Цепи, сотканные любовью

***

Цзян Чэн проснулся не сразу. Сначала было ощущение тяжести – не физической, а той, что разливается под кожей, давит изнутри, словно холодный камень, застрявший в груди. Воздух в комнате был густым, душным, словно пространство само знало, что сегодня день, когда его жизнь будет окончательно украдена. Запах ладана, смешанный с ароматом свежих цветов, был приторным, тягучим, заполнял лёгкие, лишая способности дышать. Он не двигался. Несколько секунд – или минут? – он просто лежал, ощущая, как под ним мягкая постель кажется оковами, как прохладная ткань одеяла напоминает путы. Всё было неправильно. Медленно разомкнув веки, он уставился в потолок, над которым тенью покачивались тяжёлые красные полотна. Они свисали со стен, окутывали всю комнату – словно застывший огонь, но этот огонь не грел, он сжигал, оставляя после себя только пепел. На небольшом столе у кровати стоял поднос с едой, но он даже не посмотрел в его сторону. Он не хотел есть. В горле стоял ком, мешавший даже просто сглотнуть. Это утро должно было быть началом чего-то нового – праздником, торжеством, моментом, когда сердце человека переполняет радость. Но его сердце молчало. Цзян Чэн не сразу понял, что сжимает кулаки, что его ногти впиваются в ладони так сильно, что ещё немного – и кожа лопнет. Он отпустил пальцы, чувствуя, как ломит суставы. Медленно сел, ощущая, как тело противится движению. Сегодня. Сегодня всё закончится. Он хотел бы сказать, что не ожидал, что не верил, что всё ещё надеялся. Но он знал. Всегда знал. С того самого дня, как его вернули в орден. С того самого момента, когда отец объявил о решении. Он знал. И всё же, даже понимая, даже принимая неизбежность, он не мог перестать задаваться вопросом: почему? Почему это случилось именно с ним? Почему никто не дал ему шанса? Почему всё, что у него было, — имя, достоинство, право на выбор – исчезло, как будто его никогда не существовало? Где-то за окнами раздавались голоса. Он слышал, как кто-то переговаривается во дворе, как суетятся слуги, как развешивают последние ленты. Но ни один из этих голосов не звал его по имени. Никто не пришёл спросить, готов ли он. Потому что это не имело значения. Его готовность была не нужна. Его мнение – бесполезно. Сегодня он был не человеком, а символом, не личностью, а подтверждением чьей-то победы. Это было странное чувство – быть кем-то, но не быть собой. Будто он уже умер, и теперь осталась только оболочка, которая будет сидеть на церемонии, кланяться, пить свадебное вино, принимать поздравления. Его сковывала не одежда, не стены, не клановые узы, а сама природа того, что происходило. Смешно. Всю жизнь он жил с осознанием, что омега не принадлежит себе. Но одно дело – знать, и совсем другое – почувствовать это в каждой клетке, прожить этот момент в реальности, а не в теории. Он слышал, как кто-то смеётся, кто-то называет этот день «величайшим днём для клана», но ни одно из этих слов не касалось его. Вэй Усянь, наверное, уже бегает по двору, раздаёт приказы, смеётся, сияет, как будто это действительно должно быть счастьем. Только не для него. Стук в дверь был осторожным, но настойчивым. — Молодой господин, — голос слуги был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Время готовиться. Цзян Чэн не ответил сразу. Он просто сидел, глядя на багряные шёлковые покрывала, чувствуя, как в животе поднимается волна отвращения. Он не хотел вставать. Не хотел выходить. Не хотел видеть этих людей, которые будут смотреть на него, зная, что он проиграл. Но выбора не было. Он медленно поднялся, шагнул к столу, взял чашу с водой, поднёс к губам, но в последний момент отставил. Горло сжималось так, что даже вода казалась чем-то тяжёлым, чем-то, что не могло пройти внутрь, словно само тело отказывалось принять сегодняшний день. Если бы всё было по-другому. Если бы он родился не омегой. Если бы его отец был другим человеком. Если бы мир работал иначе, если бы у него был выбор, если бы... Эти «если» жгли, но ничего не меняли. Он знал, что не может изменить прошлого, но будущее... Будущее казалось растянутым кошмаром, который только начинался. Что будет дальше? Какой он будет через год? Через пять? Он сможет ещё чувствовать себя собой? Или в какой-то момент он просто смирится, растворится, станет тем, кем хочет видеть его Вэй Усянь? Мысль была невыносимой. Он опустил чашу, тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания неизбежности. Всё в этом дне, даже мелочи, даже обычная вода, казалось чуждым, вызывало отторжение. — Я иду, — наконец сказал он. Слуга за дверью поклонился, услышав ответ, и поспешил прочь. Во дворе гудел орден. Цзян Чэн слышал, как шуршали ткани, как разносят подношения, как звучит гул голосов, где-то громкий, где-то приглушённый. Кто-то смеялся. Кто-то что-то обсуждал. Слуги шептались между собой, строили догадки, осмеливались перешёптываться: — Он совсем не выглядит счастливым... — Разве его можно понять? — Да, но это ведь честь – выйти за альфу, который так о нём заботится... — Если бы заботился, разве всё происходило бы именно так? Цзян Чэн сжал зубы. Они были правы. Но никто не говорил этого вслух. Он шагнул к окну, осторожно отодвинул тяжёлую ткань занавеса. Но прежде чем выйти, ему предстояло ещё одно испытание – привести в порядок свои волосы, знак чистоты и готовности к браку. Омеге полагалось явиться на церемонию с безупречно собранными волосами. Гладкая, блестящая чёрная прядь не должна была выбиваться, не должно было быть ни малейшего беспорядка – ведь волосы символизировали его преданность новому супругу. Двое слуг, приглушив голоса, начали расчёсывать его длинные пряди, заплетая их в узел, украшая золотыми заколками с рубинами. Их руки двигались ловко, привычно, но Цзян Чэн чувствовал каждое прикосновение, как острый укол. Когда одна из них на мгновение замерла, чтобы поправить выбившуюся прядь, он ощутил, как его губы сами по себе сжались в тонкую линию. Почему даже это, даже его волосы, принадлежали кому-то другому? Когда последняя заколка была закреплена, он посмотрел в зеркало – но увидел не себя, а кого-то другого, кого-то, кого сломали под тяжестью чужих решений. Двор сиял золотыми узорами, везде висели красные ленты, фонари, цветочные гирлянды. Так же ему нужно было