Запретная любовь

Принц Хенджин вошел в центральный зал, и сразу его накрыла волна шума, жары и чужих запахов. На пиру у Пхен Доëна уже собралось полкоролевства. В дальнем конце зала, на возвышении, стояли его отец и дядя. Они говорили с группой важных гостей, и Хенджин по едва уловимым жестам понял, о чем идет речь: снова политика, снова тонкие угрозы, приправленные лёгкой иронией. Они выглядели как статуи — непоколебимые и холодные. Часть его жизни, к которой он никогда не чувствовал себя принадлежащим. Рядом, как тень, замер Минхо. Но даже его верное присутствие сейчас не помогало. Тошнотворное чувство, знакомое и гадкое, сжало ему желудок. Он смотрел на смеющиеся лица, на искрящиеся кубки, на танцоров, кружащихся в вихре шелков, и видел только пустую, громкую картину. Здесь все было ненастоящим. Лицемерным. Ледяным. Его мысли упрямо, против его воли, уносились прочь из этого душного зала. Домой. В тишину своих покоев. Туда, где теперь царила другая, куда более страшная тишина. К Феликсу. Мысль о рабе пронзила его острой, физической болью. Тот Феликс, с теплым, как летнее солнце, смехом, исчез. Молчаливая стена, которую Хенджин не знал, как сломать. Феликс подавал ему утренний чай, помогал одеваться, отвечал на вопросы — и все это с вежливой, непреодолимой отстраненностью. Его глаза, когда-то такие живые, теперь смотрели куда-то сквозь принца, в пустоту. И желание быть сейчас не здесь, среди всей этой фальшивой роскоши, а там, в той тихой комнате, пытаясь растопить этот лед хоть одним словом, одним жестом, было таким острым, что он едва не повернулся к выходу. — Ваше Высочество, — тихо напомнил Минхо, заметив его бледность. — Пхен Доён направляется к вам. Хенджин глубоко, с усилием вдохнул, заставив мышцы лица сложиться в нечто, отдаленно напоминающее учтивую полуулыбку. Он кивнул Минхо, давая понять, что все в порядке. Что он справится. Пхен Доён приблизился неторопливо, с той непринужденной властностью, которая не требует суеты. Хенджин склонил голову в почтительном, но неглубоком поклоне, как подобает принцу равной державы. — Приветствую, принц Хенджин. Рад видеть вас в моем доме, — голос Доёна был бархатистым и сильным. Он протянул руку, и Хенджин, следуя этикету, коснулся ее кончиками пальцев, а затем приложил ладонь к своему сердцу. Жест короля, а не хозяина пира. Явный и тонкий знак. — Ваш отец и мистер Хван Ечоль уже давно беседуют с моими мудрыми гостями, — заметил Доён, и в его глазах мелькнул любопытный огонек. — Мы начали волноваться. Вы не потеряли дорогу в моих скромных коридорах? — Нет, Ваша Светлость. Просто… небольшая головная боль. Я позволил себе немного задержаться, чтобы прийти в себя, — ответил Хенджин, сделав легкий жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Его собственный голос прозвучал в его ушах плоско и фальшиво. Доён кивнул, и на его губах появилась широкая, почти отеческая улыбка. — Дорога, особенно через горные перевалы, отнимает много сил. Это понятно. Я лишь надеюсь, что теперь вам здесь комфортно? — Более чем, — автоматически кивнул Хенджин, чувствуя, как кислая ложь оседает у него на языке. Обидеть Доёна демонстративным недовольством он не мог. — Ваше гостеприимство… безупречно. — Я рад это слышать, — Доён слегка наклонил голову. — И раз уж вы здесь, мой сын, Чанук, очень хотел бы с вами побеседовать. У вас, молодых, наверняка найдутся общие темы, куда более интересные, чем наши стариковские разговоры о политике и урожае. — С удовольствием, — откликнулся Хенджин, чувствуя лишь усталость от необходимости поддерживать еще одну бессмысленную