Vivitem Operis de Vias Exodites (ДЕМО)

— Думаю, мы пришли к договорëнности, владыка Сёнг-Ил, — Влодэк удовлетворённо сложил пальцы «домиком», упёршись локтями в древесину стола, — Наша армия будет скооперированно действовать для нанесения удара Элкхтхкха, чтобы отбросить их с вашей территории, и в дальнейшем, устранить все действующие ячейки Элкхтхкха по северо-восточной регионам Западной губернии Исёль-Ута, до границ Огъелакова и прилегающих волостей Морхольче. Также любые оспаривания и претензии на территории Южных губерний, прежде аннексированными Исёль-Утской Короной в Войне Трёх Серпов, признаются полностью аннулированными бессрочно. — Наша сторона, соответственно — помимо действий, обусловленных нынешним милитарным соглашением, обязуется войти в Конкордат Кармазынова-Сэпа, для духовно-земского союза меж Синодом Цусима и Советом Папской Экклезиархии, по условиям которого владения Церкви Цусима в Фучиками становятся частью протектората Понтифика Гжегожа Четырнадцатого, и приравниваются ко статусу сателлита Княжества Морхольче, таким образом становясь формально автономной частью Княжества, с сохранением политического присутствия Исёль-Утской Короны в лице Прелатов Цусима, в пределах духовно-земской юрисдикции, указанной в условиях конкордата. — Прекрасно. Раз вопросов более не осталось… — Посол потянулся к стопке бумаг на краю стола. Разрешения, договоры, расписки, чистый пергамент — разлетелись по шлифованной поверхности. — Остался, один. Зачем Вам это? Что Вы получите, переводя нашу Церковь под свой протекторат? — Это уже два вопроса, владыка Сёнг-Ил, — Влодек ехидно улыбался, как и всегда – но в глазах его виднелась холодная, сдержанная злоба. — Ответьте на мой вопрос, пан Влодэк, азарэмасу. Мужчина неожиданно встал из-за стола, и, резко — лицом, почти вплотную к уху старого царя. Приступ странного, мерзкого ощущения, необъяснимого удушья, поразил его, и рос только больше с каждым новым словом посла. Что-то противоестественное, тяжёлое, опутывало разум в паутине замысловатых словесных пассажей... Гипноз? Или что-то хуже? — Вам ничего не даст эта информация, владыка — потому что мы оба знаем, что этот протекторат Вам нужен даже больше, чем мне, как представителя суверенного князя Морхольче. Я могу поставить какие угодно условия, и Вы их примете — поскольку в Вашей стране не те обстоятельства, чтобы Вы строили из себя бога, со всем уважением. — С чего Вам вдруг решать, что я не могу просто выпнуть Вас отсюда восвояси, и объявить casus belli с Морхольтом — война, в которой участие принять захочет каждый Исёль-Утец лично? Наглецов, кто смеет попирать честь Синода, у нас принято колесовать и отправлять на корм насекомым в болота. — И Вы правда хотите объявлять священный поход на нас, лишь из-за того, что я сказал правду, владыка Сёнг-Ил? — хтонически довольное лицо посла, казалось, источало неестественную ауру силы, — Это было бы крайне неразумно, и приведëт к истощению Вашего народа. А условия, предложенные мной — буквально то же, что даром предоставить Вам огромные военные ресурсы Морхольта, для поддержания костяка вашего общества и страны. Эта сделка — исключительна, и таких у Вас больше не будет. — Не смей мне указывать, что для меня выгодно, а что нет, пшек. Я могу уничтожить тебя, всю твою драгоценную державу — если ты сейчас не заткнëшься и не начнëшь уважать мои решения и мои слова. Рискни ещë хоть раз меня спровоцировать — и вся династия Венцеслава осознает, на что действительно способна Исёль-Утская Империя. — Вы являет-тесь царством, а н-не… — Влодек поперхнулся, в его глазах проскочил испуг, немедленно подавленный — хватка Сёнг-Ил на его подбородке была как металлические тиски. — Давай, закончи фразу. И я действительно сделаю из этого Царства — Империю. Я согласен на твои условия. Вынимай бумаги. — Весьма мудро, владыка Сёнг-Ил. Поставим же подписи, — Влодэк почти что ничком выпал из хвата Тригонкалвес — и тут же встал ровно, отряхнувшись, со всë той же дежурной, ехидной ухмылкой. — Когда всё будет готово, к Его Величеству Венцеславу будет послан гонец с копиями. — Прекрасно. Тогда, разрешите откланяться. Мать-Земля да проложит вам дорогу, владыка Сёнг-Ил. — Отец-Небо да осветит ваш путь. Марико, рай-хэ, проводи гостя. Женщина, всë это время, недвижимо и бессловесно наблюдала за развязывавшимися обстоятельствами не самой мирной договорëнности. С одной стороны — тревога и страх не отпускали её ни на мгновение, и видеть детали таких сделок, о каких обычно не слышит никто вне дворца, было как наблюдать за гигантским пожарищем, лишь в нескольких шагах от всепожирающего пламени… С другой — самодовольное, злорадное ехидство еë почти распирало. Она, как никто хорошо знал, как плохо заканчиваются попытки манипуляции над Сёнг-Ил — для тех, кто такие проворачивает…

К тому же, Влодэк всегда еë невыносимо раздражал, лично – но по какой-то совершенно не связанной с его характером, другой, необъяснимой причине.

