Stairway to Heaven

Он бежит по лестнице. Вверх. Скорее-скорее. Вверх и вверх. Это дело жизни и смерти. Стоп. Он на секунду останавливается, смотрит вниз — совершенно одинаковые бесконечные лестничные пролеты, ни преследователей, ни каких-либо звуков. Он просто знает, что ему нужно выше. Скорее. Он снова срывается с места. Кто он? Где он? Он ничего не знает, он знает только то, что ему нужно бежать. Он знает, что его где-то там очень ждут. Очень. Скорее. У него сбивается дыхание и болит в груди, он перепрыгивает две ступеньки и судорожно вдыхает. Постепенно за стуком своего сердца он начинает различать музыку, он слышит «Ramble on» Led Zeppelin, которую не слышал, кажется, две сотни лет. Он забывает о страхе, он забывает о беге, опираясь о перила, он поднимается вверх, пока не доходит до кульминации песни, пока не находит приоткрытую дверь. За вокалом Планта он слышит еще один голос, более мягкий, но с еле заметной хрипотцой. Римус открывает дверь и видит Сириуса таким, каким увидел его однажды. Словно впервые. Словно это был какой-то другой человек, а не тот парень, с которым он попрощался в июне. Сириус сидит на полу, сгорбившись над гитарой — магловский трофей, купленный втихаря от матери в Лондоне, в музыкальном магазине в Сохо, вместе с пластинкой Led Zeppelin. Они тащились от Led Zeppelin вдвоем, им казалось, что, когда они услышали «Whole Lotta Love», их мир перевернулся с ног на голову и обратно пару раз точно. Он видит Сириуса, Сириусу пятнадцать, Джеймс проколол ему ухо вчера ночью, и оно немного покраснело. Сириус откидывает волосы назад, у него между губ зажат медиатор. — Ты принес? — спрашивает он. — Что принес? — хрипит Римус. — Ну, Лунатик… — вздыхает Сириус, вскакивает на ноги и уходит. — Нет-нет-нет! Сириус! — зовет Римус и бежит за ним. В квартире полно комнат и лестниц. Римус начинает ненавидеть и то, и другое. Он слышит шаги Сириуса, слышит, как тот бормочет себе что-то под нос, а потом снова находит его в одной их комнат. Сириусу шестнадцать, и Римус точно знает, что у него на талии следы его зубов. Римус краснеет, Сириус поправляет рубашку и ухмыляется. — Лунатик, пора бы уже и привыкнуть, — фыркает Блэк, застегивает на шее очередную цепочку с кулоном. Когда он ходит, то немного позвякивает. Римус никогда к этому не привыкнет ни в шестнадцать, ни тем более в свои тридцать восемь сейчас. Он смотрит, как Сириус надевает кольца, он знает, что их ровно тринадцать, он слушает жадно, как тот напевает «Stairway to Heaven», он смотрит, как Сириус смотрится мимолетно в зеркало, а потом, проходя мимо Римуса, целует его в щеку и тычется в нее носом. Римус обнимает его за талию, ладонью гладит укус — он ничего не может с собой поделать, в его голове, в его сердце один Сириус Блэк — королева драмы и последний придурок, который на самом деле ночами читает магловские книги, пока ждет, чтобы все в спальне, кроме них с Римусом заснули, который на самом деле становится таким хрупким и маленьким, когда обнимает Римуса за шею и выдыхает ему в губы отчаянное: «Пожалуйста», который на самом деле разбирается в музыке настолько, что Римус с ним даже уже не спорит, а про себе зовет «Музыкальной энциклопедией», который на самом деле может часами сидеть у радио и ловить The Who или The Rolling Stones, или хотя бы отголоски обожаемых Led Zeppelin. Сириус ускользает из его объятий, Римус следует за ним по пятам: петляя бесконечными коридорами и комнатами, продираясь сквозь свои страхи и тревоги. Сириусу семнадцать, он сидит на столе на кухне и улыбается. Римус знает этот стол, он знает эту кухню — это кухня в доме, который остался Сириусу в наследство от дяди. Это самое счастливое на свете место и время. Они провели все лето вместе, слушая музыку, играя на гитарах, валясь на полу и целуясь, и им впервые было все равно, что происходит во внешнем мире, их волновало только то, что происходит под крышей их дома. Их общего дома. Римус смотрит, как Сириус болтает ногами. Он знает, какого это, когда Сириус обнимает его, у него такое ощущение, что он чувствует его руки на своих плечах, просто смотря на него, он знает, какого это, когда Сириус касается губами его губ, не проверяя, есть кто-то рядом или нет, не задумываясь о том, смотрит кто-то или нет, он знает, какого это говорить с ним всю ночь, зная, что их никто не услышит, никто не осудит. Он знает, какого это