Война под землёй: Кодекс Предателя

Трескотня винтовок и хриплые горловые крики, рвущиеся над линиями окопов, грохот разрывающихся, как хлопки гигантской картечи, гранат «лимонок» — всё это сливалось в единый, оглушительный рёв, который не стихал, а лишь перекатывался по низким, сырым сводам подземелья, ударяясь о стены, обсыпанные известковой пылью, и возвращался обратно многократным, искажённым эхом, превращаясь в сплошной фон адской симфонии. Предсмертные вопли, короткие, обрывистые, тонули в этом гуле, становясь его частью — ещё одной нотой всепоглощающего хаоса. Каждый выстрел, рождавшийся вспышкой в дыму, прожигал воздух и тут же терялся в общем гвалте, отдаваясь где-то в глубине чёрных, уводящих в никуда ответвлений. Под этот нескончаемый гром, сотрясавший сам камень, шла вперёд, опираясь на штык и волю, пехота Золотой Империи. Их шинели, когда-то цвета песчаного хаки, теперь были покрыты тёмными разводами грязи, машинного масла и чего-то ещё, невыразимого. Каски с острыми гребнями, похожие на спинки доисторических ящеров, низко надвинуты на лбы. Они шли не строем, а цепью, перебежками от одной груды мешков с песком, от одного развороченного взрывом бетонного зуба до другого. Их не удалось выбить ни с одного укрепрайона — ни с «Вепря», чьи амбразуры теперь зияли пустотой, уставленные лишь обгоревшими телами пулемётчиков, ни с «Молота», где под завалами ржавела артиллерия, ни с «Наковальни», от которой осталась лишь воронка, полная мутной, маслянистой воды. Каждая атака Королевской Нации на эти позиции разбивалась, как волна о скалу, оставляя у подножия скользкие, кровавые наплывы из человеческого мяса и сукна. Победа, планировавшаяся стремительным ударом, обратилась в мясорубку, и теперь от элитных батальонов, что с надеждой смотрели на загадочные Врата при прибытии, остались лишь жалкие, истекающие силой осколки. Эти остатки, прижатые к самой последней черте, цеплялись за каждый выступ скалы, за каждый угол траншеи, отчаянно пытаясь выстоять. Выстоять пять минут. Пять минут — срок, отделявший их от спасения, от тех самых массивных, покрытых неземными узорами Врат, что зияли в торце главного тоннеля. Они пришли через них для победы, с грохотом оркестров и блеском штыков. Теперь же, глотая пыль и пороховую гарь, глядя на гибель товарищей, никто не был уверен, что вообще сумеет до них добраться, что хватит сил сделать эти последние шаги под огнём. Освещение в тоннеле было прерывистым, неровным, под стать пульсу этого боя. Каждые несколько секунд тусклый, болезненно-фиолетовый свет газовой лампы, закреплённой на поясе, с шипением и потрескиванием угасал, словно последний вздох. На смену ему, будто вытесняя саму тьму, накатывал тёплый, маслянисто-золотистый отсвет керосиновых фонарей наступающих. Этот золотой свет полз по стенам, выхватывая из мрака оскал амбразуры, искажённое ужасом лицо павшего, блеск штыка в дрожащей руке. В этом калейдоскопе вспышек, теней и гула носился, как призрак, Ганс. Офицер-егерь, чья форма Королевской Нации — тёмно-фиолетовый мундир с серебряными пуговицами и чёрными кантами — была испачкана до неузнаваемости. На плече — потёртая кобура «люгера», у бедра — длинный, отточенный как бритва тесак егерей для работы в тесноте штолен. Он не стоял на командном пункте — того попросту не существовало. Он бежал. Бежал сгорбившись, прижимаясь к холодным стенам из дикого камня, обшитым кое-где прогнившими деревянными подпорками. Его сапоги шлёпали по лужам, в которых отражался адский свет. Он выскакивал к группам бойцов, засевших за мешками или развалом вагонетки, хватал их за плечи, подносил губы к самому уху, чтобы перекричать грохот. Его голос был хриплым от напряжённости и дыма. «Продержитесь! Ещё полминуты, только полминуты! Бросьте гранату и отходите!» Или, ворвавшись в другую нишу, где пулемётчик отчаянно дёргал затвор заклинившего максима: «Отступай! До того угла, видишь? Заложи его огнём и беги! Сейчас!» Но едва он, оттолкнувшись от стены, перебегал в следующую точку, едва его фигура растворялась в тени между двумя дрожащими лампами, как за его спиной раздавался новый, сокрушительный взрыв, или захлёбывалась короткая автоматная очередь — и его приказ повисал в воздухе, внезапно став бессмысленным. Больше некому было его выполнять. На том месте, где только что копошились люди, оставалась лишь новая груда тел, дымящаяся вонь крови и пороха. А ему вдогонку, звеня о каменную крошку рядом с головой, уже летели вражеские пули — не вслепую, а целенаправленно. Внезапный, сдавленный от ужаса и ярости крик разорвал воздух: — ОГНЕМЁТ! — Его сорвал с губ авангардец, огромный детина, до сего момента непоколебимо стоявший как скала, прикрывая широким, массивным стальным щитом с выбитым королевским гербом узкую горловину тоннеля. Щит был иссечён вмятинами и царапинами, но держался. Теперь же каменная твердыня дрогнула. Сквозь щели в баррикаде, поверх щита, показалось зловещее шипение и багровый отблеск. Авангардец попятился назад, пятки отчаянно цеплялись за скользкий от грязи и крови камень, тяжелая броня скрипела на суставах. Он пытался отступить, увлекая за собой товарищей — горстку пехотинцев, которые, присев на корточки прямо за его спиной, с дрожащими от усталости руками перезаряжали свои длинные винтовки. Лязг затворов, звон падающих на каменный пол патрон — это были звуки их последней, отчаянной надежды. Надежды, которой не дали свершиться. В следующее мгновение мир сузился до всепоглощающего, ревущего ада. Через баррикаду, обходя края щита, хлынула не просто струя огня, а целая река жидкого солнца, извергаемая стальной пастью ранцевого огнемёта. Воздух завыл, задрожал от жара. Пламя было густым, клейким, обволакивающим. Оно не столько жгло, сколько липло, приставало, пожирало. На авангардце, застигнутом на полшага, его стальная кираса мгновенно раскалилась докрасна, превратившись в пекло. Кожа на открытых участках — на лице, кистях — не горела, она закипала, покрываясь мгновенно вздувающимися, огромными пузырями, которые тут же лопались, обнажая багрово-белую плоть. От нестерпимой боли он завыл, звук, похожий на скрежет разрываемого металла. Его товарищи, пехотинцы, приняли на себя полную мощь струи. Огненный смерч обнял их. Шерсть и сукно мундиров вспыхнули факелами. Кожа не горела — она плавилась, как сало на раскалённой сковороде, сползая с мышц и костей жидкими, чёрными сгустками. Запах палёной плоти, сладковатый и тошнотворный, смешался с вонью горелой шерсти и пороха. Ганс, находившийся в нескольких шагах сбоку, рефлекторно рванулся назад и резко швырнул себя на спину, будто падая на льду. Он едва успел затормозить, вытянув вперед руки — ослепительный язык пламени пронёсся в сантиметрах от его лица, опалив ресницы и щеки невыносимым жаром, высушив слезу на глазу до кристаллической соли. Картина перед ним была сюрреалистичным кошмаром. Бойцы, превращённые в человеческие факелы, падали на пол, бились в конвульсиях, их тела, охваченные нестерпимой агонией, бессознательно катались по грязному камню, пытаясь сбить пламя, которое лишь расползалось. Один, объятый огнём с головы до ног, с рёвом бросился бежать дальше вглубь тоннеля, его пылающий силуэт мелькнул в дыму и тут же рухнул, сбитый меткой пулей в голову из винтовки «Принц» — короткий, хлёсткий