закончить последний ритуал – повязать свадебный пояс. Красная ткань была расстелена перед ним, алый шёлк отражал свет, казалось, что он горит. Символ подчинения. Символ соединения судеб. Повязывание пояса означало, что омега принимает брак, принимает своего альфу. Что ж, выходит, что это ложь. Он не принимал, но он всё равно делал это. Его пальцы, чуть дрогнув, коснулись ткани. Она была гладкой, прохладной. Он медленно обернул её вокруг талии, но, вопреки традиции, завязал узел сам, без помощи других. В этот момент он хотя бы мог сделать что-то по-своему, хотя бы это он мог оставить за собой. Плотный узел. Слишком тугой. Словно верёвка, что не даст ему вздохнуть. Он бросил последний взгляд на своё отражение – и увидел в нём не человека, а наряженную жертву. Мир готовился к празднику, но он чувствовал себя похороненным заживо. Вэй Усянь стоял в центре всего этого – живой, радостный, с улыбкой, полной восторга, с глазами, горящими огнём. В этот момент дверь его комнаты отворилась, и вошёл старейшина клана – он должен был произнести последние слова благословения. Старейшина говорил низким, размеренным голосом, его тон был тёплым, но в нём не было сочувствия – только выполнение долга. — Омега, входящий в новый дом, приносит в него гармонию, — произнёс он. — Омега, принимающий супруга, принимает и его судьбу. В этот момент у Цзян Чэна дёрнулись пальцы. Лёгкое, едва заметное движение. Его сердце стучало медленно, отмеряя удары, один за другим. — Омега принадлежит альфе, — последняя фраза, сказанная со священным почтением. Он закрыл глаза, выдохнул. «Омега принадлежит альфе». Нет. Нет, он не принадлежит никому. Он склонил голову в знак уважения, но внутри него было одно желание – убежать. Вэй Усянь смеялся с адептами, размахивал руками, говоря что-то воодушевлённое, не скрывая своей эйфории. Он уже праздновал. Уже верил, что победил. Но разве победа заключалась только в том, чтобы взять? Разве победа не в том, чтобы быть принятым? Он всегда думал, что сможет всё исправить. Всегда верил, что если сделать что-то достаточно хорошо, если приложить усилия, если вложить себя всего – он получит ответ. Он получит тепло. Он получит признание. Разве не так всё должно было работать? Разве он не заслужил это? Разве он не был тем, кто всегда был рядом, кто защищал, кто смотрел, кто ждал? Теперь, когда он, наконец, сделал всё, что должен был, почему внутри не было того удовлетворения, которое он ожидал? Почему, смотря на Цзян Чэна, он видел не покорность, не принятие, а холодную решимость человека, который был готов сражаться до конца, даже если конец уже наступил? Мысль была неприятной. Она засела глубже, чем ему хотелось бы, но Вэй Усянь отмахнулся от неё – не сейчас, не в этот день. Цзян Чэн смотрел на него долго, медленно. Он думал о том, как легко было для Вэй Усяня поверить, что их свадьба – это нечто само собой разумеющееся. Как просто для него было заставить себя поверить, что однажды он смирится. Но он не смирится. Никогда. Вэй Усянь резко повернул голову, как будто почувствовал его взгляд. Их глаза встретились. Между ними на мгновение зависло что-то неосязаемое, что-то, что нельзя было назвать словами, но что ощущалось сильнее любого прикосновения. Цзян Чэн не отводил взгляда. В нём не было ни вызова, ни признания поражения, только холодная, давящая пустота, которую не могла заполнить ни злость, ни страх, ни даже ненависть. Это была пустота человека, которого загнали в угол, отобрали всё, но который ещё не потерял самого себя. Вэй Усянь знал, что должен радоваться, знал, что должен видеть в этом победу, но что-то в этом взгляде сбивало его с толку. В глубине глаз, под слоями подавленной ярости и усталости, таилось нечто, что он не мог прочитать. Не слабость. Не покорность. Что-то иное, живое, что-то, что отказывалось угаснуть, несмотря ни на что. Вэй Усянь усмехнулся, слегка склонив голову набок, но внутри него что-то дрогнуло, почти неуловимо. Цзян Чэн медленно отпустил занавес. Сегодня – это не просто конец. Это начало его личного ада.

***

Двор ордена Цзян сиял, будто горел в пламени. Красные ленты, спускавшиеся с крыш, колыхались в вечернем воздухе, словно языки пламени, впитывая в себя свет многочисленных фонарей. Золотые узоры на шёлковых занавесях мерцали при каждом движении, будто напоминание: этот день должен быть великим, этот союз — нерушимым. Толпа заполнила двор. Старейшины сидели на почётных местах, за их спинами, чуть в стороне, стояли младшие адепты. Слуги сновали между рядами, разнося благовония, от которых воздух густел, становился приторным, вязким, как мед, но мед этот был горьким, с привкусом ритуала, который никто не осмеливался оспорить. В этом дыму, в этом свете фонарей, в этом золоте и алом цвете, что затопил пространство, Цзян Чэн чувствовал себя мёртвым. Он стоял прямо, плечи ровные, руки опущены вдоль тела, но тело это больше ему не принадлежало. Он был, но не существовал. Его окружали сотни людей, но он был один. Перед ним – ритуальный алтарь. По традиции, он и Вэй Усянь должны были подойти к нему вместе, но Вэй Усянь был первым. Он ступал вперёд уверенно, гордо, в его каждом движении было торжество. Он сиял, его губы изогнулись в улыбке, глаза горели – он наслаждался этим моментом, купался во внимании, как человек, который получил то, что всегда желал. — Сегодня великий день, — раздался голос одного из старейшин, ровный, уверенный. — Союз клана Цзян будет крепче, чем когда-либо. — Великий день, — эхом повторил кто-то в толпе. Цзян Чэн не двинулся. Для всех вокруг это был праздник. Для него – похороны. Он сделал шаг вперёд, и в этот момент будто почувствовал, как алый шёлк на его плечах сдавливает сильнее. Одежда, расшитая золотыми нитями, была тяжёлой, но не из-за ткани – из-за того, что она означала. Взгляд его скользнул по толпе, по лицам, что смотрели на него с уважением, с радостью, кто-то – с завистью, кто-то – с одобрением. Только ему было всё равно. На задних рядах, среди адептов, мелькнула тень сомнения. Младшие ученики перешёптывались, их взгляды то и дело возвращались к нему – омеге, стоящему на церемонии как безмолвная кукла. — Разве свадьба не должна приносить счастье? — прошептал кто-то. — Может, он просто нервничает? — Он не выглядит нервным. Он выглядит… пустым. Но