беседу. — Передайте ему, что я буду ждать. — Непременно. Но не сейчас, — Доён мягко парировал, и его взгляд на мгновение стал проницательным, будто он видел сквозь придворную маску Хенджина. — Сейчас вы отдыхайте, восстанавливайте силы. Мы встретимся позже. С этими словами герцог легким кивком отпустил его и плавно развернулся, его внимание уже притягивал к себе другой важный гость на другом конце зала. Он растворился в толпе так же легко, как и появился. Хенджин выдохнул, напряжение в плечах никуда не ушло. Разговор с ещё одной дворянской особой… Еще одна обязанность, еще одна игра. Он украдкой посмотрел на Минхо, стоявшего в шаге позади. Хенджин только хотел сделать глоток вина, чтобы прогнать неприятный осадок от разговора с герцогом, как к нему приблизилась другая фигура. Девушка. Она шла так, будто несла на голове невидимую корону. Длинные, почти белоснежные волосы были убраны в сложную прическу, переплетенную с тончайшими золотистыми нитями и мелкими жемчужинами. Её платье — белое, строгого покроя, но расшитое по рукавам и подолу приглушенным золотым узором — говорило не о роскоши, а о безоговорочной власти и вкусе. Её красота была не теплой, а ледяной и совершенной, как узор на горном льду. И взгляд… её светлые глаза смотрели на Хенджина серьезно и задумчиво, словно читая строки за его лицом. — Prínchips Xéntzin, — её голос был чистым и мелодичным, но лишенным привычной девичьей игривости. Она склонила голову ровно настолько, насколько это полагалось принцессе его статусу. — Epséti sálpe, Prínchisssa! — ответил он на её родном языке, отвесив аналогичный поклон. И только тогда заметил девушку, стоявшую в двух шагах позади нее. Служанку. Её кожа была темной, как полированный эбен, и она казалась живой статуей из драгоценного дерева, одетой в простые, но дорогие ткани темно-синего цвета. Её черты были утонченными и невероятно красивыми, а спокойные глаза смотрели прямо перед собой, не выражая ни раболепия, ни страха. Она была поразительна. Хенджин на миг отвлекся, удивленный. Такую служанку он видел впервые. — Меня зовут Сон Суа, — представилась девушка, и её губы тронул едва уловимый, формальный изгиб. — Мой отец — правитель Лунных Долин. Я слышала много о ваших землях. И о вас. — Лестно, — сухо ответил Хенджин, чувствуя, как под этим проницательным взглядом его внутренний дискомфорт лишь нарастает. — Этот мир… он полон удивительных мест, не правда ли? — начала она, её слова текли плавно, как медленная река. — Одни ищут в нем славу, другие — богатство, третьи… тепло. — Она сделала небольшую паузу, давая слову «тепло» повиснуть в воздухе. — Вам нравится здесь, принц? В этих стенах? Или ваши мысли… блуждают где-то далеко? В местах, которые согревают душу, а не просто радуют глаз? Вопросы были обманчиво простыми, но каждый был как ключ, подобранный к сложному замку. Она не спрашивала прямо. Она исследовала. Искала слабину, потаенное желание, истинное лицо под маской. Хенджин почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине. Он собрался с мыслями, стараясь держать лицо невозмутимым. — Каждый ищет то, чего ему не хватает, принцесса. Эти стены… они, безусловно, впечатляют. Но дом… у каждого свой. — Дом, — повторила она, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее, почти жалостливое. — Да. Это то место, где нас ждут. Или… не ждут. Где горят огни, которые могут как согревать, так и обжигать своим отсутствием. Словно по наитию, поддавшись этой странной, тягучей исповеди, Хенджин чуть не сорвался. Губы его дрогнули, и он едва не произнес: — Феликс никогда не… Он резко осекся, сжав