хлопок прозвучал оттуда. Другой, потеряв рассудок от боли, прижался к стене и начал биться о неё головой и плечом, с глухими, влажными стуками, пока не затих, оставив на камне тёмное, дымящееся пятно. Инстинкт выживания, отточенный в сотнях стычек, сжал всё внутри Ганса в тугой, холодный узел. Не думая, только чувствуя, он резко подскочил на ноги, оттолкнувшись от пола, едва не поскользнувшись на луже, в которой смешались вода, кровь и оплавленный жир. Его сапоги скользили, цепляясь за щебень и остатки снаряжения. Он рванул в сторону, к ближайшему повороту тоннеля, к спасительной тени, которая манила всего в двадцати шагах. За спиной нарастал гул голосов — голосов наступающих, и чёткие, деловые выстрелы — пиф-паф, пиф-паф — добивающие его ещё живых бойцов. Каждый выстрел отдавался в его спине ледяным уколом. И тут, поверх всего этого ада — грохота, рёва пламени, предсмертных стонов — пронзил воздух новый звук. Не крик ужаса, а яростный, звериный рёв, вырвавшийся из самой глубины груди. Звук, который врезался в память ещё с тех времён, когда он означал не смерть, а призыв в атаку. — ГАНС! — Крик был настолько полон лютой, не скрываемой ненависти, что заставил его инстинктивно, на полном ходу, рвануться плечом в сторону, отпрыгнуть к стене и обернуться. И он увидел её. Дайва Скарлет. Она мчалась по тоннелю, словно порождение самой войны. Её форма Золотой Империи — аккуратный китель с золотым шитьём — была запачкана копотью и брызгами, но на ней не было и тени той паники, что царила вокруг. Её лицо, обычно выражавшее надменную холодность, теперь было искажено чистым, необузданным гневом. В её глазах горел огонь, затмевавший адское пламя огнемёта. В её руках, вытянутых вперёд с неестественной, гипнотизирующей плавностью, было её копьё. Не то сломанное, что он когда-то унизил. Это было новое, отполированное до зеркального блеска, длинное, смертоносное остриё, вобравшее в себя всю её ярость. Она неслась на него, набирая скорость с каждым шагом, тяжёлые сапоги гулко отбивали дробь по каменному полу. Копьё было выставлено вперёд, не для удара, а для идеального, убийственного толчка. Она целилась ему прямо в грудь, и в её позе, в её взгляде читался один, ясный умысел: пронзить, поднять на острие, высоко вверх, как трофей, как доказательство своей восстановленной чести, чтобы он, умирая, видел крах всего, за что он теперь сражался. Мысль о спасительном повороте, о тени, всего в нескольких шагах, была сладким обещанием в его сознании, но реальность настигала быстрее. Он чувствовал не воздух за спиной, а сгустившуюся ярость, воплощенную в лязге и зверином дыхании. Казалось, вот сейчас — холодная сталь ворвется между его ребер, разорвет легкое, и он ощутит стремительную, всепоглощающую агонию, растекающуюся по телу ледяным огнем. Он уже почти видел внутренним взором низкий, закопченный потолок тоннеля, проплывающий над ним, и чувствовал, как его собственные, уже бессильные пальцы нащупывают окровавленный наконечник, торчащий из его груди. Но адская симфония внезапно обрела новый, низкий, урчащий аккорд. Из-за спасительного поворота, из сгустившейся тьмы бокового ответвления, не вышел — выкатился Рок. Не человек, а ходячая крепость, груда мышц, обтянутая толстой кожей комбинезона сапера, с нагрудником из стальных пластин, звеневших при каждом движении. На его плече, будто естественное продолжение тела, лежала массивная, чугунно-утяжеленная труба гранатомета. Его лицо, испещренное шрамами и покрытое сажей, было непроницаемо. Он не бежал, а занял позицию, уперев тяжелое оружие, как пристрелянный, на сгибе руки, его маленькие, колючие глаза на мгновение встретились с взглядом Ганса. Инстинкт, обостренный до предела, сжал мышцы Ганса в тугую пружину. Он не прыгнул вперед — он резко, всем корпусом, провернулся боком, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. В этот самый миг мир сузился до ревущего глотка гранатомета. Раздался глухой, утробный хлопок, будто плюнула сама земля. Из ствола вырвалась не просто граната — это был тяжелый, тупоголовый снаряд, минометная мина, переделанная для прямого выстрела. Она пронеслась в сантиметрах от плеча Ганса, закрутив вокруг себя вихрь горячего воздуха и запаха пороха, оставив за собой дрожащий, видимый след раскаленных газов. Дайва, несущаяся на всех парах, уже начала движение для финального удара, ее глаза, полные торжествующей ненависти, были прикованы к цели. Увидеть летящий из темноты снаряд она могла лишь краем зрения. Отпрыгнуть, увернуться — не было времени, да и пространства. Все, что она успела — это инстинктивно отклонить корпус, рывком отдернув копье. Снаряд не попал в нее прямо. Он врезался в каменный пол у самых ее ног, чуть сбоку. Эффект был не взрывным, а сокрушительно-разрушительным. Раздался оглушительный, короткий грохот, не такой яркий, как у ручной гранаты, но в сто раз более весомый. Камень не разлетелся осколками — он испарился в эпицентре, а вокруг него мгновенно образовалась глубокая, рваная воронка. Ударная волна, плотная, как удар кувалды, ударила в Дайву, отшвырнув ее, как тряпичную куклу. Звук падения был ужасен — не глухой удар тела, а громкий, многосоставный лязг. Лязг брони, ударившейся о камень, лязг сорвавшегося со стремени и отскочившего шлема, лязг копья, вырвавшегося из ослабевших пальцев и покатившегося по полу с пронзительным металлическим воем. Ее фигура исчезла в клубах едкой серой пыли и дыма, заполнивших тоннель на месте свежей раны в полу. Ганс не видел, жива ли она, упала ли в саму яму или была отброшена к стене. Не было на это времени. Пока эхо взрыва еще било по перепонкам, пока осколки камня дождем сыпались с потолка, он был уже в движении. Он не побежал к повороту — он рванулся к Року, который, опустив дымящийся гранатомет, уже разворачивался для отхода. Ганс влетел в него плечом, не для того чтобы сбить, а чтобы схватить. Его рука, сильная и цепкая, впилась в толстое предплечье сапера поверх грубой ткани. — Валим! Прокричал он, и это не было приказом. Это был хриплый, сдавленный вопль на грани инстинкта, вырвавшийся из самого горла. Он кричал прямо в закопченное, неподвижное лицо Рока, чувствуя под пальцами напряжение стальных мышц. И затем, не отпуская руки, он рванул за собой, повернувшись и увлекая массивного сапера в темноту бокового коридора. Они не бежали — они падали в спасительный поворот, спотыкаясь, цепляясь сапогами за неровности камня, их двое — офицер и его живое, ходячее орудие — исчезали в тени, оставляя за собой лишь клубы пыли, запах серы, крови и грохот приближающихся с другой стороны вражеских шагов. Отступление по тоннелю превратилось в стремительный, удушающий кошмар. Ганс и Рок, пригнувшись, неслись вперед, их сапоги шлепали по лужам, в которых теперь отражался не только тусклый свет фонарей, но и багровые отсветы откуда-то доносившихся пожаров. Временами тоннель раздваивался, и в зияющих чернотой боковых проходах, в перспективе, уходящей в непроглядный мрак, мелькали короткие, словно бы подсеченные вспышки выстрелов. Он видел не саму гибель, а её мгновенные отпечатки: фигуру в синем мундире, внезапно откидывающуюся назад от невидимого удара и медленно оседающую на колени; группу солдат, выбросивших из окна-амбразуры в стене белый, грязный лоскут, и тут же