— Са’аземас, — без следа малейшей, от недавнего, тревоги, словно испытав от факта его ухода чистый катарсис, ответила Марико. Проводив посла с дочкой князя, женщина получила благодарность за приём и пару комплиментов. Но едва дворцовые стражи распахнули ворота, Влодэк неожиданно обернулся и жестом подозвал царицу к себе — на пару слов. — Господарыня Марико, Вам стоит быть аккуратнее с Вашей маленькой тайной. Не долог час, как это могут использовать против Вас. — О чëм это Вы?.. — Царица пошатнулась. — Вы — явно мастер своего дела, бесспорно. Но всë-таки я ничуть ни глупее Вас, и тем более, Вашего, если можно сказать, мужа. Вы слишком зазнаëтесь, если считаете, что никто этого не заметит. — Влодек, о чём ты? — княгиня попыталась вызнать суть разговора, но посол только шикнул на неё, сказав не лезть во «взрослые дела». — У нас не было этого разговора. Я ничего не знаю, Вы ничего не знаете. Вы явно не хотите иметь проблем со мной. Или, тем более, сëстрами. Не говоря уже о Синодальной епархии – за такие заявления. Раз уж наш Синод теперь под протекторатом, и с нашим присутствием – то там точно возникнут к Вам вопросы. Переписать Уставы у Вас не получится. — Конечно, господарыня, разумеется! Это лишь бесплатный и благодеятельный совет на будущее. Наследник — ещё юнец, без обучения или опыта, но потенциал его подозрительно огромен. Он попадëт в серьëзные проблемы, ежели не будет обладать пониманием происходящего. Вас, и Вашего сына, могут слишком легко использовать — и мы все понимаем, о чëм я. — Мы?.. Разговариваем только... — Алый Венец слышит каждого заблудшего во мгле Клипот, господарыня, – крайне зловеще процедил посол, с самой неестественной ухмылкой. —  Это… Моё дело, – нервно отведя взгляд на мгновение, царица перевела неожиданно сбившееся дыхание, – Спасибо за заботу. Полагаю, Вам не стоит более задерживаться — наверняка, отстанете от графика. Если Вы таким располагаете, разумеется. — Располагаю, Ваше Высокоблагородие — но, потрачу ещë немного времени… Грохот ворот, распахнувшихся настежь, в зал вдруг заструился морозный ветер. На полу появились ярко-алые следы. Некто, громко хлюпая вымоченными в крови невидимыми ногами, остановился аккурат возле посла Морхольче. — И, устраню для Вас одну проблему. Никогда не пренебрегайте защитой на матрице печатей-харуспиков, господарыня — прозорливые правонарушители часто их, как бы сказать, «выключают». Воспримите это, как знак моей доброй воли и желания не допустить никакого конфликта с Исёль-Утской державой, и всеми группами интереса, каких может это касаться. — Я не использую сангвиорегулы, – с едва примечательной, но видимой искрой страха в глазах, но и с куда более весомой злобой в голосе, тихо прорычала женщина, – Это методы Элкхтхкха, и одно их упоминание – прямая дорога под трибунал Инквизиции. Прекратите, любезно, делать вид, что Святые Писания Вас никак не касаются, пан Влодек. Трибунал Инквизиции – действует вне зависимости от страны, и обладает международными правами органов миграции и силовых структур. Напоминаю, Вам. Все находившиеся в зале, включая стражников — заметно занервничали. Все, кроме Влодека – что расплылся в самозабвенной, гордой ухмылке. Марико видела почти воочию зарево надменной, самодовольной злорадности в каждом сантиметре лица Серпенти. — Я ничего об этом не говорил. И мы с Вами попросту обсудили угрозу Элкхтхкха – которая довлеет над обоими из наших государств! Разве нет?.. — Са. И, как понимаю — я должна поблагодарить Вас за помощь? —  Irmullukisum tur. Judyta, czas wrócić. Czekamy już. — Fu-u, błoto! Nie nadepnij na to!.. Do widzenia! Передайте хороших пожеланий Байлонгу от меня! — Танна, — женщина остолбенела, в еë глазах — запредельный шок, — Ч-что ты сейчас сказал? Влодэк взглянул на неë в пол-оборота, и в его глазах проскочил знакомый Марико огонëк — пламя, пурпурная вспышка. Дьявольски-хитрый, но теперь, куда холоднее и спокойнее, взгляд Серпенти — как будто не его вовсе, будто лишь по воле судьбы оказался в его обладании. —  Многое меняется, Ваше Высокоблагородие — и в Ваших лучших интересах поспевать за этими переменами. Сказал – до скорой встречи, господарыня. Царь, после кропотливой работы с бумагами, получил очередную тревожащую депешу от стражи. По городу уже долгое время гулял слух — мол, царская семья прячет огромное продовольствие для себя. Проклиная весь белый свет — мужчина отправился за женой, с надеждой организовать побыстрее народный форум, и застал её на лестнице — куда более потерянную и беспокойную, чем обычно. — Марико, нужно обсудить кое-что. Я только что получил депешу, о… — Сарэ?... Сейчас? Женщина не знала, что делать. Государственные дела, разумеется, безотлагательны, но и Байлонгу явно нужна помощь, притом — немедленная. Что бы она не сделала, совесть будет грызть её в любом случае. — Йян’та, — Сёнг-Ил глубоко вздохнул, — Иди к нему. — Ма, 'эрр'на га… — Приходи в кабинет, когда сделаешь то, что хотела. Не задерживайся. — Икктарэ’мас да. —  И… Расскажи и мне уж, потом, в чём дело. Я его отец, в конце концов. И, переживаю за него ничуть не меньше твоего, рай-хэ. — Йян’та, арак-хэ. Обязательно, — тихо закрытая дверь, щелчок засова – женщина громко, устало вдохнула, — Поздно уже, в батеньку, играть, Сёнг-Ил. Где ты, блять, был, пять лет назад, со своими «переживаниями» ?.. – озлобленно прошипела Марико себе под нос, минуя очередной коридор, – Все Дайдаттсу одинаковые – пока не пнёшь, и хуй под носом не заметят. Вновь поднявшись по ступеням, царица подошла ко дверям покоев парня — аккуратный стук, и после, лишь тишина. Женщина, помедлив, встала на пороге — сын сидел в позе лотоса на постели, самозабвенно вглядываясь в пустую стену комнаты. — Не спишь, ракхэн-хэ? —Тригонкалвес, как и прежде, хранил молчание, — Байлонг? — Лэй'шы, мэй да, — в неестественной манере, пробубнил, едва слышно, принц. — Тебе нездоровится? — Ма, думаю, можно и так сказать. —  Сколько ты так уже сидишь? — Не знаю, не считал, — пусто ответил Байлонг, стиснув зубы, без намёка на единую эмоцию в голосе, — Что случилось? Женщина испытывала смешанные чувства — страх, обида, негодование, без единого предположения, что могло вовсе так подкосить парня. Она села на постель, положив руку на плечо принца. — Ты же помнишь, что ты всегда можешь рассказать мне всё – и не важно, что это? — Нет. Не могу. Байлонг вжался в собственные плечи, тело словно бы ощетинилось невидимыии иглами. Интуитивно ясно — беда, притом глубокая. И, что-то ещë, словно некий резонанс, отзвук чужой боли чрез собственное сопереживание — эхом отозвалось в глубинах души женщины. Слишком глубоко, чтобы даже частично понять причину. Но это было нечто… Чуждое ей. Другое…  Но слишком знакомое. — Почему, Байлонг? Поверь, ничего такого… — Я сказал, не могу!.. Пожалуйста, просто оставь меня в покое. П-прошу тебя. На ткань упала пара тяжёлых капель, всë тело парня терзала дрожь. Снова, этот необъяснимый резонанс. Будто звон стекла, стук цепей — неестественный, что-то, что не подчинялось женщине. И — шёпот, тихий, вкрадчивый, болезненно скоблящий разум каждым звуком, как затупленный нож.