челюсти. Сердце бешено заколотилось. Глупец! Сон Суа не подала виду. Она лишь слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к музыке, доносящейся из дальнего конца зала. Её лицо оставалось невозмутимым, непробиваемым. — Кажется, я отвлекаю вас, принц, — сказала она, и её тон стал еще более вежливым, отстраненным. — Простите моё любопытство. Порой мир чужих душ кажется мне столь же увлекательным, как и мир карт на столе моего отца. Она сделала легкий, изящный жест рукой, и её служанка — эбеновая статуя сделала шаг вперед, готовясь следовать за госпожой. — Желаю вам приятно провести остаток вечера, принц Хенджин. Надеюсь, вы найдете здесь то, что ищете. Или осознаете, что искать это следует в ином месте. — И вам хорошего вечера, принцесса Сон Суа, — ответил он, кланяясь, чувствуя странную смесь облегчения и опустошения. Она удалилась так же бесшумно, как и появилась, её белое платье мелькнуло среди толпы и исчезло. Хенджин закрыл глаза на секунду. Эта девушка… она видела сквозь него. Она почти вытянула из него его тайну, его боль. Её вопросы были острыми, как отточенные иглы. А её служанка… такая же необычная и нездешняя, как и её госпожа. Он обернулся к Минхо, ища в его верном лице опору в этой пугающей реальности. — Мы должны быть осторожнее, — тихо прошептал Хенджин. — Здесь… здесь всё не просто пир. Здесь каждый взгляд — допрос, каждый вопрос — ловушка. А в голове, назло всему, снова зазвучало одно-единственное имя, ставшее и раной, и навязчивой идеей. И он понял, что принцесса была права. То, что он искал — тепло, понимание, конец этой ледяной пустоте, — искать здесь было бессмысленно. Это было далеко. В его холодных покоях, за молчаливой стеной, которую он сам, кажется, и воздвиг. Тихий голос Минхо прозвучал у самого уха, возвращая его к реальности пиршественного зала. — Ваше Высочество, не волнуйтесь. Просто держите лицо. Для них любое проявление слабости — козырь. Может, стоит что-то выпить? Или попробовать закуски? Говорят, повара Пхен Доёна — мастера своего дела. Хенджин кивнул, благодарный за эту простую, житейскую подсказку. Он подошёл к одному из столов, ломившихся от яств, и наугад взял маленькую тарталетку. Откусил. И глаза его сами собой закатились от наслаждения. Нежнейший сливочный сыр, пряная зелень, хрустящее тесто… Это было божественно. Рядом послышался чуть слышный, но красноречивый звук. Минхо, забывшись, сглотнул слюну, его взгляд прилип к столу. Хенджин это заметил. Уголок его рта дрогнул. — Бери что-нибудь. Хватай, пока никто не видит, — тихо скомандовал он. Минхо отпрянул, как от огня. На его обычно невозмутимом лице отразился неподдельный ужас. — Ваше Высочество! Как я могу? Я простой слуга, это недопустимо… — Ты для меня не просто слуга, — отрезал Хенджин, всё ещё наслаждаясь вкусом. — Ты мой друг. Значит, здесь и сейчас — мы на равных. Бери. Тень улыбки тронула губы Минхо, и он, быстро оглянувшись, схватил с подноса изящное канапе. Он уже подносил его ко рту, когда раздался новый голос. Холодный, насмешливый, звучавший сверху вниз. — Какое трогательное зрелище! Но, насколько я знаю, принц, слугам не подобает брать еду с общего стола. Это нарушает порядок. Оба обернулись. Перед ними стоял молодой человек, почти ровня Хенджину ростом. Он был поразительно красив: огненно-рыжие волосы, словно медь при свете факелов, и пронзительные зелёные глаза, в которых играли искры высокомерия и любопытства. Его одежда была богатой, но менее вычурной, чем у отца — практичной, с намёком на воинственность. Тон парня мгновенно возмутил Хенджина. — Я ему разрешил. Мои решения не требуют