поглощённую наступающей золотой волной; тень, метнувшуюся в глубину штольни, за которой с гиканьем устремились другие тени. Эти образы, как вспышки больной памяти, врезались в сознание и тут же тонули в общем гуле, в нарастающем топоте преследования, в хриплых командах на чуждом языке, уже звучавших где-то совсем близко, за парой поворотов. — Быстрее! Донёсся откуда-то спереди, сквозь грохот и шум, надрывный, сорванный крик. Он шёл не из темноты, а из зоны относительного света — из того самого расширения тоннеля, что вело к помещению с Вратами. Кричал простой солдат, его голос был полон не командирской властности, а животного отчаяния. За этим криком следовала яростная, частая трескотня винтовочных залпов — его и его товарищей, отчаянно отстреливавшихся, пытающихся хоть на секунду прижать к земле высовывающиеся из-за углов касочки с острыми гребнями. Свист пуль стал постоянным, они цокали о стены, высекая снопы искр, звеня рикошетом. Ганс и Рок, как загоняемые звери, рванули на этот звук. Они влетели в помещение с Вратами не через парадный вход — его не существовало— а через боковой лаз, грубо пробитый в скале. Помещение было огромным, естественным гротом, когда-то, возможно, использовавшимся для склада. Сводчатый потолок терялся в темноте, из которой свисали ржавые цепи и крюки лебедок. В центре, подавляя всё своим масштабом, стояли они — Врата. Массивные, отлитые из тёмного, отливающего тусклым блеском металла, покрытые спиралями и завитками непонятных письмен. Сейчас они были закрыты, и их поверхность была мертвенно-неподвижна. Вокруг царил хаос последнего рубежа. Баррикады из мешков, развороченных вагонеток и обломков скалы были расставлены беспорядочно, образуя подобие последнего лагеря. Воздух был густ от порохового дыма, пара и запаха человеческого пота и страха. Не задерживаясь, Ганс потянул Рока вбок, к ближайшему укрытию — низкой, в полметра высотой, стенке из толстых, грубо сколоченных деревянных щитов, подпертых камнями. За ней уже сидели и лежали несколько человек. Они упали за этот жалкий бруствер, практически повалившись друг на друга, их груди тяжело вздымались, выдыхая клубы пара в холодный воздух грота. — Где офицеры?! Выдохнул Ганс, не криком, а хриплым, сдавленным рыком, обращаясь к сидевшему рядом с ним человеку. Тот не был обычным стрелком. Это был медик, но его вид внушал не спокойствие, а первобытный ужас. На нём был запачканный кровью и грязью кожаный фартук, на груди — сумка с красным крестом, но в руках он сжимал не саквояж, а короткоствольный, зловещего вида помповый дробовик с примкнутым штыком-байонетом. Его лицо под копной спутанных волос было бледным, а глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. На коленях у него стояла грязная стеклянная бутыль, и он ловко, почти лихорадочно смешивал в ней жидкости из трех маленьких флаконов, вынимая их из поясной сумки. Жидкости были разного цвета — одна мутно-жёлтая, другая кроваво-красная, третья неестественно-зелёная. При смешивании они начали пузыриться, издавая тихое шипение. Медик даже не поднял на Ганса взгляд. Его пальцы, испачканные химикатами и сажей, крепко обхватили горлышко бутыли. — Офицеры все двести! Бросил он в ответ, и в его голосе не было ни сарказма, ни отчаяния, лишь ледяная, клиническая констатация факта. «Двести» — код на их жаргоне, означавший «убиты», «выведены из строя». Командная цепочка порвана. Остались только они, последние, загнанные в угол. Закончив смешивание, он не стал никому передавать бутыль. Вместо этого, с коротким, отрывистым выкриком, он с силой швырнул её на каменный пол прямо перед укрытием. Стекло разбилось с хрустально-звонким, неестественно чистым звуком. Но вместо брызг из осколков вырвалось не жидкость, а плотное, ярко-голубое облако. Оно было густым, как туман, и двигалось не по воле воздуха, а словно живое, быстро расползаясь, заполняя пространство за баррикадами. Облако имело резкий, химически-сладкий запах, щекочущий ноздри и вызывающий легкое головокружение. Стоявшие рядом солдаты, те самые, что отстреливались секунду назад, не колеблясь, сделали глубокий, судорожный вдох. Их глаза, мгновение назад полные усталости и страха, расширились, зрачки резко сузились до точек. Напряжение, дрожь в руках — всё исчезло. Их тела выпрямились, движения стали резкими, точными, почти механическими. Лица окаменели, превратившись в бесстрастные маски, с которых исчезли все человеческие эмоции, кроме холодной, нечеловеческой концентрации. Они снова повернулись к амбразурам, их действия по перезарядке стали безошибочными и быстрыми, как у автоматов. Они больше не были солдатами на грани краха. Они стали инструментами, заряженными до предела, готовыми выстрелить последним патроном с безупречной, бездумной точностью. А медик с дробовиком уже поднимался, его лихорадочный взгляд искал следующую точку приложения своего мрачного ремесла. — Две минуты, и ворота откроются! — Этот крик прорезал оглушительную канонаду, как тонкий, хрупкий клинок надежды. Кричала девушка-медик, юная, почти девочка, чей вид был вопиющим диссонансом с окружающим адом. Её длинные, когда-то белоснежные волосы были спутаны, вымазаны в чёрной саже и тёмно-бурой грязи, прилипли ко лбу и щекам, слипшись в тяжелые, грязные пряди, которые она даже не пыталась отбросить. Её форма была перепачкана так же, как и у всех, но в её глазах, огромных и светлых, не было той животной паники, что виделась у других. Лишь легкая, почти незаметная дрожь в глубине зрачков, мелкая рябь на поверхности спокойного озера, выдавала колоссальное напряжение, с которым она держала себя в руках. В её тонких, хрупких на вид пальцах с такой же леденящей уверенностью, как и у её напарника-алхимика, лежал тяжёлый, грозный дробовик для максимально близкого, гарантированного убийства. — Кто из спецназа остался?! — Гаркнул Ганс, его голос сорвался на хрип. Он чуть приподнялся над краем деревянной стенки, рискуя на долю секунды подставить голову под шквал свинца. Его взгляд, острый, как у хищника, метнулся по хаосу баррикад — грудам мешков, опрокинутым телегам, грудям камней, за которыми мелькали силуэты бойцов. Он искал не просто солдата. Он искал них: элитных бойцов, штурмовиков, диверсантов, тех, чья тренировка и снаряжение могли купить не просто время, а именно те несколько секунд заминки, ту мгновенную паузу в натиске врага, которые в этой кровавой арифметике стоили десятка жизней. — Остался только штурмовик! Был пулемётчик, но его догнали при отступлении! — Доложила девушка-медик, её голос, кристально чистый вопреки обстановке, долетел до него без дрожи. Она присела рядом с Гансом на корточки. Не глядя на него, она резко, почти тычком, вытянула руку, указав грязным пальцем с обломанным ногтем в сторону одной из самых массивных баррикад — нагромождения песчаных мешков в человеческий рост, у основания которого валялась разбитая стойка с керосиновой лампой. И словно по её команде, из-за этого укрытия выглянула фигура. Это был штурмовик. Его облик дышал утилитарной смертоносностью: кожаный реглан поверх стального нагрудника, массивный стальной шлем с опущенным на лицо кованым наличником-маской, оставлявшим лишь узкую прорезь для глаз. В его руках, будто естественное продолжение рук, лежал «MP-18» — пистолет-пулемёт с дисковым