем развернулся и сел на сиденье рядом с Бомгю.              — А теперь, подрочи мне, — проговорил властным тоном альфа.              Бомгю, чьё сознание ещё плавало в тумане от только что испытанного, взволнованно подскочил на месте, будто его ударили током. Его спина выпрямилась, голова резко дернулась вверх и с глухим, болезненным стуком ударилась о низкую потолочную панель салона. Бам! Звук был неприятно громким в тишине.              — Ай! — вырвалось у него непроизвольно, и он тут же сжался, охватив голову рукой, лицо исказила гримаса боли и жуткого смущения.              Ёнджун даже не пошевелился. Он лишь слегка прищурился, наблюдая за этой нелепой, жалкой сценой. В его взгляде не было сочувствия, лишь холодное, оценивающее ожидание.              Пристыженный, с пульсирующей шишкой на макушке, Бомгю медленно снова сел. Его взгляд, полный растерянности и подобострастия, скользнул вниз, туда, куда ему и было приказано. Между расставленных мускулистых бёдер Ёнджуна он увидел его член. Он был уже полностью твёрдым, мощным и казался неестественно большим в тесном пространстве. Под тонкой кожей виднелась сеть напряжённых вен, а сам ствол слегка пульсировал в такт сердцебиению альфы, живой, требовательный, устрашающий в своей готовности. На кончике уже выступила прозрачная капля влаги, сверкая в тусклом свете.              — Я… я не… — неуверенно начал Бомгю, его голос сорвался на хриплый, испуганный шёпот.              Он смотрел на эту внушительную, пульсирующую плоть, и его разум отказался подсказывать, как именно нужно действовать. Его руки, казалось, налились свинцом, а ладони вспотели. Он не просто не имел опыта в секс, он не имел никакого понятия, что делать в этой конкретной, дико напряжённой ситуации. Теории из интернета, смутные фантазии всё это рассыпалось в прах перед грубой реальностью и властным приказом. Он чертовски нервничал, чувствуя, как от страха и стыда сжимается всё внутри.              — Мне не важно, научишься сейчас, бери.              Последнее слово прозвучало как щелчок кнута. Бомгю сглотнул комок в горле. Его сердце колотилось так, что отдавалось в висках и подчинился. Его рука, дрожащая и неверная, медленно потянулась вперёд. Пальцы, холодные от волнения, на секунду замерли в сантиметре от горячей кожи. Он почувствовал исходящее от члена Ёнджуна тепло, уловил его густой, чистый запах, смешанный теперь с оттенком его собственной смазки. Затем, зажмурившись на мгновение, он обхватил его ладонью.              Прикосновение было неловким, он взял его слишком высоко, сжал слишком слабо. Кожа под его пальцами оказалась на удивление гладкой и при этом невероятно горячей, живой. Он почувствовал, как мощная плоть пульсирует у него в руке, и это заставило его вздрогнуть. Он украдкой взглянул на лицо Ёнджуна, ища хоть какую-то подсказку, одобрение или порицание. Но лицо альфы оставалось непроницаемой маской, лишь веки слегка дрогнули, когда Бомгю наконец прикоснулся.              Бомгю начал двигать рукой. Его движения были неуклюжими, робкими и абсолютно неритмичными. Он то слишком сильно сжимал, вызывая лёгкий дискомфортный хруст, то ослаблял хватку, почти полностью отпуская. Его ладонь скользила то вверх, то вниз по стволу без какого-либо понимания темпа или давления. Это было похоже не на сексуальную стимуляцию, а на неловкое исследование незнакомого, пугающего объекта. Он боялся сделать больно, боялся сделать недостаточно, и от этого страха его действия становились ещё более хаотичными.              На лице Ёнджуна сначала промелькнула тень терпения, затем лёгкое раздражение. Низкий, недовольный гул вырвался из его груди, неумелые прикосновения Бомгю щекотали, но не удовлетворяли, лишь сильнее разжигали зудящее, неутолённое желание. Каждая невпопад движение была каплей, переполняющей чашу. И он не выдержал. Его рука, лежавшая до этого на собственном бедре, молниеносно взметнулась. Он не грубо отшвырнул руку Бомгю, а взял её крепко обхватив его запястье своей большой, тёплой ладонью. Омега вздрогнул и замер, глаза расширились от испуга.              — Ты ничего не понимаешь, — прохрипел Ёнджун, и в его голосе зазвучало нетерпение, граничащее с раздражением. — Смотри и учись.              