эти голоса были тише, чем благословения старейшин. Тише, чем торжественный голос того, кто объявлял их союз неоспоримым. Тише, чем слова Вэй Усяня. — Я рад этому дню, — произнёс он так, чтобы все услышали. В его голосе не было колебаний, только удовлетворение. Он повернулся к толпе, его улыбка была такой же ослепительной, как золотые узоры на его одежде. — Этот брак объединит нас. Сделает нас сильнее. «Нас». Какое лживое слово. Цзян Чэн не посмотрел на него. Он смотрел перед собой. Перед ним стояли чаши с вином – красным, как кровь. Символ союза. Символ того, что отныне их судьбы связаны. По традиции, омега должен был первым поднять чашу, выпить, тем самым выразив свою покорность браку. Он взял чашу. Тяжёлый металл был холоден, но даже он не мог остудить жар, что разливался внутри. Его взгляд скользнул по поверхности вина, и на миг ему показалось, что он смотрит в глубину бездны. Вэй Усянь уже держал свою чашу, всё так же улыбаясь. — За нас, — произнёс он, и его голос звучал так просто, так естественно, как будто этот день был не чем-то насильственным, а чем-то, что было предназначено судьбой. Цзян Чэн поднёс чашу к губам. Вино в его руках казалось тяжелее, чем должно было быть, словно чаша была выкована не из металла, а из самого времени, сковавшего его в этом моменте. Он смотрел в алую жидкость, но видел в ней не отражение, а пустоту. В древних хрониках писали, что свадебное вино символизирует не только союз, но и согласие двух душ, их единство в жизни и судьбе. Он знал эти слова, слышал их сотни раз, но теперь, когда они касались его напрямую, они были невыносимы. Какое согласие? Какое единство? Он не выбирал, он не соглашался, он был вынужден. Вэй Усянь стоял рядом с ним, самодовольно улыбаясь, словно этот ритуал действительно что-то значил. Толпа ждала, сотни глаз впились в них, ожидая того, что давно уже решено. Он чувствовал их взгляды – они пронзали его, жгли кожу, вынуждали сделать этот последний шаг. Его пальцы дрогнули, но никто не заметил. Это ведь неважно. Он сделал глоток, позволяя вину обжечь горло, но вкус его был чужим, как и этот день, как и этот союз. Горечь ударила по нёбу. Вино было сладким, но в этот момент он чувствовал только горечь. Он не отвёл взгляда, не показал ни одной эмоции. Он пил это вино, как яд, который должен был сам принять. Толпа зааплодировала. Аплодисменты прозвучали оглушительно, но Цзян Чэн не услышал их – они были пустым эхом, далёким, будто долетавшим из другого мира. Он чувствовал, как к нему тянутся чужие руки – кто-то хлопал его по плечу, кто-то пытался заговорить, кто-то поздравлял, но эти касания были словно сквозь плотную ткань, не доходя до его сознания. Его пальцы всё ещё были напряжены, дыхание – сбито. Он чувствовал, что если сейчас кто-то спросит его, счастлив ли он, он, возможно, рассмеётся – и это будет единственной правдой в этом дне. Но никто не спрашивал. Всем было достаточно внешнего. Вэй Усянь принимал поздравления легко, с привычной наглостью, с той невыносимой естественностью, с какой он всегда брал от жизни то, что хотел. Он блистал, сиял в этом моменте, его глаза сверкали, голос звучал уверенно, звонко. В толпе кто-то даже пошутил, что такая свадьба достойна легенд. Но в этих легендах не было бы места тому, кого заставили. Вэй Усянь улыбнулся шире. Но внутри, в самых глубинах, он чувствовал что-то иное. Цзян Чэн поставил чашу обратно, его пальцы слегка дрогнули, но никто этого не заметил. Он знал, что в этот момент он окончательно перестал быть собой. Толпа восторженно загудела. Старейшины переговаривались, кто-то кивал с довольством, кто-то нахмурился. В гуще разговоров начали пробиваться первые нотки сомнения, едва уловимые, почти незаметные, но они уже существовали. — Он не произнёс ни слова, — тихо заметил один из старших адептов, склонившись к соседу. — Это ведь нормально, — шёпотом ответил другой, но в его голосе не было полной уверенности. — Омеге не пристало высказывать своё мнение, его долг — смиренно следовать за супругом. — Да, но… — первый замялся, опуская взгляд к ритуальному алтарю, где стояли две опустевшие чаши. — Он даже не взглянул на него. — Это не имеет значения, — вмешался третий голос, более твёрдый, более уверенный, и оба замолчали. Но момент уже был упущен. Сомнение пустило свои корни. И в тени улыбок и благословений уже росло нечто, что не вписывалось в этот праздник – тревога. Но в этой тревоге терялось ещё кое-что — низкий, глухой шум, который нарастал вокруг, сплетаясь из сотен голосов, движений, несказанных. Люди шептались. Некоторые одобрительно кивали, кто-то смеялся, кто-то, напротив, хмурился, бросая короткие, осторожные взгляды в сторону омеги, стоящего рядом с альфой. Звуки сплетались в единую волну – шелест тканей, негромкие возгласы, позвякивание браслетов на запястьях служек, звук тяжёлых шагов старейшин, перекатывающийся по каменному двору. Иногда кто-то произносил имя Вэй Усяня – с уважением, с благоговением. Имя Цзян Чэна звучало реже, и если звучало, то в нём не было торжественности. В нём было что-то другое, словно люди не были уверены, допустимо ли называть его в этом контексте. Он слышал эти голоса, но не вслушивался – они были для него просто шумом, далёким и не имеющим к нему отношения. — Это принесёт силу клану. — Да, но… он не выглядит счастливым. — Омега не должен быть счастлив, он должен быть полезен. — И всё же… если он никогда не примет его? Старейшины замолчали, но этот вопрос остался висеть в воздухе. А посреди этого пылающего красного двора Вэй Усянь стоял рядом с ним, уверенный, гордый, победитель. Он сжал его запястье – не крепко, не с болью, но так, чтобы напомнить. Прикосновение его было тёплым, почти привычным, но Цзян Чэн чувствовал в нём нечто иное – заявление права. Вэй Усянь смотрел на него так, как смотрит победитель на захваченную территорию – с гордостью, с ликованием, с удовлетворением. Ему не нужно было спрашивать, что чувствует Цзян Чэн – он не сомневался в ответе. Он был уверен, что время сделает своё дело, что отторжение пройдёт, что однажды, проснувшись утром, Цзян Чэн просто примет всё как есть. Но он ошибался. Для Вэй Усяня этот брак был доказательством его силы, его власти, его неоспоримого права. Для Цзян Чэна – это был приговор. Приговор, написанный