магазином, оружие для боя в тесноте. Он не стрелял короткими очередями. Он встал почти во весь рост, уперев приклад в плечо, и открыл длинную, непрерывную, сокрушительную очередь по главному проходу, откуда уже начали показываться острые гребни касок. Трассирующие пули, словно рой яростных светляков, прочертили в дыму ярко-красные линии. Он полностью игнорировал вражеские пули, которые со звонким, частым стуком, как град по жести, ударялись в его шлем и в песчаные мешки перед ним, выбивая клочья пыли и ткани. Он был не человеком, а живым, дышащим укреплением, последним щитом, покупающим эти секунды ценной своей броней и бесстрашием. Ганс кивнул, коротко, резко. Надежда была тоньше паутины, но она была. Он тут же опустился обратно за укрытие, спиной к деревянной стенке. Его руки, несмотря на дрожь от адреналина, потянулись к поясу, к специальному набору — не шанцевому инструменту, а набору ловушек егеря. Он раскрыл плоскую, обитую кожей коробку. Внутри, аккуратно закреплённые в гнёздах из войлока, лежали предметы, от которых веяло холодной жестокостью: капканы с зубчатыми, похожими на акульи челюсти дугами, тонкие, почти невидимые в полумраке проволочные петли-удавки на пружинных механизмах, компактные мины-растяжки с маленькими, но смертоносными зарядами. Время было критическим. Ганс начал расставлять их с лихорадочной скоростью, но без суеты. Он прикреплял петли к выступам камней у самого входа в их нишу, маскируя их под обрывки проводов. Капкан, с лязгом взведённый его сильными пальцами, он уложил за угол, присыпав щепоткой пыли и крошкой. Мину он установил у основания их же баррикады, проводок натянул на высоте щиколотки между двумя мешками. Это был последний, отчаянный периметр. Если кто-то решит броситься вперёд, ворваться к ним в ближний бой в эти последние минуты, у него не должно было получиться. — Справа! СПРАВА! — Голос был надрывающимся, хриплым, почти сорванным, и за ним тут же последовал новый каскад звуков — не ружейные хлопки, а глухие, мясистые удары, лязг стали о сталь, короткие вскрики боли и яростные рыки. Там, в дыму и полумраке, началась ожесточённая рукопашная схватка. Противник, поняв, что огнём не сломить последнее сопротивление, пошёл на пролом в штыки. Ганс инстинктивно рванулся вверх, чтобы оценить угрозу, понять манёвр врага, найти слабое место в этом новом натиске. Он лишь на долю секунды, на сантиметр, показал верх шлема и часть лица из-за края баррикады. Этого хватило. Раздался не просто выстрел. Это был резкий, хлёсткий, словно удар бича, БАХ высокоточного патрона. Пуля, выпущенная из винтовки «Суд», нашла свою цель. Она ударила не рядом, не по краю — она ударила прямо в лобную часть его стального шлема, чуть выше правой брови. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Шлем, и без того иссечённый вмятинами, не выдержал. Раздался звук, похожий на удар молотком по пустому котлу, смешанный с треском ломающегося металла и керамической подкладки. Шлем не пробило насквозь — его просто раздробило, вогнав стальную вмятину глубиной в палец внутрь. Ударная сила была чудовищной. Ганса, будто ударили увесистой кувалдой по голове, отбросило назад. Он опрокинулся на спину, как подкошенный, его тело беспомощно шлёпнулось на каменный пол, задев ногой за ящик с патронами. Наступила внезапная, оглушительная тишина. Но не вокруг — вокруг-то как раз гремел ад. Тишина была внутри его черепа. Звон. Пронзительный, всезаполняющий, вибрирующий на одной ноте звон, как будто кто-то ударил в гигантский колокол прямо у него в мозгу. Весь внешний мир — крики, выстрелы, рёв — растворился, приглушился до едва различимого, далёкого гула. Все ощущения тела исчезли. Он не чувствовал холода камня под собой, не чувствовал боли — только огромную, давящую пустоту и этот невыносимый звон. Его руки, движимые чистейшим рефлексом, сами поднялись и впились в голову, в виски, в уши, будто пытаясь физически вырвать оттуда пронзительный звук. Глаза его были широко раскрыты, но взгляд ничего не видел, он был остекленевшим, шокированным, устремлённым в закопчённый свод грота, но не воспринимающим его. Он пытался моргнуть, пытался понять, что произошло, но мысль была тягучей и бесформенной, как в кошмарном сне. Он был абсолютно беззащитен. Смерть, в виде штыка или пули, была в двух шагах. Её дыхание уже чувствовалось в воздухе — яростные крики имперцев, прорвавших баррикады, звучали всё ближе. Они уже готовились броситься в последнюю, решающую атаку на ближней дистанции, сметая всё на своём пути. Они лишь на секунду задержались, дожидаясь, когда к ним подбежит и вольётся в их строй свежий резерв — ещё одна волна золотых мундиров, показавшаяся из главного прохода. Но прежде чем эта волна накрыла их последний оплот, один из солдат, сидевший рядом, заметил состояние своего офицера. Не раздумывая, он бросился к нему. Это был не медик, а простой пехотинец, его лицо было чёрным от копоти, в глазах — усталость и решимость. Он схватил Ганса под мышки и, с силой, на которую, казалось, не был способен, оттащил его от края баррикады глубже в нишу, к относительно безопасной каменной стене. Он облокотил его бесформенное тело о холодный камень, похлопал по щекам ладонью, грубо, но без жестокости. — Командир! Командир, слышишь?! Очнись! — Кричал он прямо в лицо Гансу, но его слова тонули в том же далёком гуле, что и все остальные звуки. Солдат тряс его за плечи, пытаясь вернуть в реальность, понимая, что в этом состоянии полной отключки Ганс — не командир, а легкая мишень, и его смерть сейчас будет не просто потерей офицера, а окончательным крахом, сигналом к полному развалу обороны. А времени не было. Совсем. — Они прорывают оборону! Нужно отходить к воротам! — Прорезал хаос хриплый, но ясный крик медика. Его лицо было обращено к своим, а рука с тяжёлым дробовиком вскинулась почти не глядя. Раздался оглушительный, глухой выстрел, и вражеский лансер, уже занесший своё копьё для удара всего в паре метров, отшатнулся, его стальная кираса смялась под чудовищным ударом картечи, а сам он рухнул, преградив собой путь на секунду. Это была та самая секунда. Группа последних защитников, спаянная теперь лишь инстинктом выживания, наспех сгрудилась. Солдат, тот самый что приводил в чувство Ганса, крепко обхватил его под руку, взяв почти весь вес его покачнувшегося тела на себя. Ганс двигался на автомате, его шаги были спутанными, взгляд мутным, но ноги повиновались. Они замерли на мгновение, подобно спортсменам на старте, втягивая в лёгкие едкий воздух, смешанный с порохом, кровью и химическим дурманом. Затем — рывок. Перед ними, прямо посреди хаоса последнего рубежа, стоял нелепый, сюрреалистичный островок обыденности: длинный, грубо сколоченный стол. На нём, будто забытые в панике, лежали остатки солдатского пайка — консервные банки, чёрствые хлебные краюхи, разлитая по дереву тёмная жидкость, похожая на кофе или кровь. Не раздумывая, первый боец запрыгнул на него, сапоги со стуком приземлились среди банок, раздавили хлеб. За ним — второй, третий. Они бежали по этому импровизированному мосту через ад, не сбавляя скорости, их тени, отбрасываемые копошащимся за спиной пламенем, мелькали по стенам грота гигантскими, уродливыми силуэтами. Спускались они не прыжком, а нырянием — резко соскальзывая с края