твоего одобрения, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер зазвучала сталь. Рыжий оценивающе посмотрел на него. — Смело. У нас слуги знают своё место. А кто я такой, чтобы оспаривать ваше решение? Я всего лишь Пхен Чанук. Сын хозяина этого дома. Вот чёрт, — промелькнуло в голове у Хенджина. Тот самый парень, с которым ему предстояло «побеседовать». И знакомство началось с конфликта. — Минхо мне не просто слуга, — повторил Хенджин, чувствуя, как раздражение пульсирует у него в висках. — Он мой друг и спутник. И в наших землях верность ценится выше, чем слепое следование церемониям. Начался напряжённый, колкий разговор. Чанук язвительно интересовался, у всех ли слуг в их королевстве такие привилегии. Хенджин парировал, что привилегию нужно заслужить, и верность — высшая заслуга. Минхо, бледный, стоял по стойке «смирно», не смея вставить слово. В конце концов, Чанук вздохнул и слегка, совсем формально, склонил голову. — Прошу прощения за резкость, принц Хенджин. Возможно, я погорячился. Но вы должны понимать — сейчас вы в нашем доме. И здесь действуют наши правила. А правила гласят, что слуга не имеет права брать пищу с хозяйской трапезы. Это… неуважение к дому. Прежде чем Хенджин смог что-то возразить, Минхо резко и низко поклонился, почти в пояс. — Господин Пхен Чанук абсолютно прав. Прошу прощения за свою несдержанность. Это больше не повторится. — Он выпрямился, лицо его снова стало каменной маской слуги. Хенджин почувствовал, как жаркая волна гнева подкатила к горлу. Он был унижен не лично, но через своего верного Минхо. Унижен в чужом доме, сыном хозяина. Сжать кулаки и промолчать было горькой пилюлей, но он её проглотил. Он лишь холодно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд, однако, говорил сам за себя. Чанук поймал этот взгляд. На его губах появилась странная, не то понимающая, не то насмешливая улыбка. — Как я и говорил отцу, вы… интересный человек, принц Хенджин. Надеюсь, позже у нас будет возможность поговорить без лишних свидетелей и нарушенных правил. — Он ещё раз кивнул и растворился в толпе, оставив после себя тяжёлую, неловкую тишину. Хенджин проводил взглядом удаляющуюся спину Пхен Чанука, и всё, что копилось в нём за этот вечер — тошнотворная тягость пира, пронзительные вопросы принцессы, ледяная тоска по Феликсу — вырвалось наружу одним сдавленным, яростным шипением. — Да чтоб ему… в самом пекле с Дьяволом! … с его правилами и высокомерием… Минхо вздрогнул, будто его ударили током, и сделал такой резкий прыжок в сторону, что едва не уронил стоявший рядом кубок. — Ваше Высочество! Умоляю! — его шёпот был полон неподдельного ужаса. — Нельзя! Грех такие слова даже думать о младшем хозяине в его же доме! Успокойтесь, прошу вас. Никто не должен этого слышать. Минхо говорил это, а сам бросал вокруг панические взгляды, проверяя, не подслушивает ли кто за колонной. Его обычно невозмутимое лицо исказила маска страха не за себя, а за своего вспыльчивого господина. Хенджин стиснул зубы, чувствуя, как гнев медленно отступает, оставляя после себя лишь горькую усталость и унижение. Он кивнул, давая понять, что взял себя в руки. Минхо вытер лоб краем рукава, пытаясь вернуть себе подобие спокойствия. Помолчав пару минут, слуга, видимо, решил перевести мысли господина на что-то нейтральное и деловое. Он слегка наклонился и заговорил тихо, но уже более обычным тоном: — К слову, Ваше Высочество, о делах… Помните, господин Хван Ëнцу перед отъездом спрашивал ваше мнение насчёт нового корабля? Того, что верфи Аквалии должны заложить в следующем месяце? Хенджин машинально взял