не словами, а запахами, тяжёлыми, удушливыми, наполнявшими воздух до такой степени, что, казалось, от них можно было задохнуться. Запахи не давали ему покоя. Они были везде – в шелках, в цветах, в дыме благовоний, клубившемся над алтарём. Сладкий, приторный аромат роз, вперемешку с густым запахом ладана, оседал на коже, в волосах, словно навязчивый след. Он чувствовал его с каждым вдохом, но не мог привыкнуть. Он знал, что это часть традиции, что омега должен быть окружён ароматами, символизирующими процветание и гармонию, но для него этот запах не имел ничего общего ни с процветанием, ни с гармонией. Он был похож на тёплое, липкое дыхание клетки, из которой уже невозможно выбраться. Он хотел бы отвернуться, сбить этот запах с себя, но знал – он останется с ним, как останется всё, что случилось сегодня. Он чувствовал тепло его ладони, но для него это было холоднее, чем лёд. Он не отдёрнул руку, но в его взгляде не было покорности – только пустота. Но даже если он ничего не сказал, даже если не выказал ни единой эмоции, окружающее пространство, казалось, кричало за него. Вокруг них раскинулся двор, пропитанный чужим ликованием, но в этой торжественности было что-то давящее. Красные ткани, колышущиеся на ветру, больше напоминали алые знамена битвы, чем свадебное убранство. Фонари, развешенные по всему двору, отбрасывали дрожащий свет, но этот свет не согревал, он придавал всему оттенок зыбкой иллюзии, как будто весь этот день мог растаять в пыли, стоит лишь зажмуриться. Даже цветы, усыпавшие дорожку к алтарю, не казались живыми – их искусственная свежесть раздражала, заставляла думать о том, что этот праздник слишком выверен, слишком искусственен. Всё это было не про него. Это было про Вэй Усяня. И всё же, несмотря на это великолепие, он ощущал себя так, будто стоял не в центре праздника, а среди руин. — Теперь ты мой, — сказал он тихо. Цзян Чэн не ответил. Его взгляд был пустым. Но внутри бушевала буря.

***

Комната была тёмной, слишком тёмной для свадебной ночи. За окнами всё ещё звучали голоса, слабый гул празднования проникал сквозь деревянные перегородки, растворяясь в тишине. Слуги зажгли свечи, но даже их мягкий свет не мог развеять густую, вязкую темноту, которая, казалось, осела в углах, пропитала пол, стены, воздух. Запах благовоний, аромат цветов, все эти сладковатые, густые запахи, что должны были приносить умиротворение, теперь только душили, делали дыхание тяжёлым, липким, как затянувшаяся рана. Цзян Чэн сидел на постели, спина прямая, пальцы сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Он не замечал боли. Он даже не знал, сколько прошло времени с момента ритуала. Может, час, может, вечность. Точка невозврата была пройдена. Он знал это, чувствовал каждой клеткой. Он больше не принадлежал себе. Слова, произнесённые перед алтарём, запечатали его судьбу, сделали его не личностью, не человеком — а частью чужого триумфа, чужого завоевания. Он вспомнил, как подносил к губам чашу с ритуальным вином, как ощущал прохладный край сосуда, вкус вина, смешанный с горечью. Он сделал это — сделал то, чего требовали от него традиции, чего требовал клан, чего хотел Вэй Усянь. Он выпил. Подтвердил союз. Он сам закрыл за собой двери клетки. В груди что-то болезненно дёрнулось, словно порвался последний, едва заметный узел, связывающий его с прошлым. «Это теперь моя жизнь». Он посмотрел на свои руки, на свадебные браслеты, что сияли в свете свечей, напоминали о том, что он теперь принадлежит кому-то другому. Они были холодными, тяжёлыми, будто цепи, что не сковывали физически, но не позволяли забыть о себе ни на секунду. «Что дальше?». Он не знал. Назад пути не было — но вперёд он тоже не мог идти. Вэй Усянь уже чувствовал себя победителем, стоял рядом с ним перед всеми, сжимая его запястье, словно демонстрируя миру, что теперь он — его. В его глазах не было сомнения, не было колебаний. Только радость, удовлетворение, уверенность. Как будто всё шло так, как должно было. Как будто это всегда должно было случиться. Но разве он когда-то смотрел иначе? Разве Вэй Усянь когда-нибудь сомневался? Цзян Чэн прикрыл глаза, вспоминая, как их взгляды встретились во время церемонии. Он знал, что в его глазах не было ничего, кроме пустоты, но в глазах Вэй Усяня... В них был огонь. Огонь того, кто получил всё, чего хотел. Он чувствовал, что если попробует встать сейчас, ноги его не удержат. Он ненавидел его. Но ненависть — это последнее, что у него осталось. Его сердце больше не стучало так, как прежде. Оно билось медленно, устало, будто само не знало, стоит ли продолжать. «Ты смиришься». Он слышал этот голос в своей голове, голос, которым сегодня Вэй Усянь говорил с ним. Он произносил эти слова легко, уверенно, будто это было неизбежно. Будто это был не вопрос, а утверждение. «Ты привыкнешь». Цзян Чэн стиснул зубы. Нет. Нет. Он не смирится. Он не привыкнет. Он чувствовал в груди холод, такой глубокий, что казалось, он никогда не исчезнет. Раньше, когда он думал о будущем, он всегда видел себя сильным, независимым. Он знал, что у него будет возможность выбирать, что он сам решит, как жить. Он думал, что однажды будет стоять во главе своей жизни, своего пути, своих решений. Теперь у него не было будущего. Будущее было решено за него. Он вдруг осознал, что за всё время после ритуала никто так и не спросил его, что он чувствует. Никому не было дела. Вэй Усянь не спросил. Отец не спросил. Никто не спросил. Потому что они знали, что он ответит. Или потому, что им это было не нужно. Цзян Чэн медленно вдохнул, чувствуя, как напряжение сковывает его грудь. Что ему делать теперь? Как жить с этим? Как жить, зная, что он больше не принадлежит себе? Он поднял взгляд, устремляя его в темноту комнаты, и впервые за всю ночь понял: он боится. Ни боли, ни унижения, ни того, что его сломают. Он боится, что однажды сам перестанет сопротивляться. Что однажды он проснётся и не почувствует ненависти. Что однажды примет эту судьбу, примет этого альфу, примет свою жизнь такой, какой её решили за него. Эта мысль была страшнее всего. И он поклялся, что этого не будет. Как бы долго ни длился этот брак, каким бы ни было его будущее, он не позволит Вэй Усяню забрать у него последнее, что у него осталось. Он не отдаст ему себя. Никогда.