стола за следующее, последнее укрытие: высокую, шаткую стену из пустых деревянных ящиков из-под патронов и снарядов. За этой стеной была последняя цитадель. Здесь, прижавшись к холодному камню, ждали авангард со своим изрешечённым щитом, готовый принять последний удар; лансер с обломком копья в дрожащих руках; егерь, бесшумно перезаряжавший свою снайперскую «Волк»; и двое солдат, лица которых были масками грязи и усталости. В их глазах не было надежды — лишь готовность. Ганс, тяжело опустившись на одно колено, прислонился спиной к ящикам. Сквозь оглушительный звон в ушах начали пробиваться звуки — приглушённые, будто из-под воды: тяжёлое дыхание, лязг затворов, далёкие крики. Его движения были медленными, неточными, пальцы плохо слушались. Он потянулся к кобуре на поясе — не к своей привычной, а к чужой, кожаной, с вытертым имперским орлом. Из неё он вытащил револьвер. «Грейс». Тяжёлый, сбалансированный, с длинным стволом и гладкой рукоятью из тёмного дерева — оружие офицера для последнего стояния. Он щёлкнул затвором, откинув барабан. В гнёздах, тускло поблёскивая латунью, лежали всего два патрона. Два. Его верный «Шёпот», бесшумная винтовка-спасительница, остался там, в разрушенном тоннеле, когда под ним взорвался пол от мины вражеского Рюка, а этот «Грейс» он подобрал, споткнувшись о тело убитого имперского капитана. — Дайте патронов — Произнёс он, и его голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем можно было ожидать. Один из солдат, не говоря ни слова, швырнул ему небольшой холщовый мешок. Он упал на камень с мягким, звенящим стуком. Ганс развязал шнурок трясущимися, почти не слушающимися пальцами. Внутри лежали патроны — не к его утерянной винтовке, а к револьверу, толстые, с медными гильзами. Он взял один, пальцы скользнули, патрон упал в пыль. Стиснув зубы, он поднял его, вставил в гнездо барабана. Щёлк. Второй. Щёлк. Третий. Каждое движение давалось с усилием, каждое попадание патрона в гнездо было маленькой победой над контузией. Барабан, наполняясь, становился тяжелее, весомее. Он провернул его, услышав ровный, механический шелест, и с глухим щелчком вогнал обратно в рамку. Теперь в «Грейс» было шесть патронов. Шесть последних аргументов. Он поднял голову, опершись спиной о ящики. Звон в ушах отступал, сменяясь нарастающим гулом приближающегося штурма. Его взгляд, ещё мутный, но уже собранный, встретился со взглядами тех, кто остался. Ворота за их спинами были немы и неподвижны. До их открытия оставались считанные мгновения, которые нужно было выкупить ещё одной порцией свинца и плоти. Он взвёл курок. Громкий, чёткий щелчок курка, поставленного на боевой взвод, прозвучал громче любого приказа. Тишина обрушилась внезапно, как нож, перерезающий глотку. Один миг — оглушительный грохот, рёв, звон стали. Следующий — абсолютная, давящая пустота. Её нарушали лишь собственные, вдруг ставшие громкими, звуки: хриплое, прерывистое дыхание, больше похожее на всхлипы; нервный шелест сукна мундира о грубую стену ящика; сухой, металлический щелчок затвора, вгоняющего патрон в патронник; и далёкое, неясное шуршание, будто кто-то огромный и невидимый осторожно переступает в темноте. Имперцы затихли. Ни вспышек выстрелов, ни мелькания острых гребней касок в проёмах. Три прохода, ведущих в это последнее логово, лежали перед ними, заваленные грудами тел в синих и золотых мундирах, слившихся в одном последнем объятии. Даже золотистый, маслянистый свет их фонарей исчез, отступив, словно притаился. Остатки Королевского полка, прижавшиеся за укрытиями, смотрели на эти чёрные, кровавые порталы с натянутой до предела внимательностью. Каждый нерв звенел в ожидании удара. Ганс, прильнув глазом к узкой щели между двумя ящиками, впился взглядом в центральный проход. Его правая рука, белая от напряжения в суставах, сжимала рукоять «Грейс» так крепко, что дерево, казалось, вот-вот треснет. Левая, не отпуская револьвера, опустилась на рукоять длинного тесака-мачете у пояса — оружия для работы в тесноте, для последнего, отчаянного рубца. Он не дышал. Он слушал. Тишина гудела в ушах, тяжелела с каждой секундой, становясь невыносимой, ломающей нервы. И она лопнула. Сперва это были голоса. Не команды, не крики — а рёв. Десяток, два, три десятка глоток, слившихся в один протяжный, звериный вопль ярости и ненависти. Он вырвался из всех трёх тоннелей одновременно, многократно усиленный эхом, будто сам подземный мир завыл в агонии. И следом, как из жерла вулкана, хлынула лава. Они появились из темноты не поодиночке, а волной, стеной. Простые пехотинцы с искажёнными гримасами лицами, офицеры с кривыми саблями наголо, авангарды, прикрывавшие набегающих своими щитами. Они не шли — они неслись, спотыкаясь о тела павших, сшибая друг друга, сливаясь в единый, разъярённый организм. Они не стреляли с ходу — они палили на бегу, не целясь, осыпая последний рубеж градом свинца. Пули зацокали по ящикам, выбивая щепу, со звоном отскакивая от щита авангарда. Они бежали прямо под ответный огонь. Королевские солдаты, стиснув зубы, дали залп. Кто-то из набегающих дернулся и рухнул, кто-то споткнулся, но общий поток даже не замедлился. Это был финальный, тотальный навал, попытка смести последнюю горстку защитников в ближнем бою, затоптать штыками и прикладами до того, как за их спинами случится чудо. Расстояние таяло с каждой долей секунды, и воздух наполнился не только пороховой вонью, но и диким запахом немытого человеческого тела, пота, крови и безумной решимости. События слились в калейдоскоп молниеносного, жестокого хаоса. Из грохочущей темноты над самой головой Ганса, на краю шаткой стены из ящиков, с глухим стуком и градом сыплющейся щепы материализовалась фигура. Это был вражеский медик — его белый халат, перепачканный в грязи и чёрной крови, развевался, как знамя безумия. На груди алели два-три тёмных, мокрых пятна — следы попаданий, которые должны были убить, но лишь подхлестнули адреналиновую ярость. В его руках, дрожащих от напряжения, была короткоствольная двустволка-«Эквин», идеальная для работы вплотную. Он уже наводил её, чёрные круги стволов ища цель среди сгрудившихся за укрытием тел. У Ганса не было времени на выстрел. Тело среагировало раньше сознания. Он не отпрыгнул — он рванулся навстречу. Длинное, тяжелое лезвие мачете, будто живое, вырвалось из ножен широким, горизонтальным взмахом. Удар пришёлся не по корпусу, а по опорной ноге медика, выше колена. Лезвие с глухим, влажным стуком вошло в плоть, наткнувшись на кость и остановившись. Медик захрипел от нечеловеческой боли, его тело неловко склонилось вперёд, инстинктивно пытаясь схватиться за рану, ружье на мгновение опустился. Этой доли секунды хватило. Ганс, не вытаскивая клинок, с силой дёрнул его на себя и вверх, меняя траекторию. Второй удар был короче, резче, почти тычковым. Острие мачете, окровавленное и холодное, вошло под челюсть медика, пробив мягкие ткани, перерубив что-то важное в глубине. Хрип обернулся клокочущим бульканьем. Вражеский медик, выпустив из ослабевших пальцев ружьё, рухнул вперёд, через баррикад, и тяжело шлёпнулся на пол рядом, уже мёртвый весом. Ганс, едва выдернув клинок, повернулся на каблуках, спина к спине с павшим врагом. И картина, которую он увидел, застыла в сознании навеки, как гравюра из