—  Доколе, смрадный дол бесчестий злачных,

колодцы душ холодны кромки…

— Танна, что ты сейчас сказал? — Сарэ?... Ты о чём? Тригонкалвес посмотрел на неё с недоумением – затем, с уже закравшимся холодящим кровь страхом, в предчувствии чего-то противоестественного, чего-то мрачного, и оно словно бы задышало тяжко и хрипло ему у самого уха.

— ...Терзать цепями будут», — пеший странник,

иссëкший подле двух могил, невзрачных, тропы…

— Что это значит? … — У меня тот же вопрос, — приступ тревоги окончательно вырвал Байлонг из забытья, — Ты ведь молчала, верно? — Танна, ты его слышишь?! — царица едва не провопила во всю мочь, словно услышала нечто неописуемо чудовищное. — Мэй… Кто, «он»? — Умматта’зарэмас, ракхэн-хэ — мне нужно бежать, прямо сейчас…! Парень не успел и моргнуть — царицы и след простыл, так же внезапно, как она и пришла. Байлонг изо всех сил пытался дозваться до матери где-то на протяжении получаса – но, тщетно. Раздражение, разочарование и страх слились воедино и сковали тело юноши, почти что взаправду. — Мэй, блять, что это было вообще?!... Зачем ты вообще приходила, тогда?! Царица изо всех сил старалась не бежать, но ноги будто не слушались. Внезапный звон в ушах, скрежет неких незримых цепей — боль, словно зазубренным копьём, пронзила её тело, едва не заставив Тригонкалвес рухнуть ничком прямо посреди, к счастью Марико, пустующего коридора.

— ...В заутреню молил к ответу, едва сребрые двери,

Наотмашь отворил, во хвори тихий палисадник?…

— Заткнись, пидорас, Шикью тебя, дери!... – причитала женщина тихим, яростным шипением. Впопыхах, в панике, тысячи мыслей сливались воедино с чужими, нечеловеческими словами, своë смешивалось с чужим, реальность ускользала всë больше из поля зрения — щелчок, поворот, удар, щелчок, поворот, сейф открылся; кое-как не уронив бутылëк — Марико жадно проглотила его содержимое…

— Так пусть рокочет – вой во́ желчи, в огне,

И разыщет ключ от явлен, в сáнгвины волне –

Не глаз, но голос, к уху – с указом со ступеней Строгих,

И Милости, и пребудут клети — в строфы, в гордый стих!...

— С-сука… — она изнемождённо опёрлась о стену, переводя дыхание, — Алой Матери ради, надо быть внимательнее… После — направилась к кабинету, ожидая, что царь будет ждать её там по сей момент, занимаясь либо записями, как и всегда — либо просто терпеливо выжидая еë объявления. Она не ошиблась — постучав пару раз по старому дереву, женщина толкнула незапертую, на этот раз, дверь. — Марико, наконец-то… Всё уже под контролем, я полагаю? — Са, всё в пределах нормы. Обычные вещи для молодых. Он скоро придëт в себя, так или иначе. Ему просто нужен покой. Марико, по сути – отмахнулась, будто ничего не произошло. Никогда она прежде ему ничего не говорила о Байлонге — и начинать не собиралась. Единственный способ удержать шаткий мир и покой между этими двоими — ограничивать информацию, доходящую до ушей Сёнг-Ил. — Йян’та, раз ты так считаешь… — мужчина отвернулся в сторону на пару растянувшихся мгновений, оперевшись на ладонь, затем снова обернулся, будто бы думал, стоит ли говорить о чëм-то у него на уме, — Среди народа кто-то распускает слухи, порочащие честь Короны. Мужчина заметно помрачнел, стоило ему это произнести. Лицо женщины немедленно исказилось, выражение – смесь из жгучего гнева и прогорклого отвращения, но почему-то она смотрела так именно на Сёнг-Ил, а не просто отреагировала на эти его слова. — Кто смеет так выражаться в сторону нас?! — Неизвестно, но… — начал было Сёнг-Ил, но его жена прервала его, в странном, возбуждённом нетерпении. — Отправь Хван-Хавон на дело! — воскликнула она, тут же. — Ты уверена, что стоит посылать элитные отряды по таким мелочам? Мы же не отправляем солдат ловить крыс в подвалах, — царь едва заметно улыбнулся, поглядев на свою любимую не то сочувствующе, не то укоризненно. — Как ты можешь? Очернённая честь аукнется нам незамедлительно! — не унималась Марико, до гротеска эмоционально. — Всё может быть проще. Бесхитростно и открыто показать им наше равенство с ними — так мы получим доверие и уважение. — Сёнг-Ил, неужели ты думаешь, что это простое недовольство от больных животов? — ехидно ответила женщина, — Это провокация. Кто-то прислал к нам разжигателей конфликта, ради переворота. Так уже случалось, разве ты не помнишь? — Если люди поймут, что королевские ассассины скачут по крышам их домов, подстерегая цель, то мы тут же потеряем поддержку среди населения. Случай — Княжество Златолесское развалилось на сателлиты, феодалы при оружии и авторитете; разобрали всë, воспользовавшись моментом смуты. А всë оттого — что наместник князя потерял уважение народа, ибо его сочли кровожадным тираном. Вышло это – почему? Он очень любил использовать ассасинов по случаю и без. От них же и умер. — Ты утрируешь. Мы не избавимся от проблемы, пока те, кто распускает эти слухи, ходят по земле. Чтобы излечить болезнь, необходимо убить патоген. К тому же, Чиисаюми — это профессионалы, мастера тихого устранения целей. — Са-а… Думаю, что в твоих словах есть некоторая правда. Как старшему секретарю Мирового Совета — я оставляю решение за тобой, рай-хэ. — Я рада, что мы пришли к пониманию. Марико мягко улыбнулась. Ей не было большого дела до этой истории — она понимала, что Сёнг-Ил прав, до последнего слова, и поводов для таких серьëзных и радикальных мер нет. Но она слишком хорошо знала своего мужа — он рационален, логичен и радушен ровно до предела. Как только он осознает, что скудоумные батраки не способны понять его намерения, попросту не поверив — Сёнг-Ил немедленно начнëт искоренение всего, что она так долго пыталась сохранить, не дать сгореть в его гневе. Еë тщательные попытки хоть немного уберечь Исёль-Утцев от утери себя, едва их нераскрытый, природный дар начнëт бунтоваться против собственных же хозяев — полетят к Шикью, и она не успеет шевельнуть и пальцем — возгорят костры, взмоют виселицы и распятия над городом, над страной, Инквизиция будет вырезать каждого третьего, как наглого и неискупимого еретика. Природа Тригонкалвес, по крови — это сильнейший Дар от рождения, поскольку генофонд Исёль-Ута испокон веков оставался чистым от чужих генов, неизменным, что всегда и формировало сильнейшее и крупнейшее наследие чародеев, размером во всю историю расы Тригонкалвес. И, царица – слишком много лет изучала тауматургические науки, слишком много сил и стараний, пота и крови отдала на оттачивание каждого знания и навыка — чтобы дать еë мужу загубить целую расу и еë тысячелетия наследия, лишь по причине личных прихотей и принципов... Она как никто хорошо знала, что делал Сёнг-Ил до того, как стал царëм. Тхуан всегда неизмеримо гордился своим сыном — а она слишком подробно знала, каким «аморальным выродком» всегда был легендарный Избавитель… Как долго «этот ублюдок» пытался убить еë мать, Цучихимэ, напару с нынешним мужем — за то, что она когда-то укрыла двух «нежелательных» детей, сочтя были «угрозой» для власти Сёнг-Ил. Как бы много времени не прошло, царица никогда не забудет причины, почему она, еë мать, и их сëстры – так долго планировали прикончить Сёнг-Ил, и, так, чтобы они смогли насладиться каждой секундой его страданий, напомнив ему каждую, до последней, из причин на возмездие. Но всë изменило рождение Байлонга. Ради него — она и вышла на престол. Ради него — бросила свой Ковен и оставила попытки устроить переворот и уничтожить «фанатичного идиота», желавшего сжечь всë, что было «ересью». Еë сын и был причиной, почему она ещë понимала, ради чего всегда жила и ради чего предала идеалы и устои тех, кто стал ей когда-то «второй семьëй» …  

