Запретная любовь

Воздух в покоях Хенджина был густым от аромата благовоний. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, украшенные мозаикой с изображением богов золотили пылинки, танцующие в тишине. Хенджин, принц, чья кровь текла с примесью божественной искры, сидел на резном ложе, ощущая на себе прикосновения Феликса. Феликс, с ловкостью и нежностью одевал Хенджина в белоснежную тогу. Ткань, тонкая, как паутина, струилась по плечам, а золотая полоска, вышитая искусными руками, подчеркивала благородство его осанки. Но Хенджин не мог насладиться этим моментом. Его взгляд, обычно полный уверенности, сейчас был омрачен тревогой. Феликс, его Феликс, не смотрел на него. Его пальцы, тонкие и проворные, скользили по ткани, но глаза были устремлены куда-то вдаль, в пустоту. Хенджин хмурился, чувствуя, как внутри нарастает неприятное ощущение. — Феликс, — его голос прозвучал глухо, почти неуверенно. — Почему ты не смотришь на меня? Феликс замер на мгновение, но не поднял глаз. Его плечи слегка напряглись. — Вы же знаете, господин, — ответил он ровным, безэмоциональным тоном, который резал слух Хенджина. — Я всего лишь раб. Хенджин почувствовал укол в сердце. — Раб? Но… мы же не так… — Мы — раб и принц, — перебил его Феликс, наконец, подняв взгляд. Но в его глазах не было ни тепла, ни прежней искры. Только холодная, отстраненная вежливость. — И только такие отношения должны быть между нами. Это закон. Это порядок. Слова Феликса, сказанные с такой убежденностью, словно ледяной водой окатили Хенджина. Он почувствовал, как внутри что-то сжимается, болезненно и остро. Он не понимал. Разве сейчас, в этот момент, когда они были так близки, когда он чувствовал тепло его рук, разве это так важно? Разве не могли они забыть о титулах, о статусе, хотя бы на миг? — Но почему? — прошептал Хенджин, его голос дрогнул. — Почему ты так холоден? Почему не общителен, как раньше? Что изменилось? Феликс отступил на шаг, его взгляд стал еще более отстраненным. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с силами. — Это важно, принц, — произнес он, и в его голосе прозвучала сталь. — Очень важно. Потому что если я позволю себе забыть, кто я, и кто вы, то потеряю себя окончательно. А вы… Вы должны забыть все. Вы — принц. Ваши мысли должны принадлежать трону и благополучию страны, а не… не мне. С этими словами, Феликс, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел из покоев, оставив Хенджина одного, в тишине, наполненной ароматом благовоний и горечью невысказанных слов. Золотая полоска на его тоге казалась теперь не символом величия, а тонкой, болезненной нитью, разделяющей два мира, которые, казалось, были так близки. Солнце, словно золотой диск, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные и оранжевые тона. Пыльная дорога, извиваясь, уходила вдаль, теряясь в мареве. По ней, мерно покачиваясь, двигалась карета, запряженная могучим верблюдом. Его широкие лапы бесшумно ступали по песку, поднимая легкие облачка пыли. Внутри кареты, обитой дорогими тканями, царила своя атмосфера. Отец Хенджина, широкоплечий мужчина, оживленно что-то рассказывал своему брату, дяде Хенджина. Их голоса, полные веселья и предвкушения, доносились до юноши обрывками фраз. — Милые дамы… Ты точно найдешь там свою будущую жену… — слова отца, казалось, были пропитаны запахом вина и праздника. Хенджин сидел напротив, один, подперев щеку рукой. Его взгляд был устремлен вдаль, туда, где небо сливалось с землей. Он не слушал разговоры отца и дяди, его мысли были далеко, в другом месте, с другим человеком. В его голове эхом отдавались слова Феликса: «Вы — принц. Ваши мысли должны принадлежать трону и благополучию страны, а не… не мне». «Принц…» — горько усмехнулся Хенджин про себя. Что толку от этого титула, если он не может быть с тем, кого любит? Что толку от трона, если его сердце принадлежит другому? Феликс… Его имя было словно сладкая песнь, которая не давала покоя. Его образ, его смех, его глаза — все это было запечатлено в памяти Хенджина, словно высечено на камне. Он вспоминал их тайную встречу, их долгие разговоры под покровом ночи, их прикосновения, полные нежности и страсти. Феликс был для него всем: другом, возлюбленным, смыслом жизни. Но Феликс был прав. Он был принцем, и его судьба была предрешена. Он должен был жениться на принцессе из знатного рода, чтобы укрепить связи между государствами, чтобы обеспечить благополучие своей страны. Но как он мог забыть Феликса? Как он мог перестать думать о нем? Его сердце сжималось от боли при мысли о том, что они никогда не смогут быть вместе. Он хотел, чтобы Феликс всегда был рядом, чтобы его смех наполнял его дни, чтобы его