И он начал показывать. Его собственная рука, держащая запястье Бомгю, стала гидом. Он прижал ладонь омеги к основанию своего члена, сильнее, чем делал это сам Бомгю, заставив пальцы того обхватить его полностью.              — Вот так. Крепче, — его голос был низким, наставительным прямо у уха Бомгю.              Затем он начал двигать его рукой вверх и вниз. Движения были поначалу медленными, но чрезвычайно точными, альфа демонстрировал идеальный хват, не слишком тугой у основания, но уверенный, и плавное скольжение до самой головки, где он заставлял большой палец Бомгю слегка надавить на чувствительную уздечку, а затем, такой же плавный, но уже с лёгким, стимулирующим давлением, путь вниз.              — Чувствуешь ритм? — прошипел он, его дыхание стало горячее. — Не дёргай. Веди. Вот… и вот…              Он ускорился. Его собственная рука, ведомая его же потребностью, задавала темп. Он водил рукой Бомгю по своей плоти, заставляя его пальцы запоминать давление, ощущать каждую пульсацию, каждый нервный отклик.              Бомгю сидел, заворожённый и пристыженный. Его собственная неумелость была выставлена на показ и тут же исправлена грубым, но невероятно действенным руководством. Он чувствовал, как под их общими, теперь уже слаженными движениями, член Ёнджуна становится ещё твёрже, ещё горячее, пульсация учащается. И в этом унизительном уроке была своя, извращённая интимность. Его кумир учил его, как себя правильно использовать. Это было больше, чем он мог когда-либо надеяться получить в своих самых смелых фантазиях.              Насытившись, или скорее, доведя себя этим контролируемым уроком до грани, за которой любое промедление становилось пыткой, Ёнджун отпустил руку Бомгю. Движение было резким, будто он отбрасывал инструмент, выполнивший свою функцию. Его дыхание стало глубже, в глазах вспыхнул тот самый первобытный огонь, который не оставлял места ни для уроков, ни для игр. Взгляд его упал на Бомгю, сидящего перед ним с раскрытым от смущения и возбуждения ртом, с ладонью, всё ещё застывшей в воздухе.              Не медля, альфа одним резким толчком уронил Бомгю на разложенные сиденья. Омега тяжело приземлился на кожу, воздух вырвался из его лёгких с глухим «уфф». Он лежал на спине, оголённый, уязвимый, его ноги беспомощно разъехались по сторонам от веса собственного тела.              Ёнджун не заставил себя ждать. Он встал на колени между его бёдер, его тень накрыла Бомгю целиком, поглотив его в свою темноту. Он навис сверху, опираясь руками по бокам от его головы, и его лицо было искажено чистейшим, неразбавленным желанием. Он смотрел на него сверху вниз, как хищник на добычу, уже пойманную и прижатую к земле.              Воздух в салоне сгустился, стал тяжёлым от ожидания. Бомгю заглянул в эти тёмные глаза и понял – сейчас. Прямо сейчас.              — Презерватива… у меня нет. — его голос был низким, хриплым от напряжения.       — У меня есть… — выдохнул Бомгю, его голос был сдавленным, прерывистым от волнения и нехватки воздуха под тяжестью тела альфы. Он отвёл взгляд, не в силах выдержать этот испепеляющий взгляд. — В джинсах… карман…              Эти слова прозвучали как нелепый, жалкий луч здравомыслия, пробившийся сквозь бушующую грозу инстинктов. Ёнджун на мгновение застыл сверху, его брови едва заметно дрогнули. На его лице промелькнула тень раздражения, не потому, что презерватив был необходим, а потому, что этот мелкий, бытовой момент выдернул его из стремительного потока животной страсти.       Ему пришлось снова отвлечься. С негромким, хриплым выдохом, больше похожим на рычание, он отстранился. Его движение было резким, недовольным. Он отполз назад, его глаза, всё ещё пылающие, мельком окинули беспорядочную кучу одежды на полу салона, свои вещи и сброшенную толстовку Бомгю. Джинсы омеги лежали чуть в стороне, скомканные и вывернутые наизнанку. Ёнджун наклонился, его мускулистая спина напряглась. Он грубо запустил руку в один из задних карманов, нащупал маленький, квадратный пакетик и вытащил его. Упаковка была простой, дешёвой, она выглядела абсурдно в его большой, сильной ладони. Он разорвал её зубами с одним резким движением, даже не глядя. Из разорванного края выскользнуло прозрачное резиновое кольцо. Резинка туго обхватила основание его жаждущего, напряжённого члена, который пульсировал в его руке, будто рвался наружу из этой новой, тонкой оболочки. Сам процесс занял всего несколько секунд, но в наэлектризованной тишине салона они показались вечностью.       