ещё одну тарталетку, но вкус уже не радовал. Он смотрел в пространство, мысленно возвращаясь к тому разговору в кабинете отца. — Да, помню, — глухо отозвался он. — Строительство — идея хорошая. Наш торговый флот стареет, новый корабль, быстрый и вместительный, не помешает. Аквалийские мастера — лучшие в этом деле. — Именно так, — поддакнул Минхо, радуясь, что разговор пошёл в безопасное русло. — Господин Ëнцу особенно настаивал на том, чтобы корабль носил ваше имя. «Хенджин». В честь вашего престолонаследия и будущих свершений. При этих словах лицо принца снова потемнело. — Вот это мне и не нравится, — выдохнул он, и в его голосе зазвучала не детская обида, а что-то более глубокое и взрослое. — «В честь». Будто я уже что-то совершил. Будто моё имя — это просто ещё один фамильный герб, который нужно прибить к корме. Оно будет бороздить моря, заключать сделки, приносить богатство… а я… — Он запнулся, не в силах сформулировать то гнетущее чувство, что его имя, его сущность будут использованы как символ, в то время как он сам здесь, в ловушке чужих стен, не может справиться даже с собственным рабом и своими чувствами. Он не закончил фразу, но Минхо понял. Понял слишком хорошо. Он видел, как его господин меняется последние дни, как уходит в себя, как мучается из-за того самого раба с длинными прекрасными волосами, чьё имя обронил вслух в присутствии принцессы. — Имя — это ответственность, — тихо сказал Минхо. — Но оно также и честь. Возможно, когда-нибудь вы сами взойдёте на борт этого корабля и поведёте его… куда захотите. Хенджин горько усмехнулся. Куда захочу. Звучало как несбыточная мечта. Сейчас он хотел только одного — чтобы этот бесконечный, фальшивый пир наконец закончился, и он мог бы вернуться в свою холодную, тихую клетку, к источнику своей боли, который был ему дороже всей этой показной роскоши. — Возможно, — лишь бросил он в ответ, снова окидывая взглядом шумный, враждебный зал, чувствуя, как тяжесть на его плечах становится невыносимой. Внезапный, звонкий и полный искреннего восторга возглас прозвучал сбоку, заставив Хенджина вздрогнуть и подавиться собственным дыханием. — Ох! Корабль, названный в честь принца! Какая потрясающая и романтичная идея! Минхо начал похлопывать своего господина по спине, пока тот откашливался. Оба обернулись на источник звука. Перед ними стояла девушка, совсем не похожая на холодную и загадочную Сон Суа. Её длинные, медово-рыжие волосы были заплетены в толстую, живописную косу, перевитую голубыми лентами. Платье на ней было белым, воздушным, с вышитыми по краям мелкими полевыми цветами. Она выглядела как ожившая иллюстрация к пасторальной балладе. В её широко распахнутых глазах светились неподдельный интерес и мечтательность, а на губах играла смущённая, но радостная улыбка. — Ой, простите! — всплеснула она руками, и на её щеках вспыхнул яркий румянец. — Я так громко! Не хотела напугать. Я просто… не смогла сдержаться. Меня зовут Ан Соль. Я из королевства Солнечной Долины. Chairetaischtägen sys, prindzopf Hndzinger! Хенджин, наконец откашлявшись, собрался с мыслями и ответил на её поклон учтивым, но сдержанным кивком головы. — Prindesinnē, An Sölle. Добро пожаловать! Её смущение, казалось, только усилилось от его официального тона, и она потупила взгляд, но ненадолго. — Как вам пир? Чувствуете себя… хорошо здесь? — спросила она, и её вопросы звучали по-детски прямо, без подвоха. — Приемлемо, — сухо ответил Хенджин, всё ещё пытаясь прийти в себя после её внезапного появления. — Всё очень… пышно. Но Ан Соль уже ухватилась за предыдущую тему, её глаза загорелись