ада. Вражеский лансер, воспользовавшись суматохой и гибелью штурмовика, сумел проскочить последние метры. Его длинное копьё с глухим, пронзительным звуком рванувшейся ткани и хрустом кости вошло в грудь последнего королевского штурмовика — того самого, что ещё секунду назад поливал проход свинцом. Штурмовик вздрогнул, его тело насадилось на древко. Но даже в предсмертной агонии, с кровавой пеной на губах, его руки совершили последний рывок. Он притянул к себе упиравшегося в него лансера, буквально насадив себя на копьё ещё глубже, чтобы сократить дистанцию. И упёр дуло своего «MP-18» прямо в стык пластин на груди врага. Его палец, уже слабеющий, нажал на спуск. Короткая, в три-четыре патрона, очередь прозвучала как отрывистый, яростный приговор. Глухие удары пуль о сталь, резкий крик лансера, которого отбросило назад — и оба тела, пронзённые друг другом, рухнули вместе, сплетясь в последнем, смертельном объятии, образовав ещё одну кровавую преграду на пути у врага. Внезапный, резкий свист, пронзивший густой воздух, был знаком беды, знаком, который узнавал каждый, кто провёл в окопах больше недели. Это был не звук пули — это был шепот самой смерти, падающей сверху. Вражеская минометная мина, выпущенная с дальнего конца грота, прочертила короткую дугу и врезалась не в пол, а в сводчатый потолок прямо над их головами. Раздался не оглушительный взрыв, а глухой, сокрушительный удар, будто гигантский молот вбил гвоздь в каменное небо. Потолок не обрушился, но содрогнулся, выплюнув из свежей раны град. Не просто пыль — острые, как бритва, осколки камня, куски застывшей глины, мелкая, удушающая крошка, смешанная с копотью и ржавчиной. Этот каменный дождь осыпал Ганса и его людей, бил по шлемам, царапал лица, забивал глаза и рот, на секунду полностью скрывая мир за серой, едкой пеленой. И из этой пелены, из хаоса, родился новый звук — не крик ужаса, а вопль чистейшей, необузданной ярости. — Сдохните, суки! — Проревел их лансер. Это был уже не солдат, не тактик. Это было воплощение мести, выпущенное с цепи. В его руке был не обломок копья, а окопный нож с тяжелой чугунной рукоятью-кастетом. Он вылетел из-за укрытия не перебежкой, а стремительным броском. Он влетел в первого попавшегося имперца — молодого солдата, только что перезаряжавшего свою винтовку. Удар был молниеносным и чудовищно точным. Лезвие вошло под каску, прямо в горло. И лансер не просто вытащил его — он с силой, используя всю ярость и отчаяние, дернул вниз, разрезая глотку, яремную вену, мышцы, оставляя на шее одну широкую, зияющую линию, из которой хлынул тёмный фонтан. Смерть врага была мгновенной и ужасающе наглядной. Этот акт безумной отваги, эта демонстрация абсолютного презрения к смерти, ударила по остаткам полка, как электрический разряд. Отчаяние в их глазах на миг сменилось чем-то другим — дикой, животной решимостью. Даже Ганс, вытирая с лица кровь и каменную пыль, почувствовал, как холодная ясность контузии отступает перед приливом адреналина. Это был конец. Так пусть он будет на их условиях. — Помирать, так красиво! — Прокричал Ганс, и его голос, хриплый, сорванный, прозвучал не как приказ, а как клятва, как призыв к последнему танцу. Он поднял окровавленное мачете над головой, клинок на миг поймал отсвет далёкого пожара. И он вылетел из-за укрытия. Не в сторону отхода, а навстречу наступающей стене врага. И следом за ним, как одно тело, рванулись его бойцы — те, что были рядом. И в тот же миг, из другого укрытия напротив, из-за груды развороченных мешков, поднялись и ринулись вперёд другие — те, кого они считали уже погибшими. Две крошечные группы, последние искры угасающего огня, сошлись в едином, самоубийственном порыве. Атака была безумной. Бессмысленной с точки зрения тактики. Это был не прорыв, а последний, отчаянный бросок в пасть зверя. Но в этой бессмысленности была своя, страшная логика. Лучше уж так. Лучше удивить их, ошеломить этой внезапной яростью обречённых, врезаться в их строй с криком на губах, увлекая за собой в небытие ещё десяток-другой врагов. Лучше пасть в движении, с оружием в руках, чем быть зарезанным, как крыса, в своём последнем углу, под градом беспомощных выстрелов. Бой превратился из организованного сопротивления в древнюю, первобытную мясорубку. После той безумной контратаки строй рассыпался окончательно, и всё пространство перед трепещущими Вратами поглотил хаос ближней схватки. Это уже не было противостоянием двух армий — это было демонстрация личных демонов, где каждый мстил за павших товарищей, за свой страх, за свою надломленную честь. Воздух гудел не от залпов, а от низких, гортанных криков, хриплого дыхания, влажных ударов стали о плоть и глухих стуков прикладов о кости. Солдаты, сбросившие с себя последние намёки на дисциплину, сцепились в десятки отдельных, яростных поединков. Тут авангард, лишившийся щита, бил врага обломком древка, пока тот впивался ему зубами в горло. Там егерь, отбросив винтовку, дрался двумя окопными ножами, кружась в смертельном танце с тремя противниками. Всюду мелькали вспышки выстрелов в упор — короткие, яркие, ослепляющие в полумраке — после которых тела оседали друг на друга. Под ногами хлюпала кровавая грязь, состоящая из земли, обрывков мундиров и чего-то невыразимого. Запах — пороха, пота, экскрементов и свежей крови — стоял таким густым туманом, что им можно было подавиться. И сквозь этот ад, рассекая его, как броненосец сквозь шторм, двигалась она. Золотой Корабль. Её невозможно было не заметить. Её нельзя было игнорировать. Она не бежала — она проламывалась. Её тяжёлый стальной щит, испещрённый новыми вмятинами и царапинами, был не просто защитой. Он был тараном, стеной, частью её тела. Она била им наотмашь, сокрушая прицелы винтовок, ломая руки, отправляя врагов в нокдаун одним чудовищным ударом. Её движения были лишены изящества фехтовальщика — это была чистая, необузданная мощь, помноженная на абсолютно хаотичную, непредсказуемую манеру. Она могла сделать широкий замах, а в последний миг коротко ткнуть щитом вперёд, ломая нос противнику. Она кружилась на месте, превращаясь в смертоносный волчок. Она шла прямо через гущу боя, будто не замечая его, её безумные, горящие глаза сканировали хаос, ища одну-единственную цель. И нашла. Ганс, отбросив пустой «Грейс», отбивался мачете от наседавшего имперского сержанта. Он сделал шаг назад, парируя удар штыка, и в этот момент периферийным зрением увидел золотой блик, стремительно приближающийся сквозь дым. Он инстинктивно рванулся в сторону, но было поздно. Щит пришёл не с фронтальной атаки, а сбоку, по диагонали, с той самой непредсказуемой траектории, что была её визитной карточкой. Он врезался ему не в корпус, а в плечо и руку, в которой был зажат мачете. Удар был сокрушительным. Кость не сломалась, но всё плечо онемело от боли, пальцы разжались сами собой. Мачете с лязгом отлетело в сторону, затерявшись в кровавой грязи. Ганса отшвырнуло на несколько шагов, он едва удержался на ногах, спотыкаясь о тело. И тогда он поднял взгляд. Между ними не было никого. Дым и бой как бы расступились, образовав временную арену. Она стояла в десяти шагах, тяжело дыша, пар клубился из-под её каски. Щит был опущен, открывая её лицо. Оно не было искажено простой ненавистью. На нём была гримаса такой