чувствовать его дыхание на своих губах, проводить руками по его ребрам и талии, целовать его холодные пальцы, когда заблагорассудится. Римус смотрит, как Сириус сидит сидит на столе и болтает ногами, а как только делает шаг к нему навстречу, тот спрыгивает со стола и исчезает на черной лестнице. Римус снимает пиджак, ему душно и жарко, он бросает его на стул и идет за Сириусом. Римус замирает на пороге очередной комнаты, у Сириуса безумный взгляд и дикая усмешка на губах. Таким Римус видел его перед тем, как Сириуса заточили в Азкабан. Он не может говорить и не может двигаться, он просто смотрит и улыбается. Он улыбается, а в глазах блестят слезы, которые никак не могут скатиться по щекам. — Как я мог подумать, что это ты?! — шепчет Римус. Он хочет подойти к нему, но ноги подкашиваются, и он падает на колени. Сириус на коленях, Римус на коленях. — Как я мог в это поверить?! Сириус смотрит безумно и испытующе. — Прости меня… Римус закрывает глаза и понимает, что он никогда не говорил этого вслух. Он все думал, что еще успеет извиниться перед Сириусом, когда будет подходящее время, он все думал, что успеет признаться ему в любви, когда будет готов и когда будет это самое мифическое подходящее время. У Сириуса с этим проблем никогда не было, он говорил даже не то, что думает, а то, что чувствует. Он мог прокрасться к Римусу ночью только для того, чтобы сказать, какие у него красивые глаза. Римус первое время молчал и только смотрел на него, потом он научился отвечать на комплименты Сириуса поцелуями, и, кажется, этого было достаточно. Когда Римус открывает глаза, то Сириуса уже и след простыл, он засовывает руки в карманы и поводит плечами, ему вдруг стало холодно. В кармане лежит записка, которую смятую Сириус сунул ему в руку перед Хэллоуином 1981 года. «Пожалуйста, не забывай меня и то, что между нами», — было в записке почерком нервным и быстрым. Римус всегда говорил, что у Сириуса явно есть дар предвидения, потому что он мог сболтнуть что-нибудь мимоходом, а оно потом сбывалось. «Пожалуйста», — Римус проводит большим пальцем по этому слову и повторяет его про себя, добавляя: «Пожалуйста-пожалуйста, прости меня». «Не забывай меня», — Римус улыбается сквозь слезы и думает: «О, дорогой, это невозможно. Забыть тебя? Нет-нет». «… и то, что между нами», — не «было между нами», а именно просто «между нами», потому что Сириус прекрасно знал, потому что Римус прекрасно знал и знает, что слово «было» к ним двоим не применимо, потому что то, что между ними — оно есть и будет всегда. Римус снова идет искать его, Римус зовет его по имени, Римус в отчаянии, потому что, если он не найдет Сириуса сейчас же, то умрет. Коридоров в этой квартире становится все больше и больше, он плутает, словно в лабиринте Минотавра, коридоры становятся все уже и уже, и, когда он замечает, наконец-то, приоткрытую дверь он протискивается к ней боком, заставляя себя не думать о том, что будет дальше. А дальше он чувствует холодные и сухие руки Сириуса на своих плечах, пальцы, вцепившиеся в него до боли, до хруста костей. Римус счастлив чувствовать эту боль, Римус счастлив видеть его. Сириус обнимает его, Римус обнимает его в ответ, шепча беспрестанно: «Прости, прости… Пожалуйста, прости меня». Сириус до ужаса бледный и худой, на губах и руках запеклась кровь. Один Мерлин знает, что он пережил. Он устал. Они устали. Римус отдал бы все, лишь бы чувствовать пальцы Сириуса на своих плечах, его дыхание на своей шее до бесконечности. Навсегда. Но Сириусу нужно бежать, из затихшего и изможденного, он превращается в дикого и неудержимого. — Бежать, бежать, бежать… — шепчет он хрипло. — Бежать… Он обращается Бродягой и мчит прочь из комнаты через из ниоткуда взявшуюся дверь слева от окна. Римус снова бросается вдогонку. Римус думает, что готов бегать целую вечность, лишь бы в конце пути каждый раз находить Сириуса. Римус слышит шум воды и тихое пение. Сириус напевает «Gallows Pole», путая и меняя слова. Римус присаживается на подлокотник старого запыленного дивана и берет в руки полотенце со спинки. Он видит Сириуса домашним, если площадь Гриммо, а он не сомневается, что эта самая комната прямиком оттуда, можно хоть как-то назвать домом. Сириус, не стесняясь своей наготы, подходит к нему и забирает из его рук полотенце. Его длинные черные с проседью волосы облепили его плечи и грудь. — Ты выглядишь