Впрочем, раз Umbrae Geo уже недавно высылал ассасинов во дворец, явно по душу Сёнг-Ил — они тоже еë не забыли. Даже, быть может, в чëм-то еë понимали.

Она всегда вспоминала с тоскливой ностальгией те прекрасные дни, как еë лучшая подруга была ещё жива — и с каким рвением она стремилась превзойти всех в Ковене, чтобы лично оторвать голову уроду, что поныне на троне Исёль-Ута, который хотел еë охомутать, из-за чего для них настал конец всему счастливому в жизни. Мияко и Марико — всегда были друг другу куда больше, чем обычные друзья, больше, чем семья. Связь, настолько сильная, что даже смерть не способна еë разрушить. Она никогда не забудет еë — ту прекрасную, сварливую ханжу, с Рода Дайддатсу, которая смогла разрушить вражду с Обороси, пусть и так ненадолго…

Марико, еë жертва — никогда не будет забыта. А жизнь Мияко – на то и была, уже давно, отдана в заклание.

***

Принц всё так же находился в покоях — взад-вперёд вдоль стен, периодически избивая лоб о ближайшую, в отчаянных попытках выбить из головы дурные мысли. Дожидаться возвращения матери уже бессмысленно, как он вскоре понял — и, он растворился в болезненной рефлексии. — Не знаю, что делать… Время идёт — но ни боль не ушла, ни решение не пришло. Парень выглянул в окно. Свет луны, как и прежде, огибал кривые ветви деревьев, оставляя длинные тени на стенах дворца. Сияние ночного светила располагало к размышлениям, долгим и глубоким. «Ночь — время философов, поэтов и пьяниц», — как писал один Исёль-Утский мастер пера. — Хотя… — он сел на подоконник; длинные пушистые уши невольно дергались от прохладного сумеречного ветра, — Проще всего будет просто найти его, да разобраться с ситуацией по факту… Блять, да какое мне дело, вообще?.. Это ведь даже не моя проблема! — парень возбуждённо мотал распушившивмся хвостом, иногда задевая ветки за окном, — Может, всë-таки пойти?.. Да не надо оно мне, поспать будет стократ полезнее, чем таким бредом заниматься, на ночь глядя… Совершенно неясные, мучительные эмоции рвали его плоть, душу и разум изнутри. Байлонг задумался — быть может, это ненадолго? А может, это затянется на годы? Его мысли снова и снова возвращались к этому пресловутому воспоминанию — губы гвардейца, грубо впивающиеся в его собственные, крепкая, сильная ладонь, обхватившая его за пояс, вторая, словно невзначай, медленно опускалась ниже, к ягодицам... Ощущение полной беспомощности и одновременно такой свободы в его властных объятиях, как сильно возбуждение и моментальное ощущение, невероятное желание секса, прямо сейчас, сносило юноше голову, и, вдруг — ничего, только грохот его доспехов где-то вдали. — Кхайбэ, да почему я, блять, об этом… Грх-х, сука четвероногая! Юноша катался по постели, умирая от жгучего стыда и неудовлетворëнного желания, которое так жестоко растоптали, и, вдруг — заметил свою эрекцию; член, твëрдый как камень, до тянущей боли в паху. И, стыд и озлобленность теперь почти наяву душили и терзали всë тело. — Ну какой сюрприз, право, — хтонически прорычал на все покои принц, — ляжь обратно!.. Не трави душу, — юноша избавился от одеяла, осматривая причину того, почему он никак не мог улечься спать; напряжение было непосильным, член был таким твёрдым, что начал болезненно ныть, — До того с умом расстался, что со своим хером разговаривать начал… — безысходно, самоиронизировал парень, — Великие Духи, дайте мне терпения!.. Чтоб этому, солдафону, его собственный не вырвать, блять. Дыхание юноши быстро стало сбивчивым, а сердце стучало так, словно вот-вот проломит грудную клетку. Он почти чувствовал, как Чи-Шань снова впивается в его губы своими — жадно, грубо. Срывает с него одежду, поспешно раздевается, тяжëлые, властные прикосновения к его груди, спускается всё ниже и ниже… Байлонг снова осмотрел себя и теперь пристыженно пытался избавиться от белых следов на шерсти — продолжая вовсю материть то себя, то Чи-Шаня, то всë, что вовсе попадëтся на глаза...

После долгих, упорных и остервенело злобных попыток оттереться и успокоиться — юноша отключился, упав навзничь на постель, мгновенно заснув.

***

— Он готов? — среди тьмы и мрака зазвучал голос. Он был наполнен могуществом, неясной силой; будто бы расслаивался на несколько других голосов; словно вместе с одним человеком одновременно говорят ещё несколько, и тем не менее, почему-то было понятно, что говорящий был только один.