глубокой, личной, выстраданной лютой радости, что от неё стыла кровь. Это было лицо того, кто наконец-то добрался до источника всех своих кошмаров, до живого воплощения боли, что жгло её изнутри все эти месяцы. — Ганс… — Её голос был не криком, а низким, хриплым шёпотом, который, однако, перерезал шум боя, словно лезвие. В нём не было вопросов. Не было требований объяснений. Было лишь одно — узнавание палача. И торжественное, неумолимое обещание расплаты. Она не стала ждать. Она снова двинулась вперёд, но теперь не спеша, почти церемониально, давая ему почувствовать каждый свой шаг. Щит был снова поднят, но теперь он был не тараном, а инструментом медленного, искусного уничтожения. Она собиралась не просто убить его. Она собиралась раздавить. Размазать. Стереть с лица земли так, чтобы от него не осталось и намёка, как когда-то он стёр её прежнее «Я». И в её глазах горела радость от этой близости, от того, что он, наконец, здесь, в её власти, в пределах досягаемости её щита. Сокращая дистанцию, Золотой Корабль совершила не широкий размашистый удар, а короткий, резкий выброс щита вперед, словно нанося удар боксёрской перчаткой — её цель была не убить, а оглушить, лишить равновесия, опрокинуть, чтобы затем добить на земле. Но Ганс знал её. Знал дольше и глубже, чем она могла предположить. Её стиль, эта хаотичная мощь, рожденная болью, за долгие месяцы противостояния стала для него как открытая книга. Он не стал отступать или блокировать — он ринулся навстречу. Его движение было не прямым, а по диагонали, резким скольжением вперёд и вбок, словно тень, уворачивающаяся от света. Он миновал плоскость щита, проскочив в её «мёртвую зону» — ту самую критическую область сбоку и вплотную, где громоздкий щит становился обузой, а не защитой. Дистанция сократилась мгновенно и катастрофически для неё. Теперь между их лицами, сквозь щели в касках и масках, оставалось всего несколько сантиметров. Он мог видеть каждую царапину на её маске, каждый безумный блеск в её глазах, широко раскрытых от ярости и внезапного шока. И он не остановился. Его руки выбросились вперёд. Пальцы впились не в тело, а в нижний край её тяжелого шлема. Он рванул вниз и на себя с чудовищной силой, заставляя её голову и весь корпус непроизвольно склониться вперёд, к нему, нарушая её центр тяжести. В тот же миг его правое колено, уже согнутое для движения, с силой пошло навстречу, описывая короткую, жестокую траекторию снизу вверх. Удар был не в корпус, а прямо в лицо, в ту самую стальную маску, скрывавшую её гримасу. Раздался глухой, металлический глух — звук удара кости и плоти о закалённую сталь. Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом, как из-под маски вырвался не крик, а сдавленный, хриплый вопль, смешанный с болью и яростью. По его собственной ноге, от коленной чашечки до бедра, расползалась волна тупой, отдающей боли — словно он ударил не по человеку, а по бетонной плите. Но он проигнорировал её, стиснув зубы. Используя инерцию её наклона и свой собственный импульс, он перевёл захват в мощный толчок. Его ладони, всё ещё вцепившиеся в шлем, рванули её от себя, а его нога, та самая, что только что нанесла удар, выпрямилась в резком, отталкивающем пинке прямо в центр её груди, туда, где сходились пластины нагрудника. Золотой Корабль, уже потерявшая равновесие от удара и толчка, отлетела назад, спотыкаясь, её тяжелые сапоги скользили по кровавой грязи. Она удержалась на ногах, но дистанция снова была выиграна. Ганс, не теряя и доли секунды, метнулся в сторону, его рука выхватила из грязи лезвие его мачете. И он побежал на неё, чтобы закончить начатое, пока она не оправилась. Его взгляд был прикован к её фигуре, отшатывающейся в дыму. И это чуть не стало его последней ошибкой. Из клубящегося тумана боя слева, из той самой слепой зоны, что он сам только что использовал, вылетела тень. Не хаотичная, а стремительная и чёткая, как выпущенная стрела. Дайва Скарлет. Её новое копьё, отполированное до блеска, было уже в замахе. Это не был укол — это был широкий, сокрушительный рубящий удар сбоку, рассчитанный на то, чтобы перерубить его пополам на уровне пояса, не оставив никаких шансов на парирование оружием. У Ганса не было времени отпрыгнуть или поднять клинок. Его тело отреагировало единственно возможным, отчаянным способом. Он резко, с силой, рухнул на колени. Камень и грязь больно впились в ноги. Но на этом он не остановился. Продолжая движение вниз, он запрокинул спину назад, почти лёжа на воздухе, выгибая позвоночник в неестественной, болезненной дуге. Огромная, почти разрывающая нагрузка легла на мышцы брюшного пресса, бёдер и спины. Воздух со свистом вырвался из его лёгких. И это спасло ему жизнь. Остриё копья Дайвы, свистнув в воздухе, пронеслось в сантиметрах над его грудью, рассекая пустое пространство, где только что находилось его тело. Холодная сталь опалила кожу на его горле дыханием смерти. Он упал на спину в грязь, мир на миг перевернувшись с ног на голову, но живой. Две его самые опасные противницы, объединённые общей ненавистью, теперь стояли перед ним: одна — оглушённая и яростная, другая — холодная и смертоносная, уже возвращая копьё для нового, неизбежного удара. Не теряя ни секунды — их не оставалось, каждая была на счету, каждая — глоток воздуха перед нырком в вечность — Ганс сделал стремительный кувырок вбок. Его тело, работающее на чистом адреналине и боли, сгруппировалось и перекатилось через груду обломков и холодное, уже остывающее тело имперского лансера. Его рука, будто сама собой, вытянулась и впилась в шершавую рукоять «MP-18» — того самого пистолета-пулемёта, из которого его штурмовик сделал свой последний залп. Он приземлился на одно колено, уже разворачиваясь на звук, на движение, на угрозу. Его палец лег на спуск, тело приготовилось к отдаче, к вибрации, к последнему выплеску свинца в сторону Дайвы и Голд Шип. И в этот миг он увидел. Дым от дымовых шашек, ещё секунду назад клубившийся густой, едкой пеленой, рассеялся. Не сам по себе — его рассеяли взмахи щитов, движение множества тел, сквозняк из тоннелей. И то, что открылось его взгляду, было не продолжением боя. Это был его финал. Тишина, внезапная и всепоглощающая, обрушилась на грот. Тяжёлое, прерывистое дыхание раненых, сдавленные стоны, звонкий лязг затвора, вгоняемого в патронник — эти звуки лишь подчёркивали безмолвие. Ад, бушевавший секунду назад, замер. Его бойцы, те самые, что с дикой яростью бросились в последнюю контратаку, больше не стояли. Они лежали в неестественных, сломанных позах, образуя последний, жалкий вал из тел вокруг дрожащих Врат. Или сидели, прислонившись к развалинам, их руки — не с оружием, а закинутые за головы или беспомощно поднятые вверх. Над каждым, над живыми и над мнимо живыми, стоял имперец с винтовкой или пистолетом, ствол которого был приставлен к виску или груди. Егерь — мёртв, его тело с простреленной головой валялось у самого входа. Практически все — мертвы. Лишь горстка, три-четыре человека, сидела, опустив взгляд, символ полного, окончательного краха. И теперь все — все эти десятки глаз в золотых касках, все стволы, ещё дымящиеся от выстрелов — были обращены на него. На него одного. Он был последним, кто ещё стоял. Последним, кто ещё сопротивлялся. Мишенью в центре простреливаемого