прикосновения успокаивали душу. Карета продолжала свой путь, унося Хенджина все дальше от его мечты. Впереди ждал пир Пхен Доëна, влиятельного человека, известного как в Элиопии, так и за рубежом. Там будут знатные дамы, красивые и образованные, готовые стать его женой. Но ни одна из них не сможет заменить Феликса. Ни одна из них не сможет занять место в его сердце. Хенджин закрыл глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Но образ Феликса был слишком силен, слишком реален. Он был словно тень, которая следовала за ним повсюду. И Хенджин знал, что никогда не сможет избавиться от этой тени. Он был принцем, но его сердце принадлежало Феликсу. И это было то, что он не мог изменить. Пыль, поднятая колесами кареты, оседала медленно, золотистой дымкой окутывая величественный особняк. Он стоял на холме, словно древний храм, высеченный из мрамора и украшенный колоннами, чьи капители были увенчаны изображениями богов и героев. Вокруг простирались оливковые рощи, а вдали, за синей дымкой, угадывались очертания гор. Дверца кареты распахнулась, и из нее, словно два разгульных сатира, вывалились отец Хенджина и его дядя. Их лица были раскрасневшимися, а смех, громкий и заливистый, разносился по округе, отскакивая от стен особняка. Они шли, покачиваясь и даже запинаясь, обнимая друг друга за плечи, и их разговор, полный шуток и непристойных намеков, касался исключительно «красивых дам». Они были настолько поглощены своим весельем, что не замечали никого вокруг, словно мир сузился до их братства. Хенджин вышел из кареты следом. Его взгляд был слегка омрачен. Возле кареты его уже ждал Минхо. Он, сдержанный и всегда безупречно одетый, поклонился, его глаза выражали привычную преданность. — Как доехал, господин Хенджин? — спросил Минхо, его голос был тихим и уважительным. Хенджин вздохнул, поправляя складки своей тоги. — Утомили меня, Минхо. Разговоры отца и дяди… они словно бесконечный пир, где вместо амброзии — лишь пустые слова и хмельной смех. Минхо понимающе кивнул. — Я приказал приготовить для вас покои, господин, — сказал Минхо. — Они находятся в западном крыле, там тихо и спокойно. Вы сможете отдохнуть от дороги и… от шума. Хенджин слабо улыбнулся. — Благодарю тебя, Минхо. Ты всегда знаешь, что мне нужно. Пока отец и дядя, продолжая свой смех и разговоры, направлялись к парадному входу особняка, Хенджин и Минхо пошли по другой дорожке, ведущей к боковому входу. Хенджин оглянулся на величественное здание, на его колонны, на статуи, что, казалось, наблюдали за ним с немым укором. Он вошел в особняк, и тишина западного крыла, словно прохладный ветерок, окутала его. Хенджин шагал по прохладным, полутемным коридорам западного крыла, и каменные стены, казалось, впитывали каждый звук, оставляя лишь гулкое эхо его собственных шагов. Но оно было ничто по сравнению с грохотом мыслей в его голове. Он хмурился, даже не замечая напряжения на собственном лице. Брови сдвинулись в резкую, почти болезненную складку, губы плотно сжались, превратившись в тонкую, недовольную черту. В уголках глаз застыла тень недоумения и обиды, глубокой, как колодец. Как он мог? — этот вопрос бился в висках навязчивым, мучительным ритмом. Отец. Человек, который должен был знать его если не сердцем, то хотя бы видом. Они приехали сюда, в этот чопорный, душный особняк, под предлогом выбора невесты. Будущей хозяйки, фамильной драгоценности, очередной стратегической клетки на шахматной доске их рода. А у него уже было свое сокровище. Тихое, светлое, запретное. В памяти всплыло лицо Феликса — нежное, как первый свет зари, с глазами, в которых танцевали искорки доброты и той тихой печали, что делает взгляд бездонным. Руки Феликса, знающие труд, но прикосновения которых были невесомы, как пух. Его смех, приглушенный, словно он боялся потревожить саму воздух, но от этого еще более драгоценный. И этот смех он должен был променять на чопорные улыбки незнакомой аристократки? Это тепло — на холодный, рассчитанный союз? Хенджин остановился у высокого окна, уставившись в сад, где тени уже начинали удлиняться. В его взгляде, обращенном в никуда, плескалась горечь. Он чувствовал себя марионеткой, чьи нити дергали, не спрашивая о желаниях сердца. Предательство отца казалось тем горше, что было облачено в заботливую упаковку, в этот смех и беспечные разговоры у парадного входа. Его будущее, его единственную возможность на истинное счастье, продавали с молчаливого согласия, даже не видя в этом сделки. Он сжал кулаки, ногти впиваясь в ладони. Хмурость на его лице углублялась, превращаясь в маску отчужденной боли. Особняк давил на него своей величественной тишиной, каждый портрет на стене казался немым