новым огнём. — О, раз уж речь зашла о кораблях! Я обожаю истории о морях! Представляю, как здорово было бы увидеть настоящего корсара! Или самой отплыть куда-нибудь в бескрайние воды, навстречу опасностям и приключениям! Хенджин невольно фыркнул, и на его губах появилась тень улыбки. Эта девушка была на редкость непосредственной. — Существует старая морская легенда, принцесса, — заметил он с лёгкой иронией. — Говорят, девушка на судне — к несчастью. Отвращает удачу. Ан Соль рассмеялась, звонко и беззаботно, и неожиданно хлопнула его по плечу, как старого приятеля. — Да бросьте! Это же бред собачий! Никакая я не помеха, я бы стала талисманом! Позади неё, подобно скале, стоял её слуга — широкоплечий, суровый мужчина с каменным лицом. Он едва заметно перевёл взгляд на Минхо и сказал глухим, ровным голосом: — Прошу прощения за мою госпожу. Она… обладает живым воображением и порой забывает о светских условностях. Минхо, всё ещё слегка ошарашенный, пожал плечами. — Ничего страшного. Мой господин тоже… человек с характером. И как будто в подтверждение его слов, голос Хенджина вдруг стал низким и властным, тем тоном, который не терпел возражений. — Принцесса Ан Соль. Ваша пылкость похвальна, но ваш жест неуместен. Он не повышал голоса, но в его интонации была такая сталь, что улыбка мгновенно сошла с лица девушки, и она отпрянула, инстинктивно сжавшись от внезапного страха. На секунду в её мечтательных глазах отразился испуг. Заметив это, Хенджин тут же смягчился. Он вздохнул. — Простите. Я не хотел вас пугать. Просто… вам стоит быть немного скромнее. Мир, увы, не так романтичен, как в балладах. Ан Соль тихо, уже с опаской, хихикнула, кивая. Она быстро оправилась, но теперь держалась на почтительной дистанции. — Вы… вы правы, принц Хенджин. Простите ещё раз. Желаю вам хорошего вечера! Она сделала неловкий, но милый реверанс и, развернувшись, почти побежала прочь, её белое платье колыхнулось, как парус. Её слуга бросил Хенджину и Минхо короткий, ничего не выражающий взгляд и тяжело зашагал вслед за своей порывистой госпожой. Минхо выдохнул. — Ну и характер… Хенджин молча наблюдал, как рыжая коса мелькает среди гостей. После ледяной проницательности Сон Суа эта вспышка наивного, почти детского романтизма была как глоток свежего, хоть и ветреного, воздуха. Но и она лишь подчеркнула общую абсурдность вечера. Одни девушки читали его мысли, другие грезили о пиратах, сын хозяина унижал его слугу, а он сам… он сам разрывался между необходимостью играть принца и всепоглощающим желанием быть где угодно, только не здесь. — Мечтательная, — тихо сказал он, больше себе. — И беззащитная в своей искренности. Таким здесь не выжить. Он снова потянулся к бокалу, но вино казалось теперь ещё более кислым. До конца пира оставалась целая вечность. Вэтот момент Хенджин увидел, как к ним через зал движется новая фигура. И снова девушка. Но эта… она была другой. Она несла свою красоту не как украшение и не как оружие. Это была данность, как сама собой разумеющаяся вершина горы. Длинные, тёмные волнистые волосы были убраны с лица простой, но изящной серебряной диадемой. Её платье, скорее всего, было самым дорогим в зале, но его кружевные вставки и изысканный крой говорили не о богатстве, а о безупречном, сдержанном вкусе. Она шла спокойно, её серьёзный, задумчивый взгляд скользил по залу, будто оценивая не людей, а шахматную доску. Во всей её осанке чувствовалась внутренняя сила и тихая, непоколебимая уверенность. Она остановилась перед Хенджином, и её первыми словами был не формальный поклон, а совет, выданный тихим, ровным