пространства. — Сдавайся — Голос прозвучал не спереди, не с той стороны, где были Дайва и Голд Шип. Он раздался слева. Спокойный. Низкий. Лишённый злости или торжества. Просто констатация. Голос, который знал цену сопротивлению и не видел в нём больше смысла. Ганс медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, повернул голову. Не всем телом — это было бы движением к смерти. Только головой. И он увидел их. Манхэттен Кофе и Сакура Бакушин О. Они стояли в нескольких шагах, в стороне от основной массы, будто специально выждав этот момент. Их оружие — M1908 Манхэттен и у Сакуры, и стволы смотрели в его сторону. Они не целились в голову или сердце. Они держали на прицеле центр массы, делая любое его движение самоубийственным. Манхэттен стояла неподвижно, её лицо под капюшоном было бледным и отрешённым, лишь глаза, огромные и тёмные, смотрели на него с ледяной, аналитической ясностью. Сакура, напротив, была как пружина — каждое её мускул было напряжено, в её позе читалась готовая в любой миг взорваться энергия егеря, которого обездвижили, но не сломили. Он стоял на колене, с чужим оружием в руках, в кольце из мёртвых товарищей и живых врагов. Дайва и Голд Шип — впереди. Два егеря — слева. И десятки стволов — повсюду. Тишина ждала его ответа. — Это всё, что ты хочешь мне сказать после стольких лет разлуки? — Его голос прозвучал не громко, но металлически чётко в звенящей тишине. Он не повернулся к ней лицом — он лишь скосил глаза, глядя на неё боковым зрением, будто не желая удостоить её полным вниманием. На его губах, запачканных кровью и грязью, играла ироничная, почти хищная улыбка — маска презрения, натянутая поверх пропасти отчаяния. Его пальцы, побелевшие в суставах, ещё крепче сжали холодный металл «MP-18». Манхэттен Кофе никак не отреагировала на его слова. Ни тени дрожи, ни искры в глазах. Её лицо оставалось маской из бледного воска. Но её тело ответило действием. Плавно, без суеты, она подняла дуло ружья, сместив прицел с центра груди на точку между его глаз. И сделала один, небольшой, неслышный шаг вперёд, сократив и без того ничтожную дистанцию. Её молчание было красноречивее любых слов: диалог окончен. Остались лишь факты и прицел. — Опусти оружие, Ганс. Тебе больше некуда бежать, ты ничего не сможешь сделать, чтобы сбежать. Сдавайся — Её голос звучал ровно, как дикторский, лишённый угрозы — просто констатация неизбежного. Она пыталась апеллировать к благоразумию, к холодной логике, которая должна была остаться где-то в глубине сознания даже у загнанного в угол зверя. И Ганс это понимал. Он понимал это с ледяной, пронзительной ясностью, которая прорезала туман усталости и боли. Бежать? Даже мысль была абсурдна. Пространство перед Вратами было простреливаемой площадкой, а за спиной — лишь массивный, безмолвный портал. Сопротивление? Одна короткая очередь — и его разорвут на куски десятки стволов, не оставив даже шанса на ответный выстрел. Но он также понимал и другое. Плен — это не спасение. Это отсрочка. Продление жизни на считанные часы, от силы — дни. Ровно на столько, сколько потребуется, чтобы доставить его трибуналу, огласить список: предатель, дезертир, еретик перед Империей. И затем — показательная казнь. Возможно, даже не расстрел, а что-то более изощрённое, чтобы послать сообщение другим. Он предпочёл бы умереть здесь, сейчас, с оружием в руках, чем дожидаться той, другой смерти — публичной, унизительной, лишённой даже призрака достоинства. Его руки дрожали. Не просто дрожали — они мелко, отчаянно трепетали, передавая вибрацию на тяжёлый ствол пистолета-пулемёта. Это была не просто усталость, выжавшая из мышц последние силы. Это был коктейль из всего: из адской злости на несправедливость этого конца, из пронзающей каждый нерв боли, и из той самой, крошечной, но неистребимой доли необъяснимого страха. Страха, который живёт в каждом, каким бы бесстрашным он ни казался. Страха перед пустотой, перед болью, перед тем, что будет после. Неожиданный, резкий хлопок — не глухой взрыв гранаты, а точный, почти сухой выстрел крупного калибра — прогремел справа. Ганс даже не успел среагировать. В его руках, вцепившихся в «MP-18», будто ударила молния. Оружие буквально разорвало на части — не от взрыва, а от попадания специального боеприпаса. Затвор, магазин, часть ствольной коробки превратились в дождь горячих, острых ошмётков металла, которые с силой впились в его пальцы, ладони, предплечье. Боль была ослепляющей, мгновенной. Его отбросило вбок, он зашатался, едва не рухнув навзничь, инстинктивно втянув исколотые, дымящиеся руки к груди. И в этот самый миг, пока его слух был оглушён, а внимание приковано к источнику угрозы, раздался странный, почти комариный свист. Он не успел его осмыслить. Он лишь почувствовал — не удар, а резкий, жгучий укол в бок шеи, чуть ниже линии челюсти. Ощутимо больно, как укус огромной осы, но терпимо на фоне адской боли в руках. Ярость и адреналин взметнулись с новой силой. Он вскочил на ноги, игнорируя головокружение, и его левая, чуть менее пострадавшая рука рванулась к шее. Пальцы нащупали не осколок, а гладкий, холодный цилиндр. С силой, граничащей с яростью, он выдернул его. В его пальцах затрясся не обломок, а пустой медицинский шприц с короткой, толстой иглой. Взгляд на него длился долю секунды — и этого хватило. Эффект наступил мгновенно и сокрушительно. Не сонливость, а стремительный, тотальный откат всех сил, будто кто-то выдернул пробку из его жизненной энергии. Ноги стали ватными, мир поплыл перед глазами, звуки приглушились, словно его голову окунули в воду. Он попятился, пытаясь устоять, но его тело больше не слушалось. И тогда он увидел их, приближающихся из дыма и хаоса, будто видения из самого кошмара. Со стороны выстрела, лёгкой, почти весёлой припрыжкой, двигалась Агнес Тахион. Её походка была неровной из-за протеза, но в ней не было и тени неуверенности. На её указательном пальце, как игрушка, вращался медицинский пистолет-шприцемёт — тот самый, что только что выстрелил в него тропическим снотворным или нервно-паралитическим коктейлем. На её лице, обычно сосредоточенном, играла странная, почти восторженная улыбка учёного, чей эксперимент увенчался блестящим успехом. А за ней, неторопливо и с ледяным достоинством, шла Мэйджро МакКуин. В её руках, прижатых к плечу, лежала длинная, элегантная винтовка «Джесси» на складных сошках. Из её длинного, тонкого ствола ещё струился лёгкий дымок. Это был её выстрел. Выстрел хирургической точности, который не убил, а обезоружил, превратив его последнюю надежду в хлам, демонстрируя абсолютное превосходство и контроль. — С-сука… — Только и успел прошипеть Ганс. Слово вырвалось на последнем выдохе, полное ярости, которую уже не на что было излить. Его колени подогнулись. Тьма набежала с краёв зрения, сжимаясь в туннель, в конце которого остались лишь две фигуры — хромающий гений и безупречная аристократка. Он начал падать. Не вперёд, а вбок, в пустоту, уже не пытаясь сопротивляться. Но он не рухнул на камень. Его падение было резко остановлено. Манхэттен Кофе, стоявшая ближе всех, сделала быстрый шаг вперёд, и её руки приняли на себя его безвольный вес, не дав ему упасть. Она держала его так же безэмоционально, как держала своё оружие. Теперь он принадлежал им. Всем им.