обвинителем. Они все смотрели на него, требуя подчинения, порядка, следования пути. А путь его сердца вел в другую сторону — туда, где ждал тот, с кем нельзя было быть вместе. Туда, где любовь была тихим восстанием, которое, он чувствовал, обречено на поражение под тяжелым взором семьи и этих каменных стен. — Мой господин, — тихо позвал Минхо. — Вы смотрите в окно, но не видите сада. О чем задумались так сурово? Хенджин даже не повернул головы. — О пустяках, Минхо. О делах, которые тебя не касаются. — Пустяки не оставляют таких теней в глазах, — мягко, но настойчиво возразил слуга. Он подошел ближе, его голос стал тише, почти доверительным. — Мое дело — служить вам. А чтобы служить хорошо, нужно понимать, что терзает сердце господина. Хенджин наконец оторвал взгляд от окна и посмотрел на Минхо. В верном слуге он видел не просто прислугу, а того, кто вырос рядом с ним, кто укрывал его детские шалости и выслушивал юношеские печали. Тщетность лжи стала очевидной под этим проницательным, полным беспокойства взглядом. — Помнишь ту ночь? Когда я переспал с рабом. Минхо нахмурился, перебирая в памяти события. — Помню, конечно! Вы от меня убежали! — Его звали Феликс, — тихо произнес Хенджин, игнорируя возгласы слуги, и имя, словно священная реликвия, повисло в воздухе. Минхо замер. Потом глаза его медленно расширились, в них вспыхнуло сначала непонимание, а затем леденящий душу ужас. — Феликс… Тот самый Феликс, что сейчас… что прислуживает в ваших покоях? Тот, с ангельским лицом и слишком печальными глазами? Хенджин лишь молча кивнул. — Нет… — вырвалось у Минхо, и он отступил на шаг, будто от физического удара. Он побледнел. — Ваше Высочество… неужели… Вы же не… Грех! Это великий грех! Совершать такое под кровлей дома вашего отца, прямо у него под носом! Слова Минхо, полные ужаса и осуждения, обрушились на Хенджина. Сначала он не понял, о чем речь. А потом, уловив смысл, его собственное лицо залила густая краска стыда и неловкости. — Минхо! Нет! — воскликнул он, и его голос прозвучал резко, почти обиженно. — Ты совсем не понял! Ничего такого не было! Слуга застыл в ошеломленном молчании, давая хозяину опомниться и продолжить. Хенджин отвернулся, проводя рукой по лицу. Смущение сменилось горькой досадой. — Это была не просто близость, Минхо. Это было… падение и полет одновременно. Мы думали, что буря и тайна укроют нас. Что у этой ночи не будет последствий. Что она останется вне времени. Он открыл глаза, и в них стояла такая тоска, что Минхо невольно отступил. — А потом он появился в нашем доме. Как подарок для меня. Как вещь. И все, что было между нами… он отрезал это, как гнилую ветвь. Он стал холодным, как этот мрамор. Говорит только «да, мой господин» и «нет, мой господин». А в глазах… в глазах пустота. Или страх. Или и то, и другое. Он говорит, что нам не суждено. Что между нами пропасть, через которую нельзя перешагнуть. Минхо, придя в себя от первоначального шока, медленно выдохнул. Страх в его глазах сменился тяжелой, неподдельной грустью. Он опустил голову. — Он прав, господин. Хенджин резко обернулся, в его взгляде вспыхнул протест. — Прав, мой господин, — тихо, но твердо повторил Минхо. — О, господи… Если бы кто-то узнал… Одна ночь с рабом — это позор, который можно было бы скрыть, списать на юношескую глупость вдали от дома. Но продолжать это здесь, под самой крышей вашего отца, зная, кто вы есть друг для друга… Это смертный приговор. Ему. Смертный и мучительный. Он — раб. Вы — принц, наследник одной из самых древних фамилий. Даже взгляды ваши не должны пересекаться на одном уровне. То, что вы чувствуете… это путь, усыпанный шипами. Шипами позора для вашего имени, гибели для вашего будущего и верной смерти для него. Каждое слово Минхо падало, как камень, в тишину коридора. В них не было осуждения, только горькая, выстраданная правда слуги, который видел законы этого мира куда яснее своего романтичного господина. Хенджин молча смотрел в пол. Гнев и протест внутри него гасли, сменяясь леденящим, беспомощным осознанием. Минхо не предавал его. Минхо просто повторял то, что шептал ему сам внутренний голос, и то, что уже сказал Феликс своей ледяной вежливостью. Разные миры. Разное стекло. И любовь, пытающаяся пробиться сквозь эту преграду, могла лишь разбиться сама, поранив всех осколками. — Так что же мне делать? Забыть? Смотреть, как отец выбирает мне невесту, зная, что мое сердце уже… что оно уже принадлежит? — Да, — ответил Минхо без колебаний, и в его глазах стояла бездонная жалость. — Вы должны забыть. Ради него. Чтобы он жил. Чтобы выжили вы оба. Иногда самая сильная любовь — это та, от которой отказываются, чтобы спасти любимого от пламени.