***

Ночь была глухой, небо затянуто облаками, скрывающими луну, но свет сотен фонарей, развешанных по двору, горел нестерпимо ярко. Воздух был пропитан запахом ладана, алых цветов и пряных благовоний, но за всей этой церемониальной пышностью скрывалось нечто куда более тяжелое. Двор наполнился людьми, но все молчали, напряжённо наблюдая за тем, что должно было свершиться. Цзян Чэн стоял в центре этого театра, окружённый толпой, словно дикий зверь, загнанный в клетку. Его одежда — красные церемониальные одеяния, украшенные золотым шитьём, — казалась ещё одной цепью, сковывающей его движения. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял Вэй Усянь, слишком спокойный, слишком довольный. — Омега должен первым поставить метку, — произнёс один из старейшин, его голос был ровным, как заученная формула, которой следовали веками. — Таков закон. Этот голос прорезал тишину, как острое лезвие. Конфликт — Нет. Цзян Чэн заговорил тихо, но его голос был твёрдым, наполненным холодным упрямством. Толпа зашумела. Кто-то переглянулся, кто-то скептически качнул головой. — Это традиция, — сказал другой старейшина, его тон был мягким, но в этой мягкости скользило предупреждение. — Ты не можешь отказаться. — Могу, — отрезал Цзян Чэн. Его руки дрожали, но не от страха, а от ярости. Он чувствовал, как всё внутри него сопротивляется, как его тело отказывается повиноваться, как горло сжимается, не позволяя сделать даже вдох. Вэй Усянь усмехнулся. — Ты знаешь, что сделаешь это, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все. — Не сейчас — так позже. — Никогда, — выдохнул Цзян Чэн. Вэй Усянь медленно наклонил голову набок, наблюдая за ним с любопытством, в котором сквозило нетерпение. Он сделал шаг ближе, сужая и без того узкое расстояние между ними. — А-Чэн, — его голос был мягким, почти нежным. — Это не вопрос выбора. — Для тебя — нет. Для меня — да, — прошипел Цзян Чэн, отступая назад, но его спина наткнулась на кого-то из адептов. Круг замкнулся. Бежать было некуда. Кто-то из толпы нервно кашлянул, но никто не вмешался. — Это позор, — прошептал кто-то. — Омега не должен так вести себя... — Почему он сопротивляется? Это же честь... Эти голоса свистели в воздухе, жалили хуже ос, оседали на коже, как яд. Цзян Чэн сжал кулаки. Он не мог дышать. Он не мог... Рука Вэй Усяня сомкнулась на его запястье. — Сделай это, — сказал он спокойно, но в этой спокойности было нечто угрожающее, нечто непреклонное. — Убери руки, — прошипел Цзян Чэн. Но Вэй Усянь не убрал. Толпа ждала. Омега должен поставить первую метку. Закон. Традиция. Приказ. Цзян Чэн скрипнул зубами. Он мог бороться, мог сопротивляться, мог сделать всё, что угодно, но исход был один. — Давай, — прошептал Вэй Усянь. — Всё уже решено. И Цзян Чэн почувствовал, как стены двора давят на него, как сотни взглядов прожигают его спину. Он был один. Совсем один. И у него не было выхода. Он закрыл глаза. Его пальцы дрогнули. Он знал, что это будет концом. Но всё равно... Он ненавидел этот момент. Сопротивление Но в последнюю секунду, когда его губы уже почти коснулись шеи Вэй Усяня, его руки резко врезались в грудь альфы, отталкивая его с такой силой, что тот качнулся назад. Толпа ахнула. Кто-то схватился за рукоять меча, кто-то резко подался вперёд, ожидая худшего. — Нет, — голос Цзян Чэна дрожал, но он не сдался. Его глаза метали молнии, он дышал тяжело, сбито. — Ты не можешь заставить меня. Никто не может. Вэй Усянь выпрямился, его тёмные глаза вспыхнули чем-то, что нельзя было назвать гневом — нет, это было скорее раздражённое предвкушение. Он медленно вытер уголок губ, где коснулась ладонь Цзян Чэна, и усмехнулся. — Ты правда думаешь, что сможешь выиграть? — спросил он тихо, но в его голосе звучало железо. — Если я не сделаю это — что ты будешь делать? Убьёшь меня? — вызов. Открытый, почти безумный, но это был единственный способ удержаться на ногах. Толпа снова зашумела, некоторые старейшины явно были шокированы его словами. — Это твой долг, Цзян Чэн. — Голос одного из них прозвучал холодно. — Мой долг?! — он рассмеялся, резко, хрипло. — Я не вещь. Я не принадлежу вам. Но он знал, что его слова ничего не значат. Он знал, что проиграет. Он знал, что сопротивление было лишь иллюзией выбора. — Ты всё равно сделаешь это, — сказал Вэй Усянь, его голос был мягким, но в нём таилась угроза. — Только через мой труп. Тишина. Вэй Усянь нахмурился, затем медленно шагнул вперёд, вновь сокращая расстояние. — Не говори то, о чём пожалеешь, А-Чэн, — его голос стал почти ласковым. — Ты знаешь, что это неизбежно. Цзян Чэн дышал часто, его грудь резко поднималась и опускалась. Он хотел бороться, хотел сбежать, но понимал, что выхода не будет. — Омега, который отвергает альфу, отвергает самого себя, — напомнил кто-то из старейшин. — Я лучше отвергну всё, чем приму это, — прошептал Цзян Чэн. Толпа ахнула. Но Вэй Усянь не позволил ему уйти. Он схватил его за запястье, притянул к себе, так близко, что их дыхание смешалось. — Ставь метку. — Нет. — Ставь, — Вэй Усянь сжал его крепче, но голос оставался ровным, почти терпеливым. — Нет! — Ставь, иначе я сделаю это за тебя. Цзян Чэн стиснул зубы. Их взгляды скрестились — чёрные, наполненные безумием и гневом. — Хорошо, — выдохнул он. Но прежде чем он склонился, он посмотрел на него с такой ненавистью, что это было сильнее любого удара. Он поставит эту метку. Но это будет не знак покорности. Это будет его война. Воздух дрожал. Свет фонарей, заполнявших двор, казался нестерпимо ярким, но он не согревал, а жёг, как слепящий огонь, в котором выжигались последние остатки воли. Но самым страшным было не пламя