— Да, вполне. Signa Inani расцветает в его душе, прямо как симпатичная красная розочка. Такая плодородная почва… Согрешил с такой уверенностью, а теперь стесняется — он, право, очарователен! — этот звучал иначе – звуки плясали, будто в вальсе, разлетаясь эхом; надменные нотки. Женский.

Этот язык не был известен юноше. Но по какой-то странной причине, он понимал его так, будто сам мог говорить на таком, будто всегда его знал.

— Так чего вы ждёте? Alea jacta est! — этот голос звенел, как стальной кинжал, слушать его было больно физически, будто тот звук буквально резал уши каждой произнесëнной буквой.

— Patientia. Ещё рано. Мы не решили, кому достанется сосуд. Слово последнее, за Терионом, — голос будто бы дрогнул, произнося имя.

Видимо, речь шла о чём-то, или о ком-то, кому все они беспрекословно подчинялись и кого боялись; но вот тот голос женский — явно принадлежал кому-то, кто скорее старательно терпел его, чем ужасался.

—  Баэл сказал, что сосуд отличный, и выдержит любого из нас, так что выбор у нас есть, весьма обширный, — игриво ответил женский голос.

— Не тебя, Тиамат, — отреагировал второй, металличный, — Tu est pars Essentia suae.

— Voluistis...?! Oh, malintellexa, ignosce — eram ut spinam tuam opprimerem. Absurdi, Nechmael, ante tubam trepidas. Et Bael — Clavis est, etiam?

— Silentia! Tempus narrabo… — загремел вдруг оглушительный сонм голосов Териона — Найдите себе занятие поинтереснее, чем точить лясы без пользы.

— Ego tibi, Terion, — отрапортовал Нехамаил.

— O, nun… Sordida turturilla, — процедила Тиамат, вложив показательно много явно давней, хоть и умело сдержанной, злобы.

Повисла тишина, вдруг – трудно дышать, что-то с силой сдавило горло Байлонга, и хватка становилась всё крепче, поднимая парня над землёй. — Не смей подслушивать, lutulentus creatura.

Вспышка цветных пятен — цунами пламени кричало, визжало, рычало, оборочашивалось в чудовищ, в глаза, в хохот, плач, проклятия и стенания…

     