Последнее формальное препятствие устранено. Он снова навис над Бомгю, но теперь в его позе, в блеске глаз читалась уже не просто дикая готовность.              Ёнджун больше не ждал. Его руки крепко обхватили бёдра Бомгю, приподняв его таз и прижав к себе. Положение было неудобным, вынужденным в тесноте, но альфа нашёл точку опоры, упёршись коленями в край сиденья. Его взгляд был прикован к месту их будущего соединения, к той влажной, трепещущей щели, которая теперь казалась единственной целью во вселенной. Он направил себя, туго обтянутый латексом кончик упёрся в нежный, податливый вход. Бомгю зажмурился, его пальцы впились в кожу сидений, всё тело напряглось в ожидании и Ёнджун вошёл.              Первое, что почувствовал Бомгю это давление. Не просто прикосновение, а напор, тугая резинка презерватива и сама головка члена, широкая и твёрдая, с силой начали раздвигать вагину. Мышцы внутренних стенок, непривычные к такому растяжению, болезненно сопротивлялись, но были вынуждены подчиниться. Когда головка пробилась сквозь первое, самое тугое кольцо, пришла боль, острая, жгучая, разрывающая. Бомгю вскрикнул как раненая птица, его тело дернулось, пытаясь бессознательно отстраниться, но руки Ёнджуна, железные тиски на его бёдрах, удерживали его на месте. Альфа замер на мгновение, почувствовав это сопротивление и внезапное сжатие внутренних мышц в спазматической реакции на боль. Он видел, как лицо Бомгю исказила гримаса, как слёзы брызнули из его зажмуренных глаз. И это зрелище, эта абсолютная, физиологическая уязвимость и сдача, лишь подстегнули его. Он сделал ещё один, более глубокий толчок.              Теперь боль смешалась с новым, невыносимым ощущением наполненности. Член Ёнджуна, продвигаясь внутрь, распирал его. Бомгю чувствовал, как нежные, никогда не знавшие такого вторжения внутренние стенки насильственно раздвигаются, приспосабливаясь к неприлично большому, чуждому объёму. Каждый сантиметр проникновения отзывался глубоким, тупым гулом внизу живота, будто его внутренности смещались, уступая место. Было тесно, невероятно тесно и жарко, он чувствовал каждую пульсацию члена альфы внутри себя, каждую прожилку на нём сквозь тонкий латекс.              Ёнджун начал двигаться. Сначала короткими, пробными толчками, всё ещё пробивая путь через сопротивление и спазмы. Внутри было влажно, естественная смазка Бомгю, выработанная возбуждением, смешивалась с первой каплей крови от разрыва плевы, создавая своеобразную, липкую, тёплую среду. Каждое движение теперь вызывало не только боль, но и странное, шевелящееся трение, латекс о воспалённые, нежные слизистые, член о внутренние складки, которые цеплялись за него, не желая отпускать.              Бомгю не мог дышать ровно. Его дыхание было прерывистым, всхлипывающим. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом. Омега безуспешно хватался за кожу сидений, его пальцы скользили по гладкой, холодной поверхности, не находя никакой опоры. Ногти царапали кожу, оставляя едва заметные белые полосы, но сцепления не было. Его руки метались, цепляясь за складки, за швы, за всё, что могло бы хоть как-то закрепить его в этом мире, который теперь состоял пока что только из боли и грубых толчков. Но тщетно. Каждое движение Ёнджуна сдвигало его тело по скользкой коже, лишая и этой призрачной точки устойчивости. Он был полностью во власти альфы.              Бомгю чувствовал изощрённое удовольствие от самого факта происходящего. Он сейчас лежит под Ёнджуном. Его Ёнджуном. И что альфа, его кумир, его звезда, сейчас внутри него. Эта мысль, чудовищная и экстатическая, жгла его изнутри жарче любой боли. Каждый стон альфы, каждый его тяжёлый выдох, каждый напряжённый мускул, который Бомгю чувствовал, всё это было подтверждением реальности. Его самая безумная, самая тёмная фантазия материализовалась в этой тесной, пропахшей потом и сексом машине. И он принимал альфу, принимал полностью. Каждый сантиметр, каждый толчок до самого предела. Его тело подстраивалось, внутренние мышцы, сначала постепенно начали обвиваться вокруг вторгшегося члена, пытаясь его обнять, принять его форму. На лице Ёнджуна, обычно столь сдержанном, он видел гримасу наслаждения, напряжение челюсти, тень блаженства в полуприкрытых глазах. Каждый стон альфы, каждый его непроизвольный толчок вперёд в поисках ещё большей глубины был для Бомгю высшей наградой.              