фонарей, не взгляды людей, не голоса, что бормотали слова поздравлений и признания — самым страшным была боль, разливающаяся под кожей. Она не была острой. Не была резкой. Это был жгучий, тягучий жар, оседающий в каждой клетке, проникающий глубже, чем мог бы любой кинжал. Метка пульсировала, как ещё один орган, как что-то чужое, внедрённое в него против воли. Он чувствовал, как она растекается по венам, привязывая его, запечатывая этот момент в его кости, делая его частью чего-то, чего он не выбирал. Боль становилась частью него, и это было самым ужасным – потому что тело принимало то, что разум отказывался признать. Вкус металла заполнил рот – он не сразу понял, что закусил губу до крови. Но если тело предавало его, разум не должен был сломаться. Ладан густым дымом струился вверх, алые цветы, развешенные по перилам, наполняли воздух приторной сладостью, и всё это – роскошь, торжественность, традиция – оборачивалось клеткой, в которую загнали Цзян Чэна. Толпа затаила дыхание. Шёпот утих, остались только звуки шелеста одежд и тяжёлого, рваного дыхания. Цзян Чэн стоял, сжав кулаки, его плечи были напряжены, но он держался. В его глазах не было ни сломленности, ни принятия – только ледяная, клокочущая ненависть, застывшая в каждом движении. Метка уже горела на его коже, он поставил её, потому что не было выхода. Но теперь настала очередь Вэй Усяня. И с этим он не мог ничего сделать. Вэй Усянь смотрел на него пристально, в его глазах мерцало что-то, что могло быть торжеством, а могло быть чем-то более сложным – чем-то, что он сам не мог назвать. Он взял его за плечи, слегка, почти бережно надавил, вынуждая склонить голову. — А-Чэн, всё будет правильно, — его голос был ровным, даже мягким, но в нём чувствовалась неумолимость. — Не трогай меня, — прошипел Цзян Чэн, дёргаясь, но руки Вэй Усяня сомкнулись крепче. Он хотел вырваться. Хотел оттолкнуть его. Хотел сказать, что никогда, ни за что, ни при каких условиях не позволит Вэй Усяню оставить этот проклятый знак на своём теле. Но тело его не слушалось. Он уже проиграл. Метка на Вэй Усяне уже горела, уже связывала их узами, которые невозможно было разорвать. Он больше не принадлежал себе. Но даже осознание этого не делало его покорным. Толпа молчала. Старейшины наблюдали – кто-то с удовлетворением, кто-то с недовольной настороженностью. Они ждали финального момента, последнего шага, последней преграды, которая падёт сегодня. — Цзян Чэн, не сопротивляйся, — сказал один из них. — Он уже твой альфа, ты должен принять это, — произнёс другой. Слова били, как удары. Вены на руках Цзян Чэна вздулись, его губы сжались в тонкую, белёсую линию. Он не сказал ни слова. Он лишь смотрел на Вэй Усяня, дышал тяжело, его грудь вздымалась рывками. — Ты сделаешь это быстро, или мне придётся силой удерживать тебя? — Вэй Усянь наклонился ближе, его дыхание коснулось кожи. — Ненавижу тебя, — выдохнул Цзян Чэн, стиснув зубы так, что они скрипнули. — Знаю, — спокойно ответил Вэй Усянь. Он не дал ему больше времени на сопротивление. Его руки крепче сжали плечи Цзян Чэна, удерживая его в положении, из которого нельзя было вырваться, и прежде чем тот смог снова дёрнуться, его губы коснулись кожи – чуть ниже уха, в том месте, где метка должна была оставить след навсегда. Жар прошёл по коже, словно ожог. Метка впечатывалась глубже, чем след от клейма. Это было не просто подтверждение союза – это была власть. Это было обладание. Это было утверждение, что теперь он принадлежит ему. Цзян Чэн сжал зубы, но с его губ всё равно сорвался глухой, сдавленный звук – то ли от боли, то ли от ярости, то ли от осознания, что этот момент останется с ним до конца его жизни. Воздух вокруг них сгустился, словно само пространство приняло этот акт, скрепило его силой древних законов. На несколько секунд мир застыл. Толпа взорвалась. Но в этом ликующем гуле были и другие голоса, тихие, осторожные, полные сомнения. — Он не хотел этого. — Конечно, хотел. Просто упрямился. — Разве омега может сопротивляться? Разве он может не желать своего альфу? — Тогда почему он выглядел так, будто его казнили? Шёпот скользил по воздуху, как змеиный шорох, цеплялся за уши, оседал на коже, оставляя липкий след. Все видели это. Все чувствовали. В глазах старейшин отражалось удовлетворение, но в толпе мелькали лица, на которых застыло странное выражение. Сомнение. Первое. Самое опасное. Но Вэй Усянь не обращал на это внимания – не мог, не позволял себе. — Он сделал это. — Теперь всё завершено. — Он подчинился. — Союз состоялся. Слова были далекими, словно доносились из другого мира. Цзян Чэн медленно поднял голову. Его взгляд был пустым, губы чуть дрожали, но он быстро справился с собой. Он не дал себе права на слабость. Он не дрогнул. Он не позволил никому увидеть, как внутри всё разрывается. Вэй Усянь смотрел на него, чуть склонив голову набок, как будто ожидая чего-то – признания, принятия? Но в ответ он увидел только холодную тьму. — Всё кончено, А-Чэн, — тихо сказал он. Но что-то в этом молчании было неправильным, что-то не давало Вэй Усяню насладиться моментом полностью. Он ожидал гнева. Ожидал проклятий, вспышки ярости, попытки вырваться. Он ожидал привычного сопротивления – того, что делало эту игру интересной, того, что заставляло его чувствовать, что он ломает, подчиняет, берёт. Но всё, что он увидел, была пустота. Пустота, которой не должно было быть. Где был его Цзян Чэн? Где была эта огненная ненависть, это безумное упрямство, этот взгляд, полный презрения? Почему сейчас он стоял перед ним не побеждённым, а словно бы… неживым? Что-то холодное скользнуло по коже, едва ощутимо. Он