***

Комнату освещал яркий свет солнца — утро. Принц лежал в позе эмбриона на постели, в холодном поту — очнувшись от собственного вопля. Покрывало и подушки — на полу, шея почему-то адски болела. Приложив пальцы к болезненному месту, Тригонкалвес понял — кровь, по шее, рваная рана из ниоткуда. Желание двигаться, даже дышать — поглотил животный, панический страх. — Господарь, что случилось?! Я слышал крик… — слуга, едва не снеся дверь с петель — влетел в комнату, и застыл на месте с отвисшей челюстью, с неописуемым шоком в глазах, — Святые Духи, что с Вами?.. У вас кровотечение! Йесод попытался помочь принцу встать. Спустя пару минут отчаянного сопротивления он всё же поставил его на ноги — и сумел кое-как, наспех, перевязать и обработать рану тем немногим, что было в небольшой сумке у него за спиной. Байлонг уже и забыл, зачем эта сумка вообще была нужна, и видел он её нечасто. — Кровотечение умеренное — а вот рана меня тревожит. Рваная, со следами от ожогов чем-то металлическим… Что случилось, господарь? — Кошмар, ночной… Да и всë. — Ночной кошмар, господарь?.. — он молчал довольно долго, будто собирая силы на ответ, неумело строя удивлённое лицо; затем, убежал ненадолго куда-то за дверь, невесть зачем — вернувшись почти тут же, — Но это ведь всего лишь сон, — мужчина попытался изобразить улыбку, – А рана – настоящая. Вы ходили во сне? Было очевидно, что Байлонг что-то скрывает.  И, осознавая, как глупо такое оправдание звучит, принц решился на более-менее полноценное объяснение. — Ты не понимаешь, — парень начал приходить в себя, — Это… Не знаю, что это было. Но точно не просто сон. Я слышал голоса, которые… — И что, с голосами? Чьи? Где Вы их слышали? — прервал юношу Йесод канонадой вопросов в самой настырной манере, будто пытаясь допросить. Было очевидно, что вопрос интересовал его настолько сильно, что он терял выдержку – или наоборот, какая-то иная, прежде незнакомая сторона профдеформации Йесод показывала себя принцу впервые. Но вот реальная причина такого интереса, и тем более, такой переменившейся манеры речи — для Байлонга, оставались под вопросом. — Дай сказать, прошу. Сложно… Объяснить. Такое не приснится. Я увер~ Чис’са!.. Принц невзначай посмотрел на свои ноги — шерсть стала белоснежно белой, мерцающий багрянец неестественных, необъяснимых узоров, даже орнаментов, будто кто-то разрисовал его хной, пока тот спал. Слуга поморщился, но реагировать на ругань не стал. — Я никогда не слышал ничего подобного. Они не могли принадлежать моему воображению. Они источали силу, я… Не знаю, как это называть. В этот момент, в комнату – будто из ниоткуда, в покои почти что влетела Марико. Острый, как помешанный, взгляд по сторонам, на сына – она пришла в ужас и чуть было не осела на пол. И вдруг – будто "остыла" с солидным усилием воли, и, резко схватив старика за рукав, остервенело задекламировала невесть о чëм, как будто принца в этой комнате никогда и не было. Весь этот необъяснимый "спектакль" – произошëл всего за секунд тридцать. — Йесод, что тут происходит? — тут же затараторила женщина, — Мы же договорились не использовать формулы удалëнного обращения без самых крайних случаев — ты хоть понимаешь, насколько это, блять, чревато, когда мой муж, мать его покойся — инквизиторский Прелат, ещë и Мастер-Ведьмолов с регалиями?!... Мужчина постоял с минуту, почесал лоб — и бессловесно указал в сторону юноши. — Достаточно крайний случай, Ваше Высокоблагородие? — почти ехидно, процедил Йесод. — Что это всë значит?.. — принц всë быстрее терял терпение, и чувство реальности следом, — Мне хоть что-нибудь, блять, объяснят, сегодня?!... Я всë ещë тут сижу! — Сейчас ты должен слушать меня очень внимательно. Я расскажу тебе несколько очень важных вещей, — женщина аккуратно, словно бы опасливо, села рядом с парнем – и тихо принялась декламировать, — когда-то давно, очень давно, когда все народы жили, как племена, был уникальный порядок вещей, — начала царица, — Кхайбэ-Цусима начали ходить по земле. Они были и раньше, просто не открывали себя нам. — Мэй-хэ, эту легенду даже груднички знают. — Вот и слушай, твою мать, и не перебивай, — Байлонг старательно подавлял истерические смешки, пока женщина продолжала монолог, — Кто-то был добр к нам, кто-то правил через тиранию. Вторых было больше, к сожалению. Некоторые даровали достойным свою суть. Так появились Чон-таи — полубоги, имевшие достаточно силы, чтобы сокрушить развращённых властью Кхайбэ. — В книгах пишут немного иное, — парень потёр подбородок. — Чтобы все забыли, как это было на самом деле, и никогда не повторяли, — тут же раздражëнно ответила женщина, — Суть смертных свела с ума Кхайбэ, слившихся с Чон-таи, равно как их самих – и, начались катастрофы. Тогда, самые могучие маги старых народов объединили усилия и создали ритуал, способный запечатать Кхайбэ, ослабить их. И печать должна была передаваться по наследству. — Погоди, ты хочешь сказать… — Я — потомок очень древнего рода чародеев. Я несу эту печать. Да, я — одна из Чон-таи. — Кхайбэ йо… Я… Мне нужно подумать над этим. — Я не закончила. Иногда, печать ломается. И тот, у кого печать сломана или скоро будет, породит на свет дитя, есть вероятность, что он будет нести частицу Кхайбэ — Ли’ен, или Аккум. Короче говоря — один из Аккум сделает тебя своим сосудом. — Но ты же из Дайддатсу, со'ннан'ка?... У них нет чародеев, даже. — Моя сестра. Я — нет. — А зачем ты...? Танна, ну нет, блять — не говори мне, что...? — Байлонг, я родила тебя. Я приняла судьбу своей сестры, а вместе с этим, её имя. Моё имя — Мияко ‘ар’Обороси, Чон-Таи но Аккум. Твой отец… Любил Марико. И когда она погибла, его рассудок пострадал. Он уверен в том, что я — это она. Я уже давным-давно свыклась с таким положением вещей. Так Провидение наказало меня за убийство, пусть и случайное... За слабость. — Сар-р~ А-ан'ара экка да но?... Эр'на ва мимитта'окксай э дан'най мо, мада к'акуриёо н'са! — Байлонг, эккуру но ли'ен'ка эцукки-кара. — Ли'ен'ка?!... — женщина не успела и открыть рот, как полный ярости пассаж Байлонга уже зазвенел на все покои, — Ты заявляешь мне, что мой отец — душевно больной инквизитор, который спутал тебя с другой женщиной, которую ты грохнула, а ты — полубог, несущий какую-то тëмную тварь, и я должен буду стать таким же. И ты, блять, имеешь ебучую наглость говорить мне успокоиться?!... — Байлонг... — Сëнгил'а чи'хонн но караэ-дэ со а'ннай, н'та эккуру г'са! Царица с размаху врезала ладонью парню пощёчину - отзвук шлепка разлетелся с эхом по покоям. — Байлонг, Кхайбэ йо, я твоя мать! Не смей себя так вести!.. — Какого хуя, мэй – только один вопрос? Какого хуя ты вообще делала, всë это время?.. — Тебе язык углём прижечь? — царица упёрла руки в бока, — Прекрати ругаться, немедленно. — Мэт’та