Ритм толчков Ёнджуна стал хаотичным, неистовым, теряя всякую остаточную сдержанность. Его дыхание превратилось в хриплые, короткие взрывы прямо в шею Бомгю. Омега издавал хриплые стоны, его сознание плавало в тумане, где боль и удовлетворение слились в одно тяжёлое, пульсирующее пятно. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в финальном, судорожном спазме, его собственное тело, отзывалось на приближающуюся развязку.              Ёнджун вогнал себя в него в последний раз, глубоко, до упора, и застыл. Из его горла вырвался низкий, протяжный, почти животный стон. Всё его тело напряглось в дуге, а затем его член, всё ещё в презервативе, мощно запульсировал внутри Бомгю. Омега почувствовал эти толчки сквозь тонкий латекс горячие, ритмичные удары глубоко в самом нутре. Оргазм Бомгю накрыл его как волна сладости, его собственное тело, отозвалось серией коротких, болезненных, но невероятно интенсивных спазмов. Влагалище сжалось вокруг члена Ёнджуна с такой силой, будто пытаясь удержать его навсегда, выжить из него последние капли. По животу прокатилась волна жара, ударив в голову белым светом. Тихий, сдавленный крик застрял у него в горле, вырвавшись наруше хриплым выдохом.              Ёнджун обмяк, его вес всей тяжестью рухнул на Бомгю, придавив его к липкой от пота коже сиденья. Несколько секунд в салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая только их хриплым, неровным дыханием. Потом, с усилием, отстранился, выскользнув из него с тихим, влажным звуком. Он упал на спину рядом, на свободное пространство разложенных сидений, грудь тяжело вздымалась. Он лежал, уставившись в потолок машины, пока грудь не перестала так бешено колотиться.              Чуть отдышавшись, Ёнджун медленно повернул голову. Его взгляд, ещё затуманенный, но уже возвращающийся к ясности, упал на Бомгю. Омега лежал, отвернувшись к стене машины, его плечи мелко, беспрестанно дрожали. По его бледной коже струились слёзы, смешанные с потом.              — Ну что? — голос Ёнджуна прозвучал неожиданно тихо, хрипло, но без прежней грубости. — Какие… ощущения?              Бомгю сглотнул. Ему было сложно собрать мысли в кучу. Всё внутри горело, ныло, пульсировало.              — Б-больно… — выдохнул он, и голос его сорвался на жалкий шёпот. — Всё… всё болит.              Ёнджун не ответил. Он лишь наблюдал за этой дрожью, за этими слезами. И тогда, будто преодолевая невидимое сопротивление, он двинулся ближе. Он просто придвинулся вплотную, так, что их бока соприкоснулись. Его рука медленно поднялась и легла на живот Бомгю, он начал гладить его. Неуверенно, почти неловко, ладонью совершая медленные круги по напряжённой, горячей коже. Это был жест, лишённый страсти, скорее… успокаивающий. Потом Ёнджун наклонился, его губы, всё ещё влажные, коснулись шеи, плеча и виска Бомгю. Это было мимолётное, сухое прикосновение, попытка контакта на ином уровне.              — Первый раз… всегда так, — пробормотал он прямо в его волосы, и в его голосе пробивалась какая-то странная, новая нота, что-то вроде неуклюжей попытки утешения.              — Второй раз… — он сделал паузу, его рука всё так же медленно гладила живот, — …будет лучше, не так больно. Обещаю.              Время в тесном салоне тянулось странно, то сжимаясь в моменты боли и напряжения, то растекаясь вязкой, уставшей тишиной. Ёнджун так и не завел двигатель. Они просто лежали рядом в полумраке, их дыхание постепенно выравнивалось. Прикосновение альфы, сначала неуверенное, затем более настойчивое не прекращалось. Его рука продолжала гладить живот Бомгю, затем скользнула на бедро, сперва просто лежала там, а потом начала медленно, почти лениво водить ладонью по внутренней поверхности, которая всё ещё была влажной и липкой. Боль не ушла, но она притупилась, превратившись в глубокую, ноющую чувствительность. И сквозь эту чувствительность Бомгю начал ощущать нечто иное. Когда пальцы Ёнджуна случайно, будто невзначай, провели совсем близко к его всё ещё распухшему, болезненному входу, по телу омеги пробежала не спазматическая дрожь, а лёгкий, странный трепет. Это не было похоже на первую боль. Это было… предвкушение.              