Искры Хрома

Ночь пройдет, и всё начнётся как по новой Вечность в сердце и на теле тоже вечность Ведь ты ранишь себя больше любой болезни

***

В конце недели Гарри, Рон и Гермиона решили, что самое время устроить «попойку», приглашая весь поток восьмого курса и пару человек с седьмого, в том числе и Слизерин, назначая встречу в гостиной Гриффиндора в восемь часов вечера. Воздух в гостиной Гриффиндора был густым от смешанных запахов: Волшебного вишнёвого пунша, магловского пива и огненного виски. Комната, отстроенная заново, пахла ещё свежим деревом и краской, но сегодня её заполонила жизнь или ее видимость. Они собрались не все. Не могло быть «всех». Но их было достаточно, чтобы шум стоял. Это был седьмой и восьмой курс — курс выживших, курс тех, кто вернулся за призраком нормальной жизни, или просто не знал, куда ещё податься. Даже Драко Малфой не оставался в стороне, выпивая с горла своего же принесенного эльфийского вина и не отрываясь смотрел на Поттера, который, казалось, был погружен в свои мысли. Минуту он колебался, а затем решительно подошел к объекту своего внимания. — Поттер, — произнес Малфой, его голос звучал неожиданно спокойно. — Малфой, — ответил Гарри, протягивая руку своему когда-то заклятому врагу, чья магия была серой с мелко заметными волнами и прослойками яркого света. — Я хотел поблагодарить тебя, за то что спас жизнь и в зале Визенгамота меня и мою mama. От имени рода Малфой, я признаю долг жизни роду Поттер, да будет магия свидетель. Если бы не ты, то… — Я просто сделал, то что было правильным, Драко. Никто не должен страдать из-за ошибки отцов — Перебил Малфоя, лишь бы не слышать снова слова благодарности. Благодарность за что? Что именно он был мишенью для Волан- де- Морта. Что ж спасибо. Не стоит. — Насчет клятвы, я Гарри Джеймс Поттер признаю, что род Малфой ничего не должен. Да будет магия мне свидетель — Кончай Драко, я хочу забыть это, как страшный сон. Не надо мне долгов и знаешь, — не давая вставить слова, продолжил Гарри, — Когда мы были в школе, я никогда бы не подумал, что мы окажемся здесь вместе — Пытаясь поменять тему сказал Поттер. Драко кивнул, его лицо стало серьезным. — Да, времена изменились. Мы все пережили многое. Гарри улыбнулся. — Может быть, это и есть начало чего-то нового? Малфой посмотрел на него с недоверием, но затем тоже улыбнулся. — Возможно. За новое начало? Они подняли свои бутылки Эльфийского вина и Огненного виски с корицей, столкнули их друг с другом, чувствуя, как старые обиды постепенно растворяются в воздухе. Вечеринка продолжалась, и вокруг них собирались друзья и однокурсники, все были готовы напиться до потери сознания. Гарри присел в большое кресло у камина, чувствуя, как тепло огня смешивается с тёплой волной от третьего стакана виски. Рон, раскрасневшийся, жестикулировал, рассказывая Навилу и Симусу Финнигану, как они с Гермионой «не совсем легально» расширили палатку, чтобы уместить библиотеку. Гермиона, сидя рядом на подлокотнике, закатывала глаза, но её рука лежала на плече Рона, и её магическая аура, видимая Гарри как тёплые, лиловые завитки, пульсировала спокойно и счастливо. В этот момент Гарри вспомнил, что буквально неделю назад у подруги была не стабильная с валунами магия. Гарри был счастлив за подругу. Луна Лавгуд, её волосы украшены живыми светлячками в миниатюрной сетке, философски рассуждала о том, что возвращение в Хогвартс — это лучший способ «перезарядить аурозаряжатели души после взаимодействия с Нюхлерами на уровне астрала». Джинни, сидевшая на полу, прислонившись к ногам Гарри, закинула голову и засмеялась — звонко, беззаботно, и этот звук на секунду рассеял туман в голове Гарри. Он пытался. Боже, как он пытался влиться в этот вечер, в эту картинку «счастливого продолжения». Он пил тосты — за павших, за выживших, за «новые старые начала». С каждым глотком острота прошлого притуплялась, краски мира вокруг становились чуть размытее, чуть мягче. Его дар, его проклятое зрение, тоже сдавалось под натиском алкоголя: магия людей расплывались в приятные, неяркие пятна, теряя чёткие, беспокойные очертания. — Значит, твой дополнительный предмет… у него? — Джинни повернулась к нему, её карие глаза, блестящие от выпитого, смотрели снизу вверх. В её магии танцевали весёлые оранжевые искорки, но они были какие-то вязкие. — Да, — Гарри сделал ещё глоток. — «Оккультная алхимия». Звучит, будто он будет варить философский камень из слез первокурсников и моих в придачу. — Следи за собой, — сказала Гермиона, её голос приобрёл ту заботливую, слегка наставительную нотку, которая появлялась после второй порции пунша. — Он… он другой после всего. Но всё ещё Снейп. — Он всегда был «другим», — фыркнул Рон. — Теперь просто призрак с правом вычитать очки. Наливать будем? К полуночи «нормальность» достигла своей критической, шумной массы. Кто-то завёл волшебный граммофон, и музыка, странная смесь мелодий маглов и волшебных баллад, заполнила комнату. Пары закружились в импровизированном танце. Гарри чувствовал, как Джинни прижимается своей задницей к его паху, её запах — корица, трава и что-то неуловимо-электрическое — перебивал запах алкоголя. Её смех вибрировал. В её прикосновениях было что-то отчаянное, цепкое, как будто она тоже хваталась за этот вечер, как за спасательный круг. Впрочем как и ее магия, она тоже была цепкой, чем-то похожей на магию Драко, но более вязкой. Он не помнил, кто предложил «пройтись по замку, для старых времён». Может, Дин Томас. Может, Симус. В памяти всё спуталось в весёлую, тёплую кашу. Он помнил, как они бежали по коридорам, глупо хохоча, как эхо разносило их шаги, помнил, как Рон пытался поймать болтливый рыцарский доспех, а Гермиона по привычке умоляла всех вести себя тише, но сама не отставала и смеялась во весь голос. Помнил, как они с Джинни отстали от всех. Остановились у огромного готического окна в одном из дальних, тёмных коридоров. Лунный свет лился внутрь серебристым потоком, выхватывая из тьмы её рыжие волосы, делая их почти белыми, и вспыхивая в её глазах. — Ты целую вечность не целовал меня, — прошептала она, и в её голосе не было упрёка, только жажда. Жажда подтверждения, что жизнь — вот она, горячая, настоящая — я знаю, что между нами все закончилось, что ты еще не отошел от войны, как впрочем и я, но не ты один потерял близких в этом кошмаре. Я хочу утонуть в эту ночь с тобой, Гарри, прошу, позволь мне. И он поцеловал её. Сначала нежно, пробуя, вспоминая вкус. А потом — со всей накопленной за месяцы разлуки, страха, боли яростью жизни. Это был поцелуй-битва, поцелуй-утверждение. Алкоголь и адреналин пели в крови дуэтом. Руки сами находили путь под её свитер, а её пальцы впивались в его спину, притягивая ближе. — Гарри… — её дыхание было прерывистым, горячим у его уха. Он не думал. Действовало только тело, жаждавшее забыться, слиться, почувствовать что-то кроме тяжести в груди и мерцающих видений. Он приподнял её, посадил на широкий, холодный подоконник. Каменная резьба впивалась в бёдра, но им было не до того. Свитер слетел куда-то на пол. Её кожа в лунном свете казалась фарфоровой, усыпанной веснушками-искорками. Его собственное зрение, притупленное алкоголем, всё же уловило её ауру — теперь она была алым, алым вихрем, горячим и безрассудным. Портреты были приглушены фоном его магии, рядом с ним тряслись доспехи рыцаря. Он вошёл в неё резко, и она вскрикнула, но не только от боли — от чего-то иного, от освобождения. Движения были грубыми, отчаянными, лишёнными былой нежности их юности. Внушительного размера член скользил внутри ее промежности, вдавливаясь по самые яйца. Это был не любовный акт. Это был акт отчаянья. Каждый толчок, каждый стон, каждый укус в губу был попыткой прогнать призраков, заполнить пустоту, доказать, что они ещё живы и могут чувствовать так. Гарри закрыл глаза, уткнувшись лицом в её шею, дыша её запахом, теряясь в ритме. И в этот миг, на пике, когда мир сузился до точки жара и напряжения, его проклятый дар прорвался сквозь алкогольный туман. Он увидел. Не её ауру. Не лунный вязкий свет. В глубине коридора, в нише за тяжелой драпировкой, стояла тень. Не просто темнота — тень, поглощающая свет. И в ней — два уголька, две точки абсолютной черноты, впившиеся в них. И вокруг этих глаз, слабо светясь в отражённом лунном свете, переливался жидким, ядовитым металлом хром. Снейп. Он стоял недвижимо, как статуя. Он всё видел. И от него исходила не ярость, не презрение. Исходила волна. Волна такого леденящего, концентрированного, бесконечно сложного чувства, что Гарри, даже в своём полупьяном, затуманенном состоянии, почувствовал его физически — как удар в солнечное сплетение. Там была и ярость, да. Но не на них. На себя. Там была боль, острая, как клинок. Там было что-то вроде… голода. И всепоглощающая, горькая как полынь, тоска. «Хром» на видимом в тени лице Снейпа не бушевал. Он медленно, тяжело переливался, и с каждым движением Гарри, с каждым стоном Джинни, эти переливы становились чуть резче, чуть болезненнее. Гарри замер на мгновение, тело всё ещё напряжено, разум пытаясь осознать ужас и неловкость этого наблюдения. Но Джинни, почувствовав его паузу, прошептала: «Не останавливайся…», обвила его ногами и потянула к себе, и волна физического ощущения смыла шок, затопила всё. Он закрыл глаза, чтобы не видеть. Закончил быстро, почти грубо, с тихим, подавленным стоном, в котором смешались наслаждение, стыд и смутная тревога. Когда он снова открыл глаза, дрожа и отстраняясь, ниша в конце коридора была пуста. Только тяжёлая драпировка слегка колыхалась, будто от сквозняка. Или от чьего-то ухода. Они молча оделись. Веселье в них разом улетучилось, оставив после себя пустоту и липкий, неловкий холод. — Пойдём назад, — глухо сказал Гарри, не глядя на Джинни. Она кивнула, поправляя волосы. Её аура, ещё недавно алая, теперь была потухшей, серо — вязкой. Они вернулись в гостиную, где вечеринка уже клонилась к сонному завершению. Рон дремал, развалившись на диване, Гермиона, прикрыв глаза, лежала у него на груди. Никто ничего не спросил. Гарри сел в своё кресло и уставился на угасающие угли в камине. Он больше не чувствовал опьянения. Только тяжесть. И перед глазами стояло одно: две чёрные точки во тьме и медленное, страдальческое движение «хрома» в лунном свете — Но почему? Тысяча вопросов крутилось в голове и ни одного ответа. Это было не вторжение. Это было откровение. Снейп не вышел, не накричал, не отнял очки. Он просто стоял и смотрел. И в этом молчаливом наблюдении было что-то куда более интимное и пугающее, чем любая ярость. Гарри вдруг с абсолютной, трезвой ясностью понял: их второй урок начнётся не с алхимии. Он начнётся с этого взгляда в темноте. С этого немого, всевидящего, раненого присутствия. И граница между ними, та самая, что всегда была чёткой — ненависть, вражда, неприязнь — была давно навсегда стёрта. Еще в той хижине, когда он умирал у него на руках. Теперь она заменена на что-то неизмеримо более сложное, опасное и тёмное. Он почувствовал, как его шрам, холодный и молчаливый всю вечеринку, слабо, но отчётливо заныл. Следующую неделю Гарри прожил в состоянии тупого, отстранённого онемения. Картина из тёмного коридора — два светящихся узором глаза в тени — вставала перед ним в самые неподходящие моменты: За завтраком, когда он пытался слушать очередной план Гермионы по расписанию; на уроке Трансфигурации, когда Макгонагалл объясняла продвинутое превращение позвоночных; даже в душе, когда струи горячей воды пытались смыть с кожи невидимый след чужого взгляда — Да когда же это кончится? Про себя подумал Поттер. Снейп на общих занятиях был похож на идеально вырезанную из черного льда статую: непроницаемый, резкий, безупречно отстраненный. Ни намёка на тот хаос переливов, что Гарри видел в коридоре. Это замалчивание было громче любого крика. Второй урок должен был состояться поздно вечером. Гарри медлил в коридоре, оттягивая момент, когда ему снова придётся войти в ту подземную лабораторию, где воздух был густым от невысказанного. Он уже собирался толкнуть дверь, когда услышал из-за неё звук — приглушённый, сдавленный громкий стон. Или вздох. Полный такого отчаяния, что Гарри замер, рука застыла в воздухе. Он тихо приоткрыл дверь, не стуча. Снейп стоял посреди комнаты, спиной к входу. Но сейчас он не был собранным, острым, как бритва, профессором. Он был согнут, будто под невидимой тяжестью, одна рука с белыми костяшками вцепилась в край стола. Его чёрная рубашка была расстёгнуты на вороте, и Гарри увидел то, что обычно было скрыто. Хром не ограничивался запястьями и шеей. Он расходился по спине и плечам Снейпа сложными узорами — переплетением линий, напоминающим то ли корни ядовитого растения, то ли схему невероятно сложного заклинания. И сейчас этот узор не просто светился. Он горел. Ядовито-зеленым и блистательно — серым, цвета сменяли друг друга в судорожном, хаотичном ритме, как пульс в состоянии паники. От Снейпа исходило слабое свечение, отбрасывающее на стены безумные, пляшущие тени. Гарри застыл на пороге, поражённый. Это не было магическим упражнением. Это была агония. Он сделал неосторожный шаг, и половица под ним скрипнула. Снейп вздрогнул, как под ударом. Он резко обернулся, и Гарри увидел его лицо — искажённое не болью, а яростью, смешанной с чем-то вроде панического стыда. Его глаза были дикими, широко раскрытыми. Магия на его лице, обычно едва заметная, сейчас полыхал вдоль скул, как боевая раскраска. — Вон! — прошипел он, голос сорвался на хрип. — Я не звал вас! ВОН! Но Гарри не ушёл. Он не мог. Потому что в этот момент его собственный шрам, будто в ответ на этот всплеск чужой, тёмной магии, ответил. Тонкая, острая, как лезвие бритвы, искра белого света вырвалась из его лба и метнулась не в чашу, а прямо к Снейпу. Она вплелась в клубящийся комок на его груди и на мгновение осветила узор изнутри, сделав его пронзительно ясным. Снейп ахнул, будто его ударили током. Он отшатнулся, прижав руку к тому месту, куда попала искра. Хаотичное буйство «хрома» на его коже замерло, затем схлынуло, сменившись медленным, тягучим переливом — теперь уже свинцово-серым, усталым. В лаборатории воцарилась гробовая тишина. Даже аппарат на потолке затих. — Что… что это было? — тихо спросил Гарри, не в силах отвести взгляд от груди Снейпа, где ещё тлел слабый серебристый отсвет его искры. Снейп не отвечал. Он тяжело дышал, собирая себя по кусочкам. Он застёгивал рубашку дрожащими пальцами, снова пряча свою тайну под чёрную ткань. Когда он наконец поднял голову, в его глазах не осталось и тени ярости. Там была лишь бесконечная, леденящая усталость и что-то вроде обречённости. — Резонанс, — пробормотал он наконец, и это слово прозвучало как приговор. — Глупый, неизбежный резонанс. Ваша аномалия и моя… отходы. Они настроены на одну частоту. Он отвернулся, его плечи были неестественно прямыми, будто он держал на них каменную плиту. — Урок отменён. Уходите. — Но… — УВОЛЬТЕСЬ, ПОТТЕР! — это был уже не шип, а хриплый, сорванный крик, в котором дрожала последняя граница самоконтроля. Гарри вышел. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что со стены напротив осыпалась штукатурка.