омойтта — но я не буду сейчас выбирать выражения, даже не проси. Я… Скажи, что это не серьёзно? — парень невольно поднялся с места, с пустым взглядом и выражением лица, где смешались страх и надежда, что это лишь затянувшаяся шутка, — Не могло же всё быть так, это же… Нереально. Это… Б-бред! — Я сказала тебе правду. И у меня ещё есть, что нужно рассказать и обсудить. Ты несёшь Метку, а значит, ты не получишь моего Кхайбэ. — Погоди, ты не передашь метку Кхайбэ, и… И что тогда? — Это значит, что, если я умру, он выйдет на волю — быть может, он сотворит ещë больше дерьма на свете. — Погоди, я же тогда… — Я не прошу прощения. Я даже не хочу, чтобы ты прощал меня — я этого не заслуживаю. Я столько не сказала, и всë случилось… Т-так сильно невовремя… В комнате повисло молчание. Гнетущая, тяжёлая тишина, полная лишь безысходным, отчаянным гулом сердец двоих. — И кто будет у меня? — Метка подобна маяку. Она притянет Кхайбэ-Аккум. Но какого — нам не дано знать. — Что будет, если я умру? —  Он спустится на землю, и, возможно, уничтожит треть планеты. Десятую часть, если удастся его остановить… Если это будет Кхайбэ посредственной силы, конечно… — А если сильнее? — Байлонг, не стоит думать об этом… — Если сильнее?! — В худшем случае… — лицо царицы стало мрачным, как небо перед грозой — она отвернулась, — Все будут мертвы. Парень захрипел – без слов, но словно бы за раз высказав так целую речь, о чём-то малопонятном, слишком тяжёлом. Лицо словно окаменело, пустое, бесчувственное, и глаза — полные сверкающей ярости. Всего лишь за одно мгновение, к экзистенциальному ужасу Мияко — стал точной копией своего отца. — Должен быть другой способ. — Нет. Другого — нет. — Ты лжёшь, и даже не пытаешься это скрыть. Не может быть, чтобы мы были единственными, кто попадал в такую ситуацию. — Байлонг, я не позволю! — женщина вскочила, с лицом, в котором смешались гнев и ужас. — Я знал. Говори. — Я не собираюсь говорить тебе этого — потому что ты, дебил маленький, можешь согласиться! — Значит, я просто себя прикончу. И, так, спасу всех. — Не делай этого, блять! Твоя душа исчезнет в небытие — это путь в один конец! Ты нихуя не понимаешь о чëм говоришь, придурошный! Мияко ударилась в слëзы, не в состоянии более сдерживать шторм из болезненных чувств. Но Байлонг был уже непреклонен в своей слепой ярости. — Ты ведь сама собираешься это сделать, не так ли? Я слишком хорошо знаю, что ты себя, блять, принёсешь в жертву – ради блага всех. — Байлонг, это – не…! — Скажи мне, блять, что ты собиралась, тогда, с этим делать, а?! Просвети меня, блять, недалёкую недоросль, о, герой человечества!... В глазах Байлонг горела злоба, боль, страх, обида, непонимание и замешательство. Он смотрел на мать, ожидая ответа — но он уже знал, что всë понял верно. — Байлонг, прошу, не надо… Азарземасу. Тригонкалвес уткнулась лбом в колени сына. Её тело содрогалось в истерике, слёзы текли ручьём. — Мэйшен-хэ, прекрати. Прости, я… Я не буду. Обещаю, что не буду. — Ты лжёшь мне, ч-чтобы успокоить. — Нет, я правда не буду. — Ракхэн-хэ мо н'ка ни торай'е хи’ина, — царица поднялась с коленей и пристально посмотрела в глаза принца, и вдруг – стиснула его крепких объятьях, — Байлонг, пообещай мне, что ты будешь жить. Чжу’ун тэта фэй-са? — А обязательно всë настолько серь~ Взгляд матери, вспыхнувший одновременно и болью, и злостью — тут же заставил парня умолкнуть. — Тише ты, тише, это шутка!... Тэта чжинн-сэ'осс, мэйшэн-хэ. — Прекрасный шутник, блядь такая… Йян’та, — женщина вдруг вытянула из-под одеяний странное украшение, покоившееся у неё до того на груди; небольшой шарообразный рубиновый флакон с золотым обрамлением; внутри — серебристая жидкость, похожая на чистую, жидкую ртуть, — Там — состав, который тебе понадобится, как только твой Кхайбэ-Аккум пробудится полностью. Применяй с умом. Байлонг пришëл в себя, более-менее примирившись с вереницей тяжких фактов и невразумительных объяснений, и — тут же посыпались вопросы. — А на кой ты решила занять место сестры? Это я до сих пор понять не могу. — Я… Не уверена. Скажу так — это теперь мой долг. А живу я — ради тебя, ракхэн-хэ, в первую очередь. А потом уже, во вторую — ради нашего царства. И, разумеется, кто-то должен научить тебя жить с Кхайбэ, и понимать себя так же, как и их. — Са. Это уже твоё дело – я лезть не стану. Я ничего не знаю о твоём прошлом – как выяснилось. Повисла тишина. Царица рассказала всё, что хотела — и принц всё ещë старательно переваривал невообразимое изобилие информации… — Микемас'йо!… — Байлонг, я ведь так и не выяснила, вчера, что именно тебя тревожило. Я уверена, что теперь уж тебе точно нечего бояться. Учитывая, что я тебе только что рассказала. — Ма-а… — Парень вздрогнул и едва ли не сразу зарделся в лице  в лице, аки созревающий томат, — А можно — не выяснять? — Вопрос, очень сильно ударившего тебе по мозгу либидо, я права? Лицо Тригонкалвес тут же всполыхнуло алым ещё ярче — казалось, что будто бы вот-вот задымится. Мияко захихикала, будто вернувшись в детство, и словно это был глуповатый разговор о симпатичных парнишках в строго женской компании… Тригонкалвес упал лицом в ближайшую подушку, в попытках заглушить истерические вопли. Женщина в ответ заливисто расхохоталась — правда, не менее истерически, и отчасти, почему-то болезненно. — Я угадала — о, Кхайбэ, всё всегда с тобой так просто… И кто же этот мужчина, удостоившийся твоего внимания? — Байлонг, не мучай постельное бельё! Расскажи же. — Есть… Ма-а, проблема, небольшая… — Йян'та, я попытаюсь угадать. Для начала, я его знаю? — Онн'ма-а, скорее всего...? — Н'дэ? Йян’та… Где я могла его видеть вместе с тобой? — Военн-йе софр-ннье… — тут же отвёл глаза в сторону и торопливо пробормотал он. — Сарэ? Байлонг, я не хочу из тебя больше ничего вытаскивать. — Военное собрание! — Ты оху~ Кхм, я хотела сказать — ты в своём уме? Там же одни старики были… Я так и знала, что не ошиблась. Са, почему именно Чи-Шань, из в-всех… Кто мог, на свете, п-присутствовать?.. Почему?.. — Мияко отчеканила одно это слово так резко, что оно будто бы превратилось в острый кинжал и воткнулось парню в ухо. — Ма-а, о'нда, там такое дело было… — Байлонг ‘ар’Обороси – немедленно, сказал, в чëм там «дело было». — Он п-просто меня взасос поцеловал, а мне понравилось — всë! — дëрнувшись со страху, протараторил Тригонкалвес. — Ма-а… Вот как... — веко Мияко болезненно дёрнулось – пара секунд тишины, которые звучали громче, чем все разборки до этого, вместе взятые, Йесод, пошли за писарем. Кое-кого надо отправить на эшафот. — Мэй, да не надо! — парень слетел с постели. — Я повешу этого обрыдлого педераста лично. — Ин'нда йо, 'аземасу!... — Господарыня, вы звали? Умоляющий взгляд сына всё-таки заставил женщину успокоиться...