Ёнджун почувствовал это. Он почувствовал, как под его рукой тело Бомгю не съёживается, а чуть подаётся навстречу. Его собственное желание, ненадолго уснувшее, снова зашевелилось, горячее и на этот раз более терпеливое. Он перевернулся на бок, лицом к Бомгю, и его взгляд стал изучающим.              — Больше не болит? — спросил он тихо, но уже без той вымученной осторожности. В его голосе снова зазвучали низкие, тёмные нотки.              — Ещё… ещё болит, — прошептал Бомгю, но его глаза, встретившиеся с взглядом альфы, были уже не затуманены только страхом. В них читалось смятение, стыд и… пробуждающийся интерес.              — Но по-другому, — не спросил, а констатировал Ёнджун. Его рука наконец коснулась того места напрямую, не внутри, а снаружи, большим пальцем проведя по воспалённым, но уже не кровоточащим складкам.              Бомгю вздрогнул, но не отпрянул. Он закусил губу, и из его горла вырвался тихий, прерывистый звук. Не всхлип. Стон. Тонкий, высокий, но однозначный.              Это был сигнал. Ёнджун двинулся. На этот раз не было спешки, не было яростного захвата. Он снова оказался сверху, но теперь его движения были медленными, целеустремлёнными. Он снова направил себя, но теперь кончик лишь ласкал вход, смазывая его собственной влагой, смешанной с остатками смазки Бомгю. Он смотрел ему в лицо, наблюдая за каждой реакцией.              И когда он вошёл, всё было иначе. Боль была, да, но это была уже не острая, разрывающая агония, а глубокая, растягивающая, почти сладкая болезненность. Мышцы, уже познакомившиеся с этим вторжением, всё ещё сопротивлялись, но теперь их сопротивление было иным они сжимались вокруг него, но уже не в спазме, а в волнообразном, живом движении, пытаясь приспособиться, принять.              Ёнджун начал двигаться. Медленно, невероятно медленно. Каждый толчок был длинным, плавным, позволяющим Бомгю почувствовать всё: как член скользит внутрь, заполняя его, как трётся о внутренние стенки, которые теперь отвечали не только болью, но и нарастающим, густым теплом. Это трение, которое раньше было просто источником страдания, теперь начало рождать ощущения. Странные, новые, пугающие в своей интенсивности.              Руки Бомгю, которые раньше безуспешно цеплялись за сиденье, теперь поднялись и обвили шею Ёнджуна. Он притянул его ближе, его дыхание стало частым и прерывистым, но уже не от рыданий. Его тело начало двигаться навстречу, следуя за ритмом альфы, в неуверенном, но явном поиске большего, лучшего трения.              — Да… вот так… — прохрипел Ёнджун, и в его голосе прозвучало одобрение, которое обожгло Бомгю сильнее любого прикосновения.              Удовольствие накрыло их как медленно поднимающаяся, неудержимая волна. Она шла из самого центра, из того места, где их тела были соединены, и разливалась по всему существу. Каждое движение Ёнджуна теперь задевало что-то внутри, что-то такое, от чего сводило живот и темнело в глазах. Стоны Бомгю стали другими низкими, грудными, полными изумления и жадности. Он забыл про стыд, про боль, про всё. Он просто чувствовал. Чувствовал, как его кумир любит его, как его собственное тело, эта странная, стыдная аномалия, расцветает под этим вниманием, отвечая спазмами наслаждения на каждое движение.              Когда Ёнджун, почувствовав, как омега зажимается вокруг него в предоргазменном экстазе, ускорился и вошёл в последний раз, Бомгю крикнул громко, дико, безо всякого стеснения. Его оргазм на этот раз был гораздо ярче. Это были судорожные, сладкие спазмы, выжимающие из него всё, смешивающие его смазку с семенем альфы глубоко внутри. Он цеплялся за Ёнджуна, его ноги судорожно обвились вокруг его талии, будто пытаясь удержать это ощущение, этот момент, навсегда. Ёнджун кончил почти одновременно с ним, его тело напряглось, и он издал глухой, удовлетворённый рык, уткнувшись лицом в шею Бомгю.              На этот раз, когда он отстранился, Бомгю не лежал безвольно. Он лежал, тяжело дыша, его глаза сияли в темноте слезами уже от первого, настоящего, физического блаженства. Он смотрел на Ёнджуна, и в его взгляде был немой, переполненный восторг.