стиснул челюсти. Всё правильно. Всё так, как должно быть. Он добился своего. Он сделал то, что должен был. Он забрал его. Он доказал, что может сделать это, что Цзян Чэн – его, что он всегда был его, просто раньше этого не понимал. Но тогда почему? Почему эта победа не приносила того удовлетворения, которого он ждал? Он знал ответ, но не хотел признавать его – не хотел, потому что этот ответ был слишком неправильным. — Нет, — голос Цзян Чэна был хриплым. — Это только начало. И хотя метка уже горела на его коже, внутри себя он знал — он ещё не проиграл. Но что значит «не проиграл», если поражение уже вписано в его кости? Цзян Чэн чувствовал, как ожог метки пульсирует под кожей, но боль была ничем по сравнению с тем, что разрывалось внутри. Он стоял, словно застывший, в пустоте между прошлым, которого больше не было, и будущим, которое он не мог принять. Его тело больше не принадлежало ему, оно было помечено, обозначено, закреплено в чьих-то чужих руках, но разум – разум ещё боролся, ещё не сдавался. Но что значила эта борьба, если каждый взгляд, каждый жест, каждый вздох говорил о неизбежности? Если вокруг стояли те, кто уже видел в нём не человека, а просто исполненный долг, традицию, свершённый закон? Он чувствовал их взгляды – тяжёлые, пронизывающие, одни полные удовлетворения, другие – сомнения, но никто не видел его. Никто не смотрел на него по-настоящему. И всё же, хуже всего было то, что смотрел Вэй Усянь. Смотрел и ждал. Ждал чего? Что он склонится? Что примет неизбежное? Что пой мёт, что выхода нет? Его пальцы чуть дрогнули, но он быстро сжал кулаки, выравнивая дыхание. Если он и был сломан – пусть никто этого не увидит. Но взгляд Вэй Усяня говорил о другом – он знал, он видел, он чувствовал сопротивление, и именно это делало его триумф полным.

***

Праздник ещё не закончился. За окнами шумели голоса, звучали смех и пьяные возгласы, в воздухе витал запах горячего вина, жареного мяса и благовоний. Двор сиял золотыми узорами, красные ленты мерцали в свете фонарей, огоньки свечей плясали на поверхностях чаш, подносов, расшитых тканей. Вэй Усянь знал, что там, за дверью, ещё продолжалась свадебная церемония, продолжались поздравления, но всё это больше не имело значения. Самое важное уже случилось. Он сидел, опираясь спиной о деревянную колонну, чуть запрокинув голову назад. В его руке всё ещё была чашка вина — он забыл, сколько раз её наполняли, и неважно. Оно было сладкое, тёплое, жгло горло приятным огнём. Он чувствовал, как в теле разливается лёгкость, уверенность. Всё шло так, как должно было. Он получил, чего хотел. Но почему тогда внутри было так странно? Он опустил взгляд, на мгновение сосредоточившись на своих пальцах, на тонком узоре на чаше, но затем, как будто не выдержав, резко повернул голову в сторону. Цзян Чэн сидел на краю постели, напряжённый, прямой, словно струна, ни одного лишнего движения, ни одного взгляда в его сторону. Он не пил, не говорил, даже дыхание его казалось беззвучным. Только тень от свечей касалась его лица, обводя скуластый профиль, подчеркнутые линии челюсти, губы, плотно сжатые в тонкую, бледную линию. Он выглядел, как человек, застывший в моменте, как будто его больше не существовало здесь, в этой комнате. Что он думал? О чём сейчас молчал? Вэй Усянь знал, что он ненавидит его. Это было очевидно — ненависть была в каждом его движении, в каждом вдохе. Но разве это важно? Разве это что-то меняет? «Ты ненавидишь меня, но ты здесь». «Ты не хотел этого брака, но ты стоял рядом со мной перед алтарём». «Ты не сказал «нет», когда должен был.» «Ты мой». Мысль, что снова и снова вспыхивала в его голове. Он повторял её мысленно, как мантру, как заклинание, пытаясь закрепить, сделать её неоспоримой. Он должен был чувствовать победу. Он должен был наслаждаться этим моментом. Но почему в тишине, что заполняла эту комнату, ему слышалось что-то иное — что-то, что не давало окончательно поверить в триумф? Треск свечи был едва слышен, но он заполнял всё пространство, его рваный ритм был будто отсчётом времени, которое они проводили в этой комнате. Вэй Усянь слышал своё собственное дыхание, чуть замедленное из-за вина, но спокойное, уверенное. За дверью слышались приглушённые голоса — кто-то смеялся, кто-то продолжал говорить о будущем клана, кто-то, возможно, уже обсуждал, как скоро появится наследник. Их радость звучала далёким эхом, почти неразличимым, но неизменно раздражающим, словно чужое счастье, которое он не мог разделить. Было странно: этот день был его, эта ночь принадлежала ему, и всё же, почему-то, даже собственная победа звучала в его ушах как нечто, что могло обернуться прахом. Но самое странное было то, что Цзян Чэн не издал ни звука. Ни слова, ни даже тяжёлого выдоха. Словно его здесь вовсе не было. Тогда почему его раздражала эта тишина? Почему он ждал чего-то? Он медленно отставил чашу на пол, лёгким движением скользнул по рукаву своей свадебной одежды. Ему нравился этот цвет — красный, глубокий, насыщенный, как кровь, как закат, как прикосновение чего-то необратимого. Красный символизировал радость, силу, власть. Красный означал победу. Но когда он смотрел на Цзян Чэна, закутанного в те же алые ткани, он не видел ни радости, ни силы, ни власти. Он видел пустоту. «Ты будешь моим». Это звучало так естественно, так правильно. Так почему тогда его взгляд не отражал этого? Почему он выглядел так, будто не был здесь? Почему Вэй Усянь чувствовал, что, несмотря на все клятвы, несмотря на всё, что произошло, он держит в руках только песок, который вот-вот рассыплется между пальцами? «Почему ты не злишься, А-Чэн?». Злость