как какой-то демон, — ухмыляется Римус. — Я буду считать, что это комплимент, — отвечает Сириус, и Люпин понимает, что он больше не безумен, он даже почти привык к новому заточению, которое теперь вызывает лишь уколы раздражения, а не перманентный гнев. — Это комплимент, — Римус протягивает к нему руки, Сириус обнимает его. Рубашка и брюки Люпина намокают, он аккуратно сушит полотенцем волосы Сириуса и целует его в лоб, когда заканчивает. — Подстриги мне волосы, — просит Блэк. — Почему сам не подстрижешь? — Римус ищет взглядом свою волшебную палочку, но натыкается только на ножницы. — Я хочу, чтобы это сделал ты. Римус тянется за ножницами и понимает, что сейчас вся красота Сириуса Блэка у него в руках. Он не удерживается и смеется. — Что такое? — хмурится Сириус. — Ничего, просто… Как ты хочешь? — На твое усмотрение, — говорит Сириус и поворачивается к Римусу спиной, откинув волосы назад. Римус целует его острые плечи, а потом оставляет легкий поцелуй на шее, отчего у Сириуса по спине бегут мурашки. Люпин подстригает его волосы так, как они были подстрижены, когда он впервые посмотрел на Сириуса по-другому. Когда он посмотрел на него, как на любовь. Сириус не торопится сбегать, и Римус выдыхает. В этой комнате с узким и жестким диваном есть окна, но нет дверей, кроме двери, ведущей в ванную. Римус наблюдает за босым Сириусом, у которого уже высохли волосы, тот меряет комнату шагами, садится на стул, вскакивает с него, смотрит в окно, потом падает на диван, встает с дивана и пару раз заглядывает в темную ванную, словно ждет, что что-то или кто-то появится там. Сириус бормочет себе под нос «Since I’ve Been Loving You», кладет голову Римусу на плечо. Римус не двигается, не говорит, он боится спугнуть, он боится потерять Сириуса снова. Сириус берет его за руку, Римус целует его запястье, закрыв глаза. Римус устал, они устраиваются на диване, Сириус пару раз порывается встать и пройтись по комнате, у него это нервное, но Римус удерживает его, крепко обняв. Люпин просыпается несколько раз за ночь, проверяя не исчез ли Сириус, тот же сопит ему в шею, обвив руки вокруг его талии. — Мы должны уехать отсюда, — первое, что говорит ему Сириус утром. Он шепчет, что они должны уехать отсюда в дом его дяди (— Ты помнишь? Помнишь тот дом? — Римус, конечно, все помнит. Его воспоминания о том доме спасали и убивали каждую ночь те двенадцать лет, что Сириус был в Азкабане), они будут спать на полу под окном на втором этаже, они будут слушать музыку, а Сириус снова начнет играть на гитаре, они не будут включать верхний свет, они будут жечь свечи, они будут только вдвоем. Римус согласен на все. На все, что предложит ему Сириус. Когда Сириус в очередной раз открывает дверь ванной и вместо нее там оказывается лестница, у Римуса в груди начинает расти тревога. Он знает, что сейчас его потеряет. Римус хватает Сириуса за руку и тот даже вскрикивает от боли, он притягивает Блэка к себе и целует. — Ну наконец-то, — бормочет между поцелуями Сириус. Римус распахивает дверь и вместо лестницы, обнаруживает там ванную. — А ты там что хотел найти? — ворчит Сириус, натягивая его рубашку на себя и зевая. — Лестницу. — Лестницу? Одна девушка уверена, что все то золото, что блестит, и она покупает лестницу в небеса? — смеется Сириус. Римус смотрит в серые глаза Сириуса и понимает, что это все, это навсегда. Он не помнит, что было до этой комнаты, он не помнит, что было до этой ночи, он не помнит, как он здесь оказался, но он помнит, что никогда не говорил Сириусу, как он его любит. Люпин обнимает Сириуса и порывисто целует его в плечи и шею, а потом расцеловывает его лицо. — Сириус? — зовет Римус Блэка и заглядывает ему в глаза. — Да, Римус? — Я люблю тебя. Сириус смотрит на него серьезно, а потом улыбается и целует в нос: «Я тебя тоже люблю». Римус напряженно улыбается, Сириус смеется. — Расслабься. Так всегда было и будет. Сириусу вечные тридцать шесть, Римусу вечные тридцать восемь. Им обоим вечные пятнадцать, шестнадцать и семнадцать. Римус смотрит в потолок, лежа на узком твердом диване, на который ему совершенно пофиг, Римус смотрит в потолок, гладя Сириуса по плечу, а Сириус продолжает мурлыкать себе под нос «Stairway to Heaven». Сириусу вечные тридцать шесть, Римусу вечные тридцать восемь. У них есть все время мира, чтобы лежать в обнимку, петь любимые песни, болтать и целоваться.