голосом, будто она делилась секретом. — Poure né pâs sé nóyer éntré léze sourire, óne déve souveníre qué la plúpart desé les kéraigne le sileñce moû plos ke vôtre courroî. Souvent, il suft doument dé ne pa hâteâre so reponse. Хенджин, привыкший за вечер к лести, допросам и романтическим вздохам, на миг застыл. Её слова попали прямо в цель, в самое сердце его сегодняшнего отчаяния. Ему это… понравилось. Он кивнул, впервые не как принц на автомате, а как человек, принимающий мудрое замечание. — Ён Джунхи, — представилась она, слегка склонив голову. — Из Эландора. Эландор. В памяти Хенджина щёлкнуло. Мать как-то упоминала о талантливой девушке, дочери эландорского короля, чья игра на лире могла «растопить лёд в сердце». Так вот она. — Принцесса Ён, — ответил он, и в его поклоне на этот раз была доля неподдельного уважения. — Добро пожаловать. Мне говорили о вашем искусстве. — Говорили и о моём положении, полагаю, — в её глазах мелькнула лёгкая, понимающая усмешка. — В нашем мире, где предсказатели читают судьбу по звёздам и кофейной гуще, моя судьба, кажется, уже предрешена безо всяких гаданий. Разговор зашёл легко, будто они продолжили беседу, начатую давным-давно. Джунхи рассказала, что её родители привезли её сюда не только для политических переговоров, но и с явной надеждой «пристроить» — найти выгодную партию, жениха, которого она «не хочет даже видеть, не то что узнавать». Хенджин усмехнулся, и в этот раз усмешка была не горькой, а виноватой, признательной. Он слишком хорошо понимал это чувство. — А я, — продолжила она, и в её спокойном голосе прозвучала твёрдая сталь, — хотела бы отдать свою жизнь не замужеству, а учёбе. Поступить в Императорскую Академию Искусств. Играть. Сочинять. Жить в мире, который создаёшь ты сам, а не в том, что тебе навязали. — Я вас понимаю, — сказал Хенджин, и слова вырвались у него сами, без прикрас. — Я бы хотел… просто путешествовать. Жить не по протоколу. Быть обычным человеком, который может выбирать, где ему быть и с кем. Но этого… этого никогда не будет. — Нет, — тихо согласилась Джунхи. — Не будет. Но это не значит, что мы должны сдаться и играть только их роли. Можно играть и свою. Пусть тихо. Пусть в четырёх стенах. Но свою. И в этот момент Хенджин осознал нечто удивительное. Ему было приятно с ней разговаривать. Не как принцу с принцессой, а как человеку, нашедшему родственную душу в душном, чужом море. В ней не было ледяной проницательности Сон Суа, которая пугала, и не было наивной восторженности Ан Соль, которая утомляла. В Джунхи сочетались и холодный, аналитический ум, и глубокая, сдержанная эмоциональность. Она была сильной, уверенной, лидером по натуре, но лидером, который не давил, а видел. Она размышляла, а не подчинялась. И, признаться себе, она ему даже понравилась. Не как возможная партия — мысль об этом всё ещё отдавала тошнотворным привкусом договора, — а просто как человек. Как островок здравомыслия в этом безумии. — Ваш совет насчёт тишины, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — пожалуй, самый ценный, что я получил сегодня. Спасибо. Она едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке была не победа, а просто… понимание. — Пользуйтесь, принц Хенджин. А теперь, боюсь, мне пора вернуться к моим «политическим делам». Было приятно поговорить с тем, кто слушает, а не просто оценивает. Она сделала лёгкий, элегантный реверанс и отошла, оставив после себя ощущение не пустоты, а странного, почти болезненного облегчения. Хенджин смотрел ей вслед, и впервые за весь вечер угнетающая тяжесть на плечах казалась чуть менее невыносимой.