была бы проще. Гнев можно было бы подавить, преодолеть, растоптать. Он мог бы доказать, что прав, что так было лучше. Но этой злости не было. Была только тишина. «Ты привыкнешь». «Ты смиришься». Он повторял эти слова снова и снова, но вдруг сам услышал в них что-то... странное. Он всегда думал, что сможет взять его силой — не физической, нет, не так, это было бы слишком грубо. Но силой своей уверенности, своей неизменной убеждённости в том, что знает, как будет лучше. Он всегда знал, что для них двоих единственно возможный путь — это быть вместе. Цзян Чэн просто не осознавал этого. Но почему, смотря на него сейчас, он чувствовал, что между ними лежит что-то большее, чем одна ночь, чем одна клятва, чем одна церемония? Что-то непреодолимое. Вэй Усянь не знал, сколько времени он смотрел на него. Он ждал, что Цзян Чэн поднимет глаза, что хотя бы посмотрит на него, хотя бы скажет что-то, пусть даже со злостью. Но комната оставалась неподвижной, будто сама застывшая в ожидании, пока два человека в ней вели свою немую битву. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным ароматами благовоний и вина, но сквозь эту сладость пробивалось что-то ещё — медленный, неуловимый запах старого дерева, чуть влажного после прошедшего дождя. Красные шёлковые занавеси, развешенные по стенам, казались слишком плотными, слишком тяжёлыми, они не пропускали воздух, не давали простору. Свет от свечей был тусклым, отражался в полированных поверхностях лакированных столов, в блике металла на мечах, сложенных в дальнем углу. Даже мебель здесь говорила о порядке, о стабильности, о власти, но сам воздух казался тревожным, как в комнате, где долго держали пленника. За пределами этого пространства жизнь продолжалась — доносились отголоски веселья, шаги слуг, шелест одежды, шёпот. Но здесь, между ними, была только тишина, слишком плотная, слишком давящая, как стены, сужающиеся с каждой секундой. Но Вэй Усянь не замечал этого — он всегда чувствовал себя хозяином любой комнаты, любого пространства. Однако сейчас что-то казалось не так. Но он молчал. И Вэй Усянь вдруг почувствовал раздражение. — Ты всегда был упрямым, — сказал он, улыбаясь, но улыбка вышла кривой, тенью привычного веселья, которое он обычно носил. — Всегда был таким. Даже сейчас. В воздухе висела терпкая сладость вина, пропитывавшая ткани, кожу, даже волосы. Благовония были слишком густыми, слишком приторными, как сладкая липкость ритуала, который нельзя оспорить. Вино, разлитое по чашам, было крепким, с тягучей горчинкой, оно согревало, но не давало забыться. Шёлк одежды был новым, но в нём уже чувствовался лёгкий запах ладана — его прожигали перед свадьбой, чтобы очистить, сделать достойным. В этом аромате не было свежести, только тяжесть традиции, которая впитывалась в саму ткань, в их тела, в этот вечер. Запах власти, запертый в четырёх стенах. Но чем больше Вэй Усянь вдыхал его, тем отчётливее ощущал: власть — это ещё не обладание. И это почему-то раздражало больше, чем любая мысль о возможном будущем. Цзян Чэн не ответил. Вэй Усянь склонил голову набок, наблюдая за ним. — Думаешь, если ты не будешь говорить, что-то изменится? — продолжил он, мягко, почти лениво. — Думаешь, молчанием ты что-то докажешь? Молчание в ответ. Вэй Усянь усмехнулся, наклонившись вперёд. — Это твоя свадьба, А-Чэн, — он произнёс его имя с ласковой насмешкой. — Почему ты выглядишь так, будто тебя похоронили? Он хотел увидеть, как дрогнут его губы, как вспыхнет что-то в его глазах — злость, раздражение, что угодно. Но ничего. — Тебе ведь всё равно придётся жить со мной, — тихо добавил он, словно делясь какой-то очевидной истиной. — Тебе придётся привыкнуть. Он чуть сжал пальцы, чувствуя подушечки на своих ладонях — шёлк был гладким, но в этом прикосновении не было ни уюта, ни тепла. Шёлк свадебных одежд был слишком плотным, он нагревался от тела, но не согревал. Он лежал на коже тяжёлым слоем, напоминал доспехи, но в этом бою не было противников. Вэй Усянь провёл ладонью по гладкой ткани, по вышитым узорам, чувствуя под пальцами каждую золотую нить. Ткань скользила по коже, но вместо приятного ощущения оставляла что-то липкое, тревожное. Он почувствовал, как под воротником скапливается тепло — не из-за огня, не из-за воздуха, а из-за этой проклятой тишины. Хотелось сдёрнуть этот красный шёлк, но это означало бы признать, что он не так уж удобен в этой роли победителя. Он резко выдохнул, отгоняя ненужные мысли, и снова посмотрел на Цзян Чэна, который оставался таким же неподвижным, как статуя. Цзян Чэн тогда, наконец, посмотрел на него. Медленно, без спешки, как если бы этот момент не имел никакого значения. Его взгляд не пронзал, не пылал ненавистью, не был полон ярости, с которой Вэй Усянь свыкся за годы их отношений. Этот взгляд был ледяным, мёртвым, пустым, слишком чужим. Не таким, каким он привык видеть его прежде. Вэй Усянь замер. Он знал, как Цзян Чэн смотрит, когда злится, когда ненавидит, когда испытывает ярость, от которой дрожат руки. Но сейчас всё было иначе. В этой ненависти не было силы. В ней не было жизни. Она казалась настолько обречённой, что Вэй Усянь вдруг почувствовал что-то странное – словно внутри него что-то резко дёрнулось, болезненно, неприятно, так, что он даже не мог понять, откуда взялось это ощущение. Он должен был чувствовать победу. Он должен был смотреть на Цзян Чэна и знать, что тот теперь принадлежит ему, что он больше не сможет уйти, не сможет противиться, что борьба окончена, что сопротивление сломлено. Он должен был ощущать удовлетворение. Он должен был сказать себе: «Ты привыкнешь». Но почему-то внутри было пусто.