По большей части, чудом.

— Йесод – вольно, ты свободен, пока что… Но не уходи далеко. Йян’та – почему, он это сделал?... — Эту часть истории я не могу рассказать… Ма-а, грубо говоря — я облегчил многолетний груз на его душе. Мияко разговаривала в манере уже минимально напоминающей человеческую, от кипящей ярости. — Со'о да, со'о да... Ты отсосал ему, или что? Какой, именно, с-с-сука, груз, ты помог ему облегчить? Он просраться не мог — ты ему промывание сделал? — Мэй, нет, Кхайбэ йо – я не отсасывал ему, и не промывал ничего! Хватит! — Йян’та'тан – я спокойна и холодна, аки лесной ручеёк… — Я вижу!.. — Рот закрой. Са, господин Чи-Шань — быть может, не совсем плох, если взвесить все «за» и «против» … Он тебе очень... Н-нр-р-равится?.. — в глазах царицы тогда собралась неимоверная концентрация желания услышать отрицательный ответ, и настолько, что уже глаза Байлонга начали слезиться. — Ма-а, са’нда йо… — 'Ас-с, тогда – кто я такая, чтобы стоять на пути любви, как нынче говорят… — Мияко пыталась сказать это спокойно и по-родительски мудро, но сломавшийся от нараставшей истерики голос тут же выдал её реальное состояние, — Может, я и делаю огромную глупость… А я однозначно делаю р-р-редкостную хуету сейчас – и мне надо перестать материться, я подаю плохой пример… Но, раз ты этого так хочешь — то я только поддержу тебя, так или иначе. — Только вот, я боюсь, что сам Чи-Шань будет меня избегать… — в забытьи пробормотал Байлонг, – Он наверняка боится, что его с позором выгонят из гвардии. — Не зря… — Женщина осеклась и прокашлялась, — Миминэнна, а как насчёт встречи с ним? Вы сможете спокойно поговорить наедине. Разъяснить всё. А потом, я его повешу. Или просто кастрирую – а лучше, оскоплю. Но сначала, загоню нематоды ему в… — Мэйшен-хэ, без казней, 'аземасу… — тут же прервал её полёт садистской фантазии сын, ощущая, как уже его собственное веко начало непозволительно сильно подёргиваться. — Да я пошутила же, — крайне зловещий смешок, и последовавшая на мгновение улыбка неисправимого маньяка, явно шли вразрез с еë словами, — Я могу побеседовать с ним предварительно, — Сейчас и напишу ему. А зачем тянуть? Жизнь коротка… — женщина вдруг многозначительно подняла палец вверх, будто толкая великую речь перед демосом, несмотря на то что «демос», в лице одного принца, от таких ораторских перипетий хотел повеситься на эшафоте сам, заместо своего ненаглядного, — Его – в особенности. Нет, действительно, чего ждать? — Тебе обязательно делать всё это настолько неловким?.. —  А тебе, обязательно было, влюбиться в трëхметрового похотливого долбоëба без капли мозга?! — Н-но я не в-выбирал...! — Байлонг молниеносно слился воедино с постельным бельëм — только нос торчал из-под одеяла. — Если он хоть чихнëт в твою сторону неправильно, я выберу за него — способ, как ему подохнуть – в тот же момент, и без колебаний, и в какой выгребной яме зарыть его богомерзкую тушу, и я хочу, чтобы он это знал, как заутреню к Кхайбэ-Цусима. Я не хочу, чтобы ты попал в беду из-за кого-либо, и в особенности — из-за этого придурка, солдатского. Если ты действительно этого хочешь — я помогу, чем смогу… Я просто не хочу повторения того, что было с тобой в прошлом, — Зловещий мрак в глазах женщины, казалось, поглощал свет вокруг, — Это было больно для всех нас, Байлонг. И если мне снова потребуется кого-то… Убрать, то я сделаю это, не колеблясь. Ты — мой любимый, единственный сын, в конце концов. — Я… он глубоко помрачнел на пару мгновений, стыд и боль сковали каждую клетку тела — принц полностью понимал, к чему отсылалась мать; едва наваждение ушло — он лишь прозаично вздохнул, и кисловато улыбнулся, — Действительно понимаю твою реакцию, мэйшен-хэ. Но я действительно этого хочу. По-другому — не быть. — Да будет так, ракхэн-хэ. Пара направилась в ближайший кабинет. Вооружившись пером, женщина окунула его в чернильницу и приступила к сочинению письма — и, спустя пару минут, всë было готово. Аккуратно свëрнутое письмо — в конверт, под сургучную печать, и женщине теперь лишь оставалось дождаться гонца. Принц был измучан тревогой, и очередной бег стремглав в неизвестность точно не обещал чего-то сколь немного однозначно благого – но теперь хотел сказать кое-что. Это мало что значило. Ничего не меняло. Но Байлонг чувствовал духовную необходимость в этом простом, может и вовсе глупом, жесте – парень подошёл чуть ближе к матери и положил голову ей на плечо. Кое-как попытался улыбнуться, хоть и лицо в итоге выглядело кислее, чем лимон. — Я, очевидно, пожалею обо всём этом, но… Спасибо. — Н'эм'мас, — женщина улыбнулась, — Не волнуйся, всё будет замечательно. На тебя столько свалилось из-за меня… 'Эр'ннаг'ум'ас... Я правда пыталась быть хорошей матерью, но… — 'Га'к'емас да, всё нормально. Я не зол на тебя… Да и не был. На душе юноши стало легче, и теперь – небольшая, почти что целомудренная улыбка, полностью искренняя. — Дайки-нэ пхэт’тай — Кхайбэ-кара джи-сэ, оккорэ са. Переживём… Не подкидыш, хотя бы.

***

Байлонг был долгое время предан самому себе. Он скрупулёзно размышлял даже не о своей скоропостижной влюблённости, о другом — истории, абсолютно безумной истории своей матери. Он верил ей, видел каждую перемену в её выражении лица от каждого слова и его собственной реакции, будучи уверенным — такое не сымитируешь… Но что-то… Не ладилось. Подозрения закрались в голову Байлонг, и долго крутили извилины мозга его — то так, то эдак… — Она скрывает много больше. Стыдится рассказать, явно, — размышлял Байлонг, – Как же хочется узнать хоть чуть-чуть, блять, больше…

***

Через час-полтора — письмо уже лежало на рабочем столе главы городской стражи. Тот заметно нервничал, почему-то не решаясь его открыть – его предчувствие, отточенное годами военного дела, твердило о чëм-то очень опасном, смертоносном – но крайне многообещающем... Пересилив себя, Чи-Шань снял сургучную печать — и его лицо кривилось сильнее с каждой новой строчкой. — Это может быть что угодно, почему я боюсь только одного?.. К чему это?.. Не нравится мне… — Та'а-ло – там...! — Хуем по губам! Отомодари со скоростью молнии дернулся и взлетел с места, с размаху врезав по столу, — Хаккатэро да, вас, сука, стучать не учили?! — он быстро утих и плавно занял прежнее место, — Что там у тебя? — Стражники дерутся, — мямлил молодой парень, ему едва ли стукнуло шестнадцать, — Мужчина взглянул на него, пристально, на пару мгновений – и тяжело вздохнул, — Уже полчаса. — Да пусть хоть под хвост дерутся – милые бранятся, тешатся. Ма-а, ты новобранец? —  Са, та’а-ло, — виновато повис в глубоком поклоне молодой призывник, – Не могу их разнять, и в казарме, по этой же причине, бардак, та'а-ло. — Мэй-хак, понабрали, блять, дегенератов... Са. Сейчас все по ебучке получат, — разобравшись с дебоширами, на что ушло не больше минут пяти — мужчина сразу отправился во дворец, пытаясь не думать о подкашивающихся ногах и коме в горле, не дававшем даже вздохнуть, — Раньше начнём — быстрее кончим… Но что-то не по себе мне.

***

Царица встретила гвардейца на входе. Никто не задавал вопросов — каждый во дворце знал, что связываться с Марико — ужасная идея, которая, в лучшем случае, будет стоить работы. — Мать-Земля да проложит Вам дорогу, Ваше Высокоблагородие — по какому вопросу Вы меня вызвали? — Отец-Небо да осветит путь. Я — по поводу одной деликатной проблемы, появившейся недавно. Хочу обсудить её без лишнего шума... Ничего тебе лично не угрожает. Подожди здесь, — женщина загадочном указала на дверь, ведущую на шпиль. — Йян’та, В-ваше Высокоблагородие… — мужчина стремительно бледнел, утопая в тревожных мыслях, — «Они узнали про сестру — меня казнят, прямо тут... Демохи’сса, убьют, либо ещë чего, похуже» …