Прошлое не властно.

Прошло два дня. Ко мне пришла мать Саске, а следом явились и портные, чтобы снять мерки для свадебного платья. Мама и Микто-сан, крутились вокруг меня, а я стояла как статуя. На лице — ни улыбки, ни тени счастья, лишь оглушительная боль, тяжёлая и вязкая, словно свинцовый плащ. Все эти два дня я умоляла отца отменить свадьбу, расторгнуть договор. Но мои словаразбивались о холодную решимость его взгляда. Всё тщетно. Мать и будущая свекровь суетились, обсуждая детали: фасон платья, кружево, длину шлейфа. Я стояла, чувствуя себя как в кошмаре, будто наблюдаю со стороны, но не могу проснуться. Швея подошла ближе, и я невольно вздрогнула: её иголки казались миниатюрными гарпунами. Она втыкала их в ткань у самыхкраёв, иногда задевая кожу едва ощутимо, но я даже не морщилась. Боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Разговоры о свадьбе вызывали спазмы в желудке, к горлу подкатывала тошнота. Слёзы наворачивались на глаза, я быстро стирала их, не позволяя пролиться. Швея застегнула последнюю бусину на платье. Мать улыбнулась: — Она будет самой красивой невестой, которую когда‑либо видели. Тебе нравится? Микто-сан кивнула, глядя на меня с холодным одобрением. Я осмотрела себя, безразлично, почти брезгливо. — Да, очень. Мать хлопнула в ладоши, довольная. — Саске будет потрясён, когда увидит тебя в этом платье. — Она повернулась к матери Саске, и они обменялись многозначительными взглядами. Я опустилась в кресло. Они тут же переключились на обсуждение украшений, зала, списка гостей. В горле встал тугой ком, словно камень, мешающий дышать. — Какое украшение ты хочешь, дорогая? — спросила мать, глядя на меня с нетерпением. — И какие цветы ты хочешь в букет? — добавила Микто-сан приподняв бровь. Я замерла. Слова застряли в горле. — Я… — сглотнула, чувствуя, как учащается дыхание, а сердце бьётся, будто мотор на пределе. — Мне… В глазах засияли слёзы, яркие, горячие, предательские. — Мне нужно на воздух… Я вышла почти бегом, не дожидаясь ответа. За спиной матери переглянулись — обе поняли, что я на грани срыва. Но их разговор продолжился, будто ничего не произошло. Будто я уже не имела значения. Я выбежала на улицу, глотая воздух. Он резал дыхательные пути, но я жадно набирала его в лёгкие — будто только что пробежала кросс или вынырнула из воды. И это было ощущение, будто я тону. В собственной боли, страданиях, муках и агонии. И никто не хочет мне помочь… Закрыла рот ладонью — слёзы рвались наружу. Это должен был быть самый лучший день в моей жизни. Каждая девушка мечтает выйти замуж по любви… А не так! Моё счастье, мою жизнь украли. Растоптали, разбили вдребезги. Привалилась к холодной стене дома и смотрела в пустоту. Ветер трепал волосы, холодил мокрые щёки, но я не чувствовала ни холода, ни времени. Только глухую, всепоглощающую боль, которая сжимала сердце и не давала дышать. В голове крутились обрывки фраз: «Она будет самой красивой невестой…», «Саске будет потрясён…», «Ты будешь моей…» Каждое слово — как нож. Каждое — напоминание о том, что меня лишили выбора. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль была слабой, почти незаметной, но она хотя бы отвлекала. Хотя бы на миг вырывала из этого кошмара. — Почему? — прошептала в пустоту, и голос дрогнул. — Почему именно я? Но ответа не было. Только ветер, только шум листвы, только глухое биение сердца, которое всё ещё сопротивлялось, всё ещё кричало: «Я не хочу! Я не буду!» Слёзы катились по щекам — я больше не пыталась их поймать. Они падали на платье — на это прекрасное, нелепое платье, которое должно было символизировать счастье, но стало лишь саваном для моих мечтаний. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором — та книга, которую я разорвала в своей комнате. Страницы, разбросанные по полу, какостанки моей прежней жизни. «Всё ложь», — вспомнила я свой крик. И теперь это звучало как пророчество. Медленно сползла по стене, опустилась наземлю. Холодная трава впилась в кожу, будто пытаясь удержать. Просто сидела, обхватив колени, и смотрела на небо, которое становилось всё темнее. Где‑то там, за горизонтом, была другая жизнь. Жизнь, где девушки выходят замуж затех, кого любят. Где свадьбы — это праздник, а не казнь. Но не для меня. Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать остатки сил. Нужно встать. Нужно вернуться. Потому что даже если я умру здесь, на этой траве, ничего не изменится. Поднялась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Взгляд упал на свои босые ноги, испачканные землёй и травой. — Я ещё не сломлена, — прошептала, и в голосе прозвучала нотка, которую я сама не ожидала услышать. — Я ещё не сдалась. Я вошла обратно в дом. С меня сняли платье, отдали его, чтобы доработать мелкие детали. Я сидела в кресле, не слушая. Их рты не закрывались: то о количестве гостей, то о рассадке, то о меню. Мне было всё равно. Свадьба не интересовала меня ни капли. И тут я уловила краем уха разговор о девственности. Мать Саске, поглядывая на меня из‑под полуопущенных век, тихо спросила: — Она ведь девственница? Моя мать кивнула без тени сомнения: — Да, конечно. Я напряглась, стараясь не упустить ни слова. В этом, казалось, мог таиться выход. — Это правильно, — продолжила Микото-сан — Девушка обязана быть чистой в первую брачную ночь. Моя мать согласно кивнула. Я решилась подать голос: — А если… предположим, что… девушка не девственница? Обе женщины разом замолчали. Удивлённо уставились на меня. — Что ты имеешь в виду, дорогая? — осторожно спросила моя мать. Я захлопала глазами — медленно, как учат в пансионе для благовоспитанных девиц: — Ох, матушка, ничего. Я же сказала, просто предположим. Мать Саске прищурилась, внимательно изучая меня: — Что ты хочешь сказать, милая? Я выдержала паузу, затем мягко повторила: — Ничего… Просто спрашиваю. Что будет сдевушкой, которая не девственница? — Тон невольно стал резче. — Почему ты спрашиваешь такое? — насторожилась моя мать. — Это необычный вопрос для невесты. — Это просто вопрос, матушка. И я хочу на него ответ, — учтиво ответила я, чуть улыбаясь, как котёнок. — Тем более вы видели справку о моей девственности… Микото-сан удовлетворённо кивнула: — Да, конечно. Справка из частной клиники была предоставлена нам. Твой отец был очень тщательным в этом вопросе. Моя мать расслабилась, но всё же уточнила: — Но к чему ты клонишь, дитя моё? — Это просто вопрос, — снова улыбнулась я. Улыбка тронула уголки губ невидимая для них, но острая, как лезвие. " Ну скажите же мне." Мать Саске и моя мать переглянулись, затем окончательно успокоились. — Ну хорошо, — начала Микото-сан. — Если невеста не девственна в первую брачную ночь… Я навострила уши, ловя каждое слово. — то она будет считаться нечистой и недостойной для брака с благородным мужчиной, — её голос звучал холодно, и от этих слов в комнате будто стало на несколько градусов ниже. — Её семья будет опозорена. Я сжала под столом край юбки. Ткань треснула, незаметно, как и мой план. Медленно обвела взглядом комнату, улыбаясь про себя, рискованно, но. Это выход, пронеслось в голове. — Это ужасно, — произнесла я вслух. Микото-сан и моя мать согласно кивнули. — Да, ужасно, — подтвердила моя мать. — Древний закон благородных семейств. Незыблем. В груди зашевелилась робкая надежда. Я опустила глаза, скрывая блеск в них, и тихо произнесла: — Понимаю. Женщины вернулись к обсуждению деталей свадьбы, а я осталась сидеть, мысленно перебирая возможные пути. Если правила нельзя изменить, их можно обойти, думала я, чувствуя, как внутри разгораетсяогонь решимости. И